Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23

К вечеру дом снова стал тихим.

Не тревожно тихим, как в те ночи, когда беда ещё не случилась, но уже ходит рядом, а спокойно – по-домашнему. Печь ровно дышала теплом, на столе остывал отвар, за окном медленно густели сумерки. После дождя воздух был особенно чистым: пахло мокрой травой, яблоневой корой, сырой землёй и чем-то сладким, летним, будто лес всё ещё тянулся следом за ними до самого крыльца.

Кузьма после ужина внезапно объявил себя смертельно уставшим от чужих ран, чувств и общего напряжения и удалился на печь с видом великомученика.

– Не шумите, – велел он, устраиваясь в углу среди одеял. – Я хочу умереть спокойно и желательно во сне.

– Не выйдет, – сказала Зоря, убирая со стола. – Ты слишком болтлив для тихой смерти.

– Вот никакого сочувствия, – проворчал домовой и через минуту уже сопел так, будто всю жизнь только и делал, что тяжело трудился.

Яр сидел на лавке у стены.

Днём он всё-таки снова уснул после еды и отвара, проспал несколько часов и проснулся уже на закате. Лицо у него теперь было живее, хотя слабость всё ещё держалась в плечах, в медленных движениях, в том, как осторожно он менял положение, чтобы не тревожить бок.

Зоря это замечала всё время, даже когда старалась не смотреть.

Она вытерла последнюю миску, поставила кувшин на место и, не оборачиваясь, сказала:

– Если опять попробуешь ночью встать без меня, я тебя привяжу.

– Чем? – спросил Яр.

– Всем, что под руку попадётся.

– Звучит не так страшно, как ты хотела.

Зоря фыркнула и наконец повернулась к нему.

Сумеречный свет из окна ложился ему на лицо – на скулу, на шею, на спутанные волосы. Он выглядел слишком спокойно для человека, который днём превращался в медведя и едва не истёк кровью в лесу.

Это почему-то раздражало.

И успокаивало.

Она подошла ближе, взяла со стола чашку с остывшим отваром и протянула ему.

– Пей.

– Опять горькое?

– А ты надеялся на мёд?

– После утренней каши я вообще уже ничему не удивлюсь.

– Очень жаль. Я как раз рассчитывала на твоё страдание.

Он взял чашку, но не стал пить сразу. Только смотрел на неё поверх края.

Зоря почувствовала это и тут же насторожилась.

– Что?

– Ты весь день от меня убегаешь.

Она моргнула.

– Никуда я не убегаю.

– Нет?

– Нет.

– Тогда почему ты всё время занята чем угодно, лишь бы не сидеть рядом?

Зоря уже открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь колким, но поняла, что он прав.

После утреннего разговора, после того, как он взял её за руку, после той недосказанной фразы, оборванной Кузьмой, она и правда весь день находила себе дела. Перебирала травы. Мыла посуду два раза. Выходила во двор смотреть на забор, который и без того никуда не делся. Даже пол подмела там, где было и так чисто.

– Я была занята, – сказала она наконец.

– Угу.

– Что значит «угу»?

– То и значит.

Она скрестила руки на груди.

– Ты сегодня какой-то особенно самоуверенный для человека, который утром не мог донести себя до двери.

– Может, у меня открылось второе дыхание.

– Скорее третья глупость.

Он усмехнулся, но от чашки всё ещё не отрывался.

– Сядь, – сказал он вдруг.

Зоря прищурилась.

– Это приказ?

– Просьба.

Она постояла секунду.

Потом всё-таки села на край лавки. Не слишком близко. И не слишком далеко.

Между ними оставалось ровно столько места, чтобы оба могли делать вид, будто это ничего не значит.

За окном тихо шуршали листья. На печи сопел Кузьма. В доме пахло мятой и дымом.

Яр поставил чашку рядом и посмотрел на неё прямо.

– Утром мне не дали договорить.

