Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Глава 26

К полудню деревня уже захлебнулась в суете.

Крики, мычание, топот, плач детей, ругань мужиков, лай собак – всё слилось в один липкий, изматывающий шум. Зоря переходила от двора к двору, раздавала указания, смешивала отвар, щупала пульс у скотины, ругалась, заставляла таскать воду и уголь, но внутри всё сильнее крепло одно: здесь она только затыкает дыры. Источник – не здесь.

Источник там. В низине. У реки.

Она вышла со двора Савки, вытерла руки о передник и резко повернулась к Степану, который всё ещё крутился поблизости, не в силах решить – помогать ей или просто ходить следом от ужаса.

– Мне нужна дорога к нижнему лугу.

Он опешил.

– Сейчас?

– Нет, через три дня, когда всё передохнет окончательно.

– Зоряна… – Он сглотнул. – Может, не надо туда одной?

Она посмотрела на него устало.

– Очень хорошо, что ты догадался об этом только сейчас.

– Так я ж…

– Если боишься – не ходи.

Степан замялся, оглянулся на дома, на дым над крышами, на свой двор где-то дальше по улице. Страх в нём боролся с совестью недолго.

– Я до края доведу, – буркнул он. – Дальше уж сама.

– И на том спасибо.

Они пошли за околицу.

Чем дальше оставались дома, тем тише становилось. Крики и возня деревни уходили назад, растворялись. Под ногами снова появилась трава, потом узкая колея, потом сырая тропа между кустами. Солнце всё ещё стояло высоко, но здесь, ближе к реке, воздух был другой – тяжёлый, влажный, с болотной сладковатой тухлинкой, едва уловимой, но неприятной.

Степан шёл молча и всё чаще оглядывался.

– Здесь, – сказал он наконец, остановившись у старой ивы. – Дальше луг и спуск к воде. Наши там пасли.

Зоря кивнула.

– Иди назад.

– А ты?

– Я потом.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Только перекрестился, причём быстро, неловко, словно стыдился самого жеста, и заторопился прочь.

Зоря осталась одна. Ветер шевелил высокую траву. Где-то стрекотал кузнечик. И больше – ничего.

Ни птиц. Ни обычного речного шума. Ни того живого лесного гомона, к которому она привыкла.

Тишина здесь была нехорошая. Зоря медленно пошла вниз.

Нижний луг выглядел почти обманчиво спокойно. Сочная трава, клочья тумана в низинках, блеск воды между камышами. Если не знать, что с утра здесь побывало стадо, а к полудню скот начал валиться в хлевах, можно было бы решить, что место как место.

Но Зоря знала. Она присела на корточки у водопоя, коснулась земли.

Сырая. Липкая. Пахла илом и чем-то ещё. Не гнилью. Не просто тиной. Чем-то старым, как залежавшаяся в подполье вода, в которую много лет никто не заглядывал.

Она провела пальцами по траве, поднесла к лицу, понюхала. Да. След был. Тонкий. Почти стёршийся. Но чужой этой земле.

Зоря выпрямилась и посмотрела на реку.

Вода шла медленно, тёмная, с белёсой рябью у берега. Камыши стояли почти неподвижно. На поверхности плавали редкие жёлтые листья, хотя до осени было ещё далеко. У самой кромки виднелась узкая полоска грязи, будто воду недавно взбаламутили и она не успела отстояться.

– Покажись, – тихо сказала Зоря.

Никто не ответил. Она прикрыла глаза. Прислушалась не ушами – тем, что в ней было старше слов. Тем, что бабка звала «слухом под кожу». И почти сразу это почувствовала.

Под лугом. Под водой. Под корнями ила. Не живое. Но и не мёртвое до конца. Как заноза, давно ушедшая в плоть земли и вдруг начавшая гноиться. Зоря медленно втянула воздух. После Мирона здесь что-то сдвинулось.

Не он сам, нет. Не его смерть как таковая. А то, что смерть случилась именно здесь – на дурном месте, у старой воды, где и без того было тонко. Что-то разбудило низину, растревожило. И теперь мерзость поднималась не на людей – пока нет, – а на всё, что брало воду и траву у берега.

Она шагнула ближе. И в этот момент вода у камышей едва заметно шевельнулась. Не от ветра. Как будто кто-то прошёл под самой поверхностью.

Зоря замерла. Шевеление прекратилось. Она не отступила. Только медленно развязала мешочек на поясе, достала щепоть соли, сухую полынь и маленький чёрный камень, гладкий, тёплый от тела.