– Смотря кто, – пробормотала Зоря.

– Твой домовой.

– Он не мой. Он сам по себе бедствие.

– Всё равно.

Он помолчал.

Зоря чувствовала, как у неё внутри снова собирается то самое странное напряжение – тёплое и тревожное одновременно. Захотелось встать. Или сказать что-нибудь злое. Или хотя бы напомнить ему, что он ранен и ему нельзя волноваться.

Ничего из этого она не сделала.

– Ты спросила, что бы мне было жаль, если бы я тогда умер, – сказал Яр.

Она медленно кивнула.

– Да.

– Я не успел бы сказать, что ты стала мне дороже, чем должна была.

Зоря не шевельнулась.

Только пальцы у неё медленно сжались на складке юбки.

Яр говорил негромко. Без красивых слов. Без того, чем люди обычно смягчают правду, когда боятся её спугнуть.

– Я не собирался, – продолжил он. – Когда пришёл сюда, думал только, как пережить этот год, не привязаться ни к дому, ни к тебе, ни к чему. Мне так проще всегда было. Пришёл – ушёл. Не остался – не потерял.

Он коротко усмехнулся.

– Не вышло.

Зоря слушала, не поднимая глаз.

Потому что если бы подняла, пришлось бы отвечать не только словами.

– Ты злишь меня, – сказал Яр. – Постоянно. Командуешь. Смотришь так, будто насквозь видишь. Всё время пытаешься делать вид, что тебе никто не нужен. И всё равно...

Он замолчал.

Зоря наконец посмотрела на него.

– И всё равно? – тихо спросила она.

Он выдержал её взгляд.

– И всё равно я всё время думаю о тебе.

В доме стало так тихо, что она услышала, как у Кузьмы на печи что-то скрипнуло под боком.

Будто сам дом осторожно повернулся и стал слушать.

Зоря открыла рот.

Закрыла.

Потом всё-таки сказала – хрипловато, не так уверенно, как хотела:

– Ты очень не вовремя решил быть честным.

– Знаю.

– И я не просила тебя...

– Знаю.

– И это всё очень неудобно.

– Да.

На последнем слове она всё-таки нервно усмехнулась.

– Почему ты со всем соглашаешься? Это раздражает.

– Потому что ты права.

– Не делай так.

– Как?

– Не смотри на меня так спокойно, когда говоришь такие вещи.

Он чуть склонил голову.

– А как мне смотреть?

Она беспомощно качнула головой.

– Не знаю.

И в этом «не знаю» было больше правды, чем в любом её прежнем упрямстве.

Яр медленно, очень медленно поднял руку. Не торопясь, давая ей время отпрянуть, оттолкнуть, отвести взгляд.

Зоря не отстранилась.

Тогда он коснулся кончиками пальцев её щеки.

У неё внутри всё дрогнуло так сильно, что пришлось задержать дыхание.

Его ладонь была тёплой. Немного шершавой. Очень осторожной – не как у человека, который привык брать, а как у того, кто до сих пор не до конца верит, что ему позволят.

– Я не хочу уходить, – сказал он тихо.

Зоря закрыла глаза на секунду.

Это было то, чего она боялась услышать.

И, наверное, хотела сильнее всего.

– Ты не можешь сейчас говорить такое, – прошептала она. – Ты ранен, у тебя жар, ты после превращения, ты...

– Я это думал и раньше.

Она открыла глаза.

Он всё ещё смотрел на неё так же прямо, так же спокойно.

Без нажима.

Без игры.

Просто правдой.

– Зоря, – сказал Яр, – я не умею красиво. Но если уж говорить как есть – я остался бы не потому, что должен. А потому, что хочу быть рядом с тобой.

У неё в горле стало тесно.

Слишком много всего разом.

Страх.

Радость.

Недоверие к собственной радости.

И то тихое, опасное счастье, которое она слишком давно не подпускала к себе близко.

– Ты сам не знаешь, о чём говоришь, – сказала она почти шёпотом.

– Знаю.

– Нет. Ты... – Она нервно облизнула губы. – Ты просто сейчас здесь, в доме, тебе тепло, тебя лечат, о тебе заботятся. Это не то же самое.

– Может быть, – согласился он. – Но я жил и в холоде, и один, и без заботы. И знаю разницу.

От этого ответа ей стало совсем нечем защищаться.

Она усмехнулась – слабо, обречённо.

– Ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи.

– Вру. Это случайно выходит.

Зоря всё-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Яр заметил.

Конечно, заметил.

И, наверное, именно это дало ему смелость. Потому что в следующую секунду он чуть подался ближе.

Не резко.

Не требовательно.

Только настолько, чтобы она поняла.

Зоря замерла.

Сердце у неё застучало так громко, что, казалось, сейчас разбудит Кузьму.

– Если скажешь нет, – тихо произнёс Яр, – я остановлюсь.

Она смотрела на него и понимала, что всё ещё может отвернуться.

Сказать что-нибудь колкое.

Вспомнить про рану.

Про год.

Про страх.

Про то, что ведьмам нельзя так глупо доверяться тому, кто пришёл из ниоткуда.

Но вместо этого сама подалась к нему навстречу.

Совсем немного.

И этого оказалось достаточно.

Он поцеловал её осторожно.

Так, будто и правда боялся спугнуть.

Тёпло.

Мягко.

Почти неверяще.

У Зори на мгновение исчезли все мысли.

Остался только этот тихий, короткий поцелуй.

Тепло его ладони у щеки.

Запах трав, дыма и чего-то лесного, живого.

И чувство, будто мир вдруг стал одновременно и страшнее, и правильнее.

Когда он отстранился, между ними осталось всего несколько пальцев воздуха.

Оба молчали.

Потом Зоря выдохнула:

– Ну всё.

Яр моргнул.

– Что – всё?

– Теперь ты точно невыносим.

Он усмехнулся – почти счастливо.

– А до этого был терпим?

– Нет. Но теперь особенно.

Она хотела встать, но он успел коснуться её пальцев.

Не удерживая – просто спрашивая.

Зоря посмотрела вниз, на его руку, потом снова на него.

И вместо того чтобы уйти, пересела ближе.

Так, что плечо её коснулось его плеча.

Они сидели молча, в тёплой вечерней полутьме, слушая, как дом дышит вокруг них.

А с печи вдруг раздался совершенно трагический шёпот Кузьмы:

– Я всё-таки не сплю.

Зоря вздрогнула и закрыла лицо ладонью.

Яр тихо рассмеялся.

– Я сейчас скину тебя с печи, – безнадёжно сказала Зоря.

– Не надо, – отозвался Кузьма. – Я старый, хрупкий и вообще уже морально травмирован. Но, между прочим, очень рад.

– Замолчи.

– Молчу. Только одно скажу.

– Нет.

– Всё равно скажу, – важно ответил домовой. – Наконец-то. А то я уж думал, вы до зимы будете вокруг друг друга кругами ходить, как два пня с чувствами.

Яр снова рассмеялся, уже не скрываясь.

И Зоря, как ни старалась, тоже.

Глава 24

Утро началось подозрительно тихо.

И именно поэтому Зоря проснулась с плохим предчувствием.

Свет уже пробивался в щели ставен, мягкий, золотистый, утренний. В саду орали птицы так, будто у них на рассвете было собрание по самым срочным делам. Из-за занавески тянуло теплом печи и запахом чего-то мучного – значит, Кузьма уже не спал и, что гораздо опаснее, уже был при деле.

Зоря полежала ещё секунду, глядя в потолок.

И очень отчётливо вспомнила вчерашний вечер.

Тёплую полутьму.

Яра рядом.

Его ладонь у своей щеки.

Поцелуй.

И это идиотское, невозможное чувство, от которого до сих пор делалось и страшно, и хорошо одновременно.