– Ну конечно, – пробормотала она. – Не могло всё кончиться просто.

Соль она сыпанула полукругом себе под ноги. Полынь растёрла в ладони, бросила на воду. Камень зажала в кулаке.

– Леший здесь ни при чём, – сказала она уже громче, больше себе, чем кому-то ещё. – И водяной, похоже, тоже. Значит, что-то старое. Или привязанное.

Снова шевельнулась вода. Теперь дальше. Словно обходя её по дуге. Зоря смотрела не мигая.

– Я тебя чувствую, – тихо сказала она. – И если ты думаешь, что будешь жрать их скот, пока люди молчат и крестятся, то у меня для тебя плохая новость.

Ответом стал холод. Не ветер. Не речная сырость. Именно холод – сухой, внутренний, прошедший вдоль позвоночника. Кто-то слушал. Кто-то был здесь.

Она медленно опустилась на одно колено, коснулась чёрным камнем земли и шёпотом произнесла несколько слов – старых, колючих, без молитвенной мягкости. Не просьба даже. Зов. Метка. Напоминание, что она не просто баба с травами, а та, кто имеет право говорить с тьмой не с испугом, а по делу.

Воздух будто сгустился. Камыши впереди дрогнули разом. И тогда из воды поднялось лицо.

Не полностью. Не как живое существо выходит на берег. Скорее – проступило.

Бледное. Женское. С расплывающимися чертами, будто слепленное из речной мути и утопленных воспоминаний. Волосы тянулись по воде чёрными нитями. Глаза были слишком тёмными, без блеска, без живого дна.

Зоря не вздрогнула. Только медленно сжала камень сильнее.

– Ты, – сказала она.

Лицо на воде не шевельнулось, но вокруг него пошли мелкие круги.

– Мирона взяла ты?

Вода тихо плюнула пузырём. Не ответ. Но признание достаточно ясное. Зоря скривилась.

– Голодная, значит.

Лицо будто улыбнулось. От этого движения по поверхности побежала тонкая маслянистая дрожь.

– На людей не лезешь пока. Только на их хозяйство. Проверяешь, сколько можешь взять.

В камышах что-то тихо захлюпало. Зоря посмотрела прямо в тёмные глаза.

– Назад уйдёшь.

Тишина. Потом по воде разошлось ещё одно кольцо. И в голове у неё – не ушами, а где-то глубже – словно прошелестело: нет. Очень тихо. Почти беззвучно. Но ясно. Зоря почувствовала, как под ногтями холодеют пальцы. Вот, значит, как. Это была уже не просто поднявшаяся дурная сила. Оно научилось держаться. Цепляться. Отвечать.

Она медленно встала.

– Ладно, – сказала почти спокойно. – Значит, по-хорошему не хочешь.

Лицо на воде не исчезало.

Смотрело. Ждало.

Зоря снова оглядела луг, воду, камыши, низкие корни ивы, чёрную полосу ила. Одной ей сейчас не вычистить это место. Можно поставить преграду, ослабить, связать, отсечь скот от воды. Но чтобы выдрать такую дрянь с корнем, понадобится ночь, сила, помощь леса… и, возможно, кровь.

При этой мысли она зло выдохнула.

– Как же вы все мне надоели, – сказала она реке.

Словно в ответ за спиной хрустнула ветка. Зоря резко обернулась. Никого. Только ветер чуть качнул высокую траву. Но ощущение чужого присутствия осталось. Не речного. Живого. Она сузила глаза.

– Если это ты, Яр, – сказала в пустоту, – то я тебя потом сама утоплю.

Тишина. Ни ответа, ни движения.

Зоря ещё секунду всматривалась в край луга, потом снова посмотрела на воду. Лицо уже исчезло. Только круги ещё расходились по чёрной поверхности, медленно, лениво, будто насмехаясь. Она убрала камень обратно в мешочек и начала отходить от берега – не спиной, не теряя воды из виду.

Сделав шагов десять, остановилась и быстро, чётко набросала мелом на ближайшем валуне знак отсечения. Потом второй – на старом корне ивы. Между ними рассыпала соль и сухой зверобой.

Пока хватит. Не решит. Но задержит. Когда Зоря наконец поднялась обратно к тропе, лицо её было бледным и злым. Теперь она знала точно: это не болезнь, не порча в привычном смысле, и не просто дурная вода. У реки проснулось нечто, что уже попробовало человеческую смерть и теперь тянулось дальше. А значит, следующая беда – только вопрос времени.