Она резко села на постели.

– Ой, – донеслось из-за занавески сладким голосом Кузьмы. – Кто-то проснулся с мыслями.

Зоря зажмурилась.

– Нет.

– Да.

– Кузьма.

– Я ещё ничего не сказал.

– Вот и не начинай.

– Поздно, – радостно сообщил домовой. – Я уже начал с самого рассвета. Просто ты спала и не оценила.

Зоря мрачно откинула одеяло и вышла в горницу.

Картина там была, как и ожидалось, ужасная.

Кузьма стоял у печи в чистом передничке, явно специально повязанном для торжественности. На столе дымились лепёшки. У окна сидел Яр – уже одетый, правда всё ещё бледноватый, но упрямо прямой – и пил отвар с таким лицом, будто заранее знал, что утро принесёт ему не только лекарство, но и издевательства.

Увидев Зорю, он поднял на неё глаза.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы у неё внутри снова всё предательски качнулось.

И, конечно же, Кузьма это заметил.

– О-о-о, – протянул он с таким восторгом, будто лично изобрёл романтическое смущение. – Ну надо же. Какие взгляды. Какие лица. Какая тишина многозначительная.

– Кузьма, – очень спокойно сказала Зоря, – если ты сейчас не замолчишь, я тебя кочергой отучу от речи.

– Хозяйка жестока с самого утра, – сокрушённо объявил домовой. – А ведь вчера была такая мягкая. Почти нежная. Я даже расчувствовался.

Яр закашлялся в кружку.

Зоря медленно повернулась к нему.

– И ты туда же?

– Я ничего не сказал, – хрипло ответил он, сдерживая, кажется, смех.

– Но думаешь.

– Это не запрещено.

– Пока нет.

Кузьма всплеснул лапками.

– Нет, вы посмотрите! Она ещё и краснеет! Матушка-печка, я этого ждал, наверное, лет сто.

– Тебе не сто лет, – отрезала Зоря, подходя к столу.

– Душой – да.

– Душой ты вредный подросток.

– Зато зоркий.

Она села, взяла лепёшку и только потом поняла, что Яр всё ещё смотрит на неё.

Не нагло.

Не насмешливо.

Просто... слишком тепло.

Этого было достаточно, чтобы ей снова захотелось кинуться на Кузьму, только бы не сидеть в этом неловком, сладком, совершенно непривычном утре.

– Перестань, – буркнула она, не поднимая глаз.

– Что? – спросил Яр.

– Смотреть так.

– Как?

– Вот так.

Кузьма немедленно приложил лапки к груди.

– Боги, они даже ругаются теперь по-другому. Это не дом, а весенняя баллада.

Яр всё-таки не выдержал и тихо рассмеялся.

Зоря подняла на него убийственный взгляд.

– Очень смешно?

– Немного.

– Прекрасно. Значит, сегодня перевязку я сделаю особенно крепко.

– Угрожаешь раненому?

– Обещаю раненому.

Кузьма довольно закивал.

– Вот это я понимаю – любовь.

– Всё, – сказала Зоря, вставая. – Я ушла.

– Куда? – оживился домовой.

– За водой. За дровами. В лес. На край света. Куда угодно, лишь бы не слышать тебя.

– Возвращайся, – тут же ответил Кузьма. – У нас тут ещё завтрак, недолеченный медведь и много неловкости на двоих.

Яр смотрел, как она раздражённо поправляет косу, как пытается спрятать улыбку и злость одновременно. И, кажется, наслаждался этим зрелищем куда больше, чем следовало.

Зоря уже открыла рот, чтобы снова огрызнуться, когда в дверь кто-то ударил снаружи так, что щеколда лязгнула.

Не постучал.

Именно ударил.

Раз. Другой.

Потом раздался сбивчивый, почти сорванный крик:

– Зоря! Зоряна! Открой! Ради всего святого!

Вся лёгкость утра исчезла сразу.

Зоря обернулась к двери первой.

Яр уже поставил кружку и поднялся бы, если бы она не вскинула руку, останавливая его.

– Сиди.

– Я...

– Сиди, Яр.

Кузьма тоже мигом растерял своё дурашливое величие и юркнул ближе к печи, настороженный, взъерошенный.

Зоря подошла к двери и распахнула её.

На пороге стоял Степан – один из хуторских, мужик лет сорока, крепкий, обычно спокойный, а сейчас белый как полотно и весь в грязи, будто бежал по колено в земле. Грудь ходила ходуном, глаза были выпучены от страха.

– Зоряна... – выдохнул он. – Беда.

– Вижу. Говори толком.

Он судорожно сглотнул.

– Скот падает. У меня уже две коровы. У Савки телёнок. У Еремея бык на бок лёг, слюной исходит. У Малашки овцы одна за другой. С утра ещё держались, а теперь как посыпались...

Кузьма тонко ойкнул.

Зоря мгновенно стала другой.

Ни следа утреннего смущения. Ни раздражения. Ни вчерашнего поцелуя в глазах.

Только холодная, собранная внимательность.

– Когда началось?

– Ночью будто. Но думали, с одной что-то. А теперь уж... – Он провёл ладонью по лицу. – Зоряна, помоги. Пожалуйста.

Она быстро задала ещё несколько вопросов:

– Судороги есть?

– Есть.

– Кровь из носа?

– У одной была.

– Животы вздуты?

– Да.

– На выпасе были где?

– Были. У нижнего луга. У речной низины.

На этих словах Зоря прищурилась.

– Кто ещё знает?

– Да уже вся деревня гудит.

– Конечно, – сухо сказала она.

Степан стоял на пороге, тяжело дыша, и в этом дыхании было столько настоящего ужаса, что даже вчерашняя обида на людей на мгновение отступала перед привычным, горьким знанием: беда пришла – и они всё равно побегут сюда.

– Зоряна... – повторил он уже тише. – Не откажи.

Она посмотрела ему в лицо.

На сбившееся дыхание.

На грязь у сапог.

На страх, в котором не было ни вчерашней злобы, ни обвинений – только отчаяние человека, у которого на глазах рушится хозяйство, а значит, жизнь.

– Подожди, – сказала она коротко.

И закрыла дверь, не дожидаясь ответа.

В горнице было тихо.

Яр смотрел на неё.

Кузьма – тоже.

– Ну? – осторожно спросил домовой.

Зоря уже потянулась к полке с мешочками.

– Что “ну”? Скот сам себя не поднимет.

– После всего? – спросил Яр тихо.

Она резко обернулась.

– А после всего что? Мне теперь на лавке сидеть и ждать, пока у них полдеревни без молока и тягла останется? Или пока они решат, что я и это наслала?

– Я не это имел в виду.

– А что?

Он выдержал её взгляд.

– Что тебе не обязательно снова идти туда одной.

На это она ничего не ответила сразу.

Потом отвернулась, достала связки сухих трав, пузырьки, нож, моток ниток, кусок мела.

– Ты не идёшь, – сказала она.

– Почему?

Она даже не повернулась.

– Потому что ты вчера дрался в лесу с медведем, потом истёк кровью у меня на руках, а сегодня с трудом держишься на ногах.

– Это преувеличение.

– Это наблюдательность.

Кузьма, уже окончательно оживший от новой драмы, подпрыгнул.

– Я подтверждаю! Держится он так себе. Вон, с утра три раза делал вид, что ему совсем не больно. Очень подозрительное поведение.

– Ты на чьей стороне? – спросил Яр.

– На стороне разума, – важно ответил домовой. – То есть, как обычно, не на твоей.

Зоря схватила с крюка плащ, повязала мешочек с травами к поясу.

– Кузьма, принеси мне серую сумку. И чистые тряпки.

– Уже несу.