Глава 27

Дом встретил её теплом, тишиной и запахом сушёной мяты.

После деревенского гама, после людского страха, после тяжёлого духа больного скота и речной низины это почти ударило в грудь. Здесь всё было слишком обычным: печь, на столе стояла миска с недоеденной кашей, у окна сохли пучки трав, а из-за занавески тянуло знакомым, своим полумраком.

И от этого Зоре вдруг стало ещё хуже.

Потому что теперь нужно было войти, закрыть за собой дверь и сделать вид, будто всё поправимо.Она стряхнула с подола дорожную пыль, сняла плащ и только тогда поняла, как сильно устали плечи. Как будто не сумку с травами весь день таскала, а весь чужой страх сразу.

Дверь тихо скрипнула. Кузьма, сидевший на подоконнике с куском хлеба в лапках, обернулся первым.

– Ну? – спросил он и тут же вытянул мордочку. – Ой.

В этом «ой» было столько понимания, что Зоря раздражённо нахмурилась.

– Даже не начинай.

– Я ещё не начал.

– Вот и не надо.

Она прошла к столу, поставила сумку, начала развязывать мешочки и выкладывать на стол всё подряд: полынь, мел, тряпицы, соль, нож, пустую склянку, моток чёрной нитки. Руки работали сами, быстро, почти зло.

За спиной тихо скрипнула лавка.

Яр поднялся не сразу – видно, всё ещё берег бок, – но теперь стоял у стены, опираясь ладонью о край стола и глядя на неё тем самым взглядом, от которого невозможно было укрыться за обычным “всё в порядке”.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего нового.

– Врёшь.

– Очень ободряюще, спасибо.

Кузьма уже слез с окна и теперь стоял посреди горницы, насторожённый, взъерошенный.

– Скот?

– Часть уже не вытащить, – коротко ответила Зоря.

Домовой прижал уши.

– А люди?

– Пока нет.

– “Пока”?! – пискнул Кузьма.

Она резко повернулась к нему.

– Если ты сейчас опять начнёшь бегать кругами и хвататься за сердце, я тебя в кадку посажу.

– Я не бегаю кругами, – оскорбился он. – Я выражаю трезвую тревогу.

– Ты выражаешь её слишком громко.

– А ты слишком спокойно, – неожиданно вставил Яр.

Зоря замерла. Медленно подняла голову. Он стоял в нескольких шагах, бледный, ещё не до конца оправившийся, и всё равно смотрел так, будто видел сейчас не её лицо, а то, что она пытается за ним спрятать.

– Я спокойна, – сказала она.

– Нет.

– Яр.

– Зоря.

Кузьма переводил взгляд с одного на другого, будто зритель на ярмарке, который одновременно боится и очень хочет, чтобы драка началась. Зоря медленно выдохнула.

– Хорошо. Не спокойна. Доволен?

– Нет. Потому что ты опять собираешься разбираться одна.

Она резко отвернулась и с грохотом поставила на стол банку с солью.

– С чего ты взял?

– С того, что у тебя такой вид.

– Очень полезное объяснение.

– И с того, что ты уже третий раз берёшь не те травы, – спокойно добавил Яр. – У тебя в руке зверобой, а ты тянешься за болотником.

Зоря посмотрела на свои руки. И правда. Тихо выругалась. Кузьма осторожно кашлянул.

– Я бы сейчас влез с умным замечанием, но у вас и без меня хорошо получается.

– Помолчи, – одновременно сказали они.

Домовой обиделся так искренне, будто его ударили по душе, и демонстративно сел на сундук.

Зоря стиснула пальцами край стола.

В голове всё ещё стояла река.

Чёрная вода.

Женское лицо.

Тихое “нет” в ответ на её приказ.

И это было куда хуже, чем она хотела признать даже себе.

– В низине не просто дурная вода, – сказала она наконец. – Там... привязка. Что-то поднялось после смерти Мирона. Или зацепилось за неё. Или проснулось – пока не знаю.

Кузьма тихо ойкнул. Яр не шевельнулся.

– Ты видела это?

– Да.

– Что именно?

Она замолчала на миг. Потом ответила:

– Лицо на воде. Женское. Не живое. И не до конца мёртвое.

В доме стало тихо. Даже печь будто затихла, прислушиваясь. Кузьма первым нарушил молчание, но уже без обычной суеты:

– Это плохо.

– Спасибо, Кузьма, – устало сказала Зоря. – Без тебя бы не поняла.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Она прошлась по комнате, потом обратно. Остановилась у окна. Снаружи уже начинало темнеть – медленно, ещё не вечер, но свет стал мягче, гуще. До ночи оставалось не так много.

Слишком мало.

– Я поставила отсечку, – сказала Зоря, больше глядя в окно, чем на них. – На время хватит. Скот, может, перестанет падать сразу. Или почти сразу. Но это не решит дело.

– Почему? – спросил Яр.

Она повернулась.

– Потому что оно не ушло. Только отступило. А если так, значит, будет искать другой путь. И если не через скот, то через людей.

Кузьма на сундуке издал тонкий, жалобный звук и быстро перекрестился сразу всеми доступными способами.

– Нет. Нет-нет. Мне это совсем не нравится. Пусть идёт в другое место. В болото. В соседнюю деревню. В дальний лес. Куда угодно.

– Очень мудро, – буркнула Зоря. – Осталось только уговорить.

Яр сделал шаг вперёд. Чуть медленный, осторожный – рана ещё тянула, но в голосе уже была знакомая твёрдость.

– Что нужно, чтобы её убрать?

Она посмотрела на него слишком резко.

– Ничего, что тебя касается.

– Это не ответ.

– Зато правдивый.

– Зоря.

– Нет.

Это “нет” прозвучало сразу – жёстко, так, будто они уже начали спор, которого она ещё не слышала, но знала наизусть. Яр чуть прищурился.

– Ты даже не дослушала.

– А мне не нужно дослушивать. Я знаю, что ты скажешь.

– И что же?

– Что пойдёшь со мной.

Кузьма ахнул, как будто это была не догадка, а оглашение смертного приговора. Яр помолчал секунду.

– Правильно знаешь.

Зоря коротко, без веселья усмехнулась.

– Нет.

– Да.

– Ты еле на ногах стоишь.

– Уже лучше.

– Ты сегодня утром кашу не мог удержать нормально.

– Это было до обеда.

– Яр!

– Что?

– Ты ранен.

– А ты устала.

– Это не одно и то же.

– Поэтому я и должен идти.

Она уставилась на него так, будто решала, чем именно его ударить – словом, банкой с солью или собственными руками.

– Нет, – сказала ещё раз, тише, но опаснее. – Не должен.

– Я не отпущу тебя туда одну.

– А я не спрашиваю разрешения.

– И я тоже.

Кузьма застонал и сполз с сундука.

– О боги. Началось. Сейчас они друг друга съедят, а потом мне одному останется дом чинить.

Зоря даже не посмотрела в его сторону.

– Это не драка с человеком и не медведь, Яр. Это вода. Привязка. Нечисть, которая уже попробовала смерть и держится за низину. Ты ей ничего не сделаешь силой.

– А ты сделаешь?

– Да.

Он приподнял бровь.

– Одна?

Она стиснула зубы. Потому что это был честный вопрос. И самый неприятный.

– Сделаю то, что смогу, – ответила Зоря.

– Вот именно.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. И Кузьма внезапно очень тихо сказал:

– Ты боишься.

Зоря не шевельнулась.

– Кузьма...

– Нет, правда. – Домовой смотрел на неё снизу вверх, удивительно серьёзно для себя. – Ты боишься не за себя. За него.

Она резко обернулась.

– Не говори ерунды.

Кузьма ткнул лапкой в сторону Яра.

– Тогда почему ты на него злишься сильнее, чем на утопленную мерзость в реке?

Вопрос повис в тишине. Зоря открыла рот. Закрыла. Потому что ответ был слишком простым. И потому особенно невыносимым. Яр не отвёл взгляда.

– Я всё равно пойду, – сказал он тихо.

Она сжала кулаки.

– Только попробуй.

– Попробую.

– Яр...

– Я уже один раз не удержал тебя от беды. Хватит.

Это прозвучало без крика. И именно поэтому ударило сильнее. Зоря отвернулась к столу, будто внезапно нашла там дело важнее. Схватила нож, положила. Взяла мешочек с полынью. Потом банку с солью. Потом снова нож.

Пальцы дрожали.

Совсем чуть-чуть.

Но дрожали.

Яр подошёл ближе. Не вплотную. Остановился на расстоянии одного шага.

– Посмотри на меня, – сказал он.

– Нет.

– Зоря.

– Я сказала нет.

Он помолчал. Потом очень спокойно произнёс:

– Если ты сегодня уйдёшь одна, я всё равно пойду следом. Даже если придётся ползти.

Кузьма тихо присвистнул. А Зоря медленно подняла голову. И на этот раз в её взгляде было уже не раздражение. Чистый страх.

– Ты совсем идиот? – спросила она едва слышно.

– Возможно.

– Ты можешь там умереть.

– А ты – нет?

Она шагнула к нему резко, сама не заметив как. Остановилась так близко, что пришлось задрать голову.

– Я знаю, что делаю.

– А я знаю, что ты не всесильна.

– Мне не нужна нянька.

– Я и не нянька.

– Тогда кто?

Он посмотрел на неё долго. Так долго, что у неё внутри болезненно сжалось всё сразу.

– Тот, кто не хочет снова видеть твою кровь на своих руках, – сказал Яр тихо. – И не хочет, чтобы ты видела мою.

У Зори перехватило дыхание. Кузьма шумно шмыгнул носом и вдруг очень деликатно отвернулся к печи, будто внезапно решил, что кое-какие слова лучше не слушать в упор. В горнице стало слишком тесно. Слишком тихо.

– Ты не понимаешь, – сказала Зоря уже без злости. – Если обряд сорвётся, меня может потянуть в воду. Сбить. Переломать круг. Ударить через голос, через память, через страх. А ты сейчас даже не в полной силе.

– Значит, буду в той, что есть.

– Яр...

– Нет, – теперь уже он перебил её. – Ты не всегда должна идти туда одна.

Она смотрела на него и понимала, что это бесполезно.

Не потому, что он сильнее. Не потому, что она не сумеет его запереть или обмануть. А потому, что он сказал правду. Он и правда пойдёт следом. Даже если рана разойдётся. Даже если ноги подломятся.

Даже если она запрёт дверь. И от этой мысли вместо облегчения ей стало только страшнее.

– Ненавижу тебя, – пробормотала она.

– Врёшь.

– Иногда – нет.

Он едва заметно усмехнулся. Только уголком губ. И именно это почему-то окончательно её добило. Зоря резко отвернулась, провела ладонью по лицу и сказала в пустоту:

– Мне нужны соль, чёрные свечи, лён, полынь, зверобой, нож, миска, верёвка и что-нибудь из Мироновых вещей. Лучше рубаха. Если вдова не сожгла.

Кузьма оживился мгновенно.

– Это... это ты сейчас что, согласилась?

– Я ещё не согласилась, – отрезала Зоря. – Я просто вслух думаю.

– Очень подозрительные мысли, – пробормотал домовой, уже шустро слезая с сундука. – Но ладно. Что делаем мне?

Она быстро начала собирать нужное на столе.

– Свечи достанешь из нижнего ларя. Те, что в холсте. И не трогай красные.

– Почему?

– Потому что они не для тебя.

– Вот вечно всё интересное не для меня...

– Кузьма.

– Уже бегу!

Он юркнул к ларю. Яр всё ещё стоял рядом, и Зоря чувствовала это почти кожей. Не смотрела на него.

Но чувствовала.

– Ты не победил, – сказала она тихо.

– Знаю.

– Не думай, что я смирилась.

– Не думаю.

– И если в дороге тебе станет хуже, я привяжу тебя к ближайшей сосне.

– Романтично.

Она наконец посмотрела на него – так убийственно, как только умела.

– Попробуй ещё пошутить, и я проверю, сколько крови нужно, чтобы тебя обратно в постель уложить.

– Понял.

– Не понял.

– Но стараюсь.

Несмотря ни на что, у неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Яр это увидел.

И, конечно, ничего не сказал.

За окном тем временем окончательно стемнело. В стекле уже отражалась изба – тёплая, живая, с дрожащим светом лучины и тремя упрямыми существами внутри, которые собирались ночью лезть к реке спорить с тем, что давно не принадлежало живым.

Кузьма вытащил свечи, запутался в холсте, выругался, распутался и торжественно выложил добычу на стол.

– Всё, – объявил он. – Я готов паниковать дальше по делу.

Зоря кивнула, проверяя мешочки.

– Хорошо. Тогда паникуй тихо.

Она потянулась за чёрной нитью. За ножом. За солью. И в этот миг Яр, который якобы сидел в стороне и больше не спорил, вдруг сказал очень спокойно:

– Даже не думай уйти без меня.

Зоря медленно замерла. Не оборачиваясь. Потому что именно это она и собиралась сделать.

Конечно собиралась. И он это понял.

Кузьма перевёл взгляд с неё на Яра и трагически прошептал:

– Ой, как всё плохо и прекрасно одновременно.

Глава 28

В доме быстро стало тесно от приготовления.

Не потому, что места вдруг стало меньше, – просто вся горница наполнилась делом, тревогой и запахами, от которых даже Кузьма начал чихать с таким видом, будто его лично оскорбили магией. На столе лежали чёрные свечи, моток льняной нити, нож, мел, мешочки с солью и травами, маленькая глиняная миска, кусок серого холста, спички, два пузырька с настойкой и старый тёмный камень, который Зоря то и дело брала в руку, будто проверяя, на месте ли он.

Сумерки за окном сгустились окончательно.

Теперь в стёклах отражалась только изба: жёлтый свет лучин, тени по стенам и сама Зоря – быстрая, сосредоточенная, с собранными в тугую косу волосами и лицом, которое чем дальше шёл вечер, тем меньше походило на человечески обычное. Не страшное. Просто слишком спокойное.

Такое спокойствие всегда значило одно: внутри у неё всё уже решено.

Кузьма сидел посреди стола, обхватив лапками маленький мешочек, и следил за происходящим с видом старого полководца, которого забыли предупредить, что он участвует не в военном совете, а в собственном кошмаре.

– Напомни мне ещё раз, – сказал он, глядя, как Зоря заворачивает нож в чистую ткань, – зачем вам туда идти ночью, когда вся нечисть именно ночью и любит распускаться?

– Потому что днём она прячется глубже, – ответила Зоря, не отвлекаясь. – Ночью грань тоньше. Легче выманить.

– Вот! – Кузьма взвился. – Ты сама слышишь, как это звучит? “Ночью грань тоньше”! Нормальные люди после таких слов ложатся спать лицом к стенке и никуда не ходят!

– Я не нормальный человек, – сухо сказала Зоря.

– А я, между прочим, очень даже нормальный домовой и потому имею право страдать за всех.

Он драматично сложил лапки на груди. Яр, сидевший у стены и затягивавший пояс поверх чистой рубахи, поднял на него глаза.

– Это у тебя получается лучше всего.

– Не завидуй.

– Даже не думал.

Зоря обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как Яр слишком быстро выпрямился и едва заметно поморщился.

Её лицо сразу стало холоднее.

– Сядь.

– Я стою.

– Ненадолго, если продолжишь делать вид, что всё в порядке.

– У меня всё в порядке.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что, будь он чуть крупнее, мог бы упасть навзничь.

– Ой, началось.

Зоря подошла к Яру, остановилась перед ним и скрестила руки на груди.

– Подними рубаху.

Он помолчал.

– Сейчас?

– Нет, на Пасху. Подними.

Кузьма мигом подскочил и уселся на край лавки поудобнее.

– Я ничего не пропущу, – заявил он. – Это уже не дом, а представление за мои же нервы.

Яр нехотя приподнял край рубахи. Зоря сразу увидела: повязка на боку пока держалась, но кожа вокруг раны снова налилась тёмным, а сам он держался на упрямстве и желании не уступать – больше ни на чём. Она вздохнула сквозь зубы.

– Я так и знала.

– Что именно?

– Что ты опять напряжён, как дубовый кол.

– Очень обидное сравнение.

– Потерпишь.

Она взяла со стола новую полоску ткани, пузырёк с мазью и присела рядом.

– Рубаху выше.

– Зоря...

– Молчи.

Он послушался. Кузьма подпёр щёку лапкой и мечтательно сказал:

– А ведь совсем недавно вы ещё просто ругались. Как быстро растут отношения в условиях повышенной смертности.

– Кузьма, – не поднимая головы, произнесла Зоря, – выйди в сени и подумай о своём поведении.

– Не могу. У меня здесь сюжет.

Она размазала мазь по краям раны. Яр коротко вдохнул и сжал зубы.

– Больно? – спросила она, хотя и так видела.

– Нет.

– Врёшь.

– Не очень.

– Врёшь.

Кузьма немедленно поддакнул:

– Врёт. Я с утра на него смотрю, он весь из себя “крепкий мужик”, а сам, когда думает, что никто не видит, морщится так, будто у него душа в ребре застряла.

– Ты невозможен, – пробормотал Яр.

– Я полезен, – гордо поправил домовой. – Это разные вещи.

Зоря закончила перевязку и затянула ткань крепче, чем утром. Яр зашипел сквозь зубы.

– Вот теперь хорошо, – сказала она.

– Издеваешься.

– Лечу.

– Очень похоже.

Она подняла глаза на его лицо – бледное, упрямое, усталое – и на секунду задержалась дольше, чем собиралась.

Слишком близко. Слишком тихо. Слишком ясно стало видно, что он и правда пойдёт, даже если придётся держаться за неё весь путь. Зоря отвела взгляд первой.

– Если станет хуже в дороге, скажешь сразу.

– Хорошо.

– Не “хорошо”, а скажешь.

– Скажу.

– И без глупостей.

– Это не ко мне.

Кузьма хрюкнул от смеха.

– Ещё как к тебе.

Зоря выпрямилась, убрала мазь и отошла к столу.

– Теперь слушайте оба, – сказала она. – Если всё пойдёт нормально, я поставлю круг, вызову эту дрянь к границе и попытаюсь отсечь её от воды и луга. Не выгнать совсем – на это сил не хватит, – а хотя бы связать и запереть на месте.

– А если не нормально? – спросил Кузьма уже без шутки.

Она замолчала на миг.

– Тогда будет хуже.

– Очень обнадёживает, – жалобно сказал домовой.

– Я не для обнадёживания.

Яр медленно поднялся с лавки – на этот раз аккуратнее, и Зоря это оценила хотя бы тем, что не приказала ему немедленно лечь обратно.

– Что от меня нужно? – спросил он.

Она посмотрела на него. И впервые за весь вечер ответила без колкости.

– Не лезть в круг. Что бы ни увидел. Что бы ни услышал. Если она начнёт говорить – не слушать. Если полезет в голову – держаться за что-нибудь живое и настоящее. За землю. За боль. За меня, если придётся. Но не отвечать ей.

Яр чуть кивнул.

– Она может говорить со мной отдельно?

– Может. Может показывать что угодно. Людей. Память. Страхи. То, чего нет. Или то, что было и до сих пор болит. Ей нужно не напугать, а расшатать. Вытянуть из тебя шаг туда, куда не надо.

– Понял.

– И если я скажу уходить – уйдёшь.

Он сразу посмотрел на неё иначе.

– Нет.

Зоря закрыла глаза. Кузьма тяжело вздохнул.

– Ну конечно. Было бы слишком просто.

– Яр...

– Если ты потеряешь сознание, тебя вытаскивать кто будет? Твой характер?

– Мой круг.

– Который может сломаться.

– Я не собираюсь его ломать.

– А она собирается.

Это прозвучало слишком спокойно. Слишком разумно. Зоря сжала край стола и промолчала. Кузьма вдруг спрыгнул на пол и засуетился у ларя.

– Так, всё. Раз вы оба одинаково упрямые, я, как единственный здравый ум в доме, требую меры предосторожности.

– Это сейчас страшно прозвучало, – заметил Яр.

– И правильно. – Домовой вытащил что-то из-под старого полотенца и с торжеством положил на стол. – Вот.

Это оказался маленький мешочек, сшитый из грубой ткани и перетянутый красной ниткой. Зоря нахмурилась.

– Кузьма...

– Даже не начинай, – перебил он неожиданно твёрдо. – Я знаю, что это не чудо-спасение и не от большой беды. Но тут домовая зола, печной уголёк, клочок твоего старого передника и яблочная косточка с Спаса. На дорогу хватит. Отведёт лишний глаз. Может, хоть немного.

Он протянул мешочек Яру. Тот не сразу взял.

– Ты серьёзно?

– Представь себе, да. Я, между прочим, тоже умею быть полезным не только ртом.

Яр взял мешочек осторожно, как что-то важное.

– Спасибо.

Кузьма сразу отвернулся.

– Не благодари. Я просто не хочу, чтобы тебя утащили. Потом хозяйка будет по дому ходить, как покусанная, а мне с этим жить.

Зоря смотрела на домового несколько секунд, а потом тихо сказала:

– И мне дай второй.

Кузьма вскинулся.

– Ага! Я сделал ещё один. Я предусмотрительный и прекрасный. Но ты этого не ценила.

– Дай сюда, пока я ценить не передумала.

Он радостно сунул ей второй мешочек – поменьше, с той же красной ниткой. Зоря положила его в карман юбки и коротко кивнула.

– Ладно. Теперь правда всё.

Снаружи ночь окончательно вступила в силу. За окнами было уже не просто темно – густо, глубоко, по-летнему. В такой темноте деревья кажутся выше, вода – ближе, а любой шорох будто имеет собственную волю. Кузьма вдруг засуетился ещё сильнее прежнего.

– Может, всё-таки не пойдёте? – спросил он с неожиданной надеждой. – Может, до утра подождёт? Может, оно само раскается? Может...

– Нет, – сказала Зоря.

– Я обязан был попробовать, – обречённо вздохнул домовой.

Она накинула плащ, повязала на пояс нож, засунула в сумку свечи, соль и травы. Потом на мгновение замерла, оглядывая дом так, будто проверяла, всё ли на месте. Яр уже тоже был готов. Тёмная рубаха. Пояс. Нож на всякий случай – бесполезный против воды, но всё же привычный. На запястье – красная нитка Кузьминого мешочка. Он выглядел слишком собранным для человека, который ещё вчера лежал без сил. И именно это снова тревожило Зорю сильнее всего.

– Если по дороге станет плохо, – начала она.

– Скажу.

– Если закружится голова...

– Скажу.

– Если...

– Зоря.

Она замолчала. Он подошёл ближе – не касаясь, просто вставая напротив.

– Я не мальчик, которого ты тащишь за ухо от омутов.

– Очень жаль. С мальчишками иногда проще.

– Не сомневаюсь.

Несколько секунд они молчали. Потом он тихо добавил:

– Я не подведу тебя там.

И это было сказано так просто, без позы, без желания впечатлить, что Зоря вдруг почувствовала укол почти болезненной нежности. Она отвела глаза.

– Постарайся.

– Уже.

Кузьма громко всхлипнул. Они оба обернулись. Домовой стоял посреди горницы, утирая нос краем передничка с таким страданием, будто их провожали не к реке, а сразу на тот свет.

– Не могу, – заявил он дрожащим голосом. – Не могу спокойно смотреть, как вы вдвоём идёте делать что-то безумное и, что хуже всего, красивое. У меня душа слабая.

– Кузьма, – устало сказала Зоря, – перестань реветь.

– Я не реву! Я влажно переживаю!

Яр хмыкнул. Кузьма тут же ткнул в него лапкой.

– А ты не смей там геройствовать. Один раз уже достаточно. У нас больше запасных медведей нет.

– Постараюсь, – серьёзно ответил Яр.

– И ты тоже, – Кузьма повернулся к Зоре. – Не лезь туда глубже, чем надо. Не спорь с водой дольше необходимого. И если почувствуешь, что не тянешь, – уходи. Поняла?

Зоря мягко, почти удивлённо посмотрела на него.

– Поняла.

Домовой шумно выдохнул и махнул лапкой.

– Всё. Идите уже. Пока я не передумал и не запер вас в подполе.

Они вышли из дома вдвоём. Ночь сразу обняла их прохладой.

После тёплой избы воздух показался влажным и острым. Пахло мокрой травой, тиной, яблонями и далёкой рекой. Над двором висела тёмная синева, густая, с редкими звёздами между облаками. Где-то в кустах звякнул сверчок. Дальше, за огородами, стоял лес – чёрный, внимательный.

Зоря закрыла дверь, и изнутри сразу послышалось, как Кузьма возится с засовом.

– Он нас правда запрёт, если вернёмся поздно, – заметил Яр.

– Только если сочтёт, что недостаточно настрадался.

Они пошли по тропе от дома. Сначала молча.

Под ногами шуршала трава, иногда хрустела сухая ветка. Тень от деревьев ложилась поперёк тропинки тёмными полосами. Чем дальше они отходили от дома, тем ощутимее становилась вода – не запахом даже, а присутствием. Как будто впереди лежало не просто место, а чьё-то недоброе внимание. Зоря шла быстро, но не так стремительно, как одна. И, наверное, именно это выдавало её больше всего. Потому что она прислушивалась теперь не только к ночи. К нему тоже. Слышала его шаг. Его дыхание. То, как он иногда чуть тяжелее переставляет ногу, когда бок всё-таки напоминает о себе. Через какое-то время Яр тихо спросил:

– Ты правда хотела уйти без меня?

Зоря не сразу ответила.

– Да.

– Почему?

Она фыркнула без веселья.

– Серьёзно спрашиваешь?

– Да.

– Потому что ты ранен. Потому что это опасно. Потому что я знаю, что делаю, а ты – нет. Потому что если бы что-то пошло не так, я бы лучше сама тонула, чем смотрела, как тебя туда тянет.