Он помчался исполнять приказ так быстро, что едва не врезался в табурет.

Яр поднялся всё-таки – осторожнее, чем утром, но всё ещё упрямо.

Зоря резко повернулась.

– Я сказала – нет.

– А я не сказал “да”.

– Яр.

– Зоря.

Они уставились друг на друга, как две бури перед столкновением.

Потом Степан снова застучал в дверь, уже тише, отчаяннее.

– Зоряна! Ну что там?!

Она зло выдохнула, провела ладонью по лицу и распахнула дверь.

– Иду! – крикнула. – Не сдохнут за лишнюю минуту, если ты перестанешь лупить мой дом!

Степан отшатнулся, но кивнул с таким облегчением, будто ему уже половину стада вернули.

Зоря обернулась в последний раз.

– Ты останешься дома.

– Мы ещё обсудим.

– Нет, – сказала она, уже выходя на крыльцо. – Мы уже закончили.

И, запахнув плащ, шагнула во двор – навстречу беде, которая, как всегда, пришла к ней первой.

Глава 25

До деревни Зоря дошла быстро.

Степан всё это время почти бежал рядом, то обгоняя её на шаг, то отставая, то снова начиная говорить – обрывками, сбивчиво, как бывает у людей, которых страх уже давно обогнал.

– У Савки прямо на глазах...

– А Еремей орёт, будто его режут...

– У Малашки овцы с утра ещё ходили...

– Я такого не видел, Зоряна, ей-богу, не видел...

Она почти не отвечала.

Шла быстро, держа сумку у бедра, и смотрела вперёд. Утро уже успело перевалить к полудню, солнце стояло высоко, грело сильно, но легче от этого не становилось. Чем ближе они подходили к деревне, тем явственнее тянуло тревогой – не магической даже, а самой обычной, человеческой. В воздухе стоял гул голосов, собачий лай, крики, мычание и тот особый шум, который бывает, когда беда разом накрывает много дворов.

На улице их заметили сразу.

Люди оборачивались.

Перешёптывались.

Кто-то отводил глаза.

Кто-то, наоборот, смотрел слишком пристально.

Но никто не посмел сейчас сказать ни слова поперёк.

Не в тот момент, когда у них под загонами валился скот.

– Где хуже всего? – спросила Зоря, не замедляя шага.

– У Еремея, – сразу ответил Степан. – Бык большой, если его не поднять – всё, конец. А от него уже у других пошло, поди.

– "Пошло", – мрачно повторила Зоря. – Хворь не пожар, чтоб по забору скакать. Показывай.

У двора Еремея уже толпился народ.

Мужики стояли у ворот, бабы жались поодаль, кто-то крестился, кто-то спорил шёпотом, кто-то просто смотрел на землю. Когда Зоря вошла, толпа расступилась сама собой. Не из уважения даже – из нужды.

На земле, в тени сарая, лежал бык.

Огромный, тяжёлый, с раздутыми боками и мутными, налитыми глазами. Он дёргал ногой, из ноздрей шла пена, на губах висела слюна. От шкуры уже шёл дурной горячий запах болезни.

Еремей, красный, мокрый от пота, с всклокоченной бородой, метнулся к Зоре так, будто готов был и на колени упасть, и тут же обвинить её во всём – всё сразу.

– Спаси, ведьма, – выдохнул он. – Смотри, что с ним!

– Отойди, – сказала Зоря.

Он отступил.

Она присела у головы быка, не боясь ни слюны, ни тяжёлого дыхания. Осторожно отвела веко. Пощупала десну. Приложила ладонь к шее, к вздутому боку. Нахмурилась сильнее.

– Когда на выпас выводили?

– Вчера с утра. Как всегда.

– Где пасли?

– В низине. У речки. Там трава жирнее.

Зоря тихо цокнула языком.

Потом встала.

– Воду пил?

– Пил. А кто ж не пил?

Она оглядела двор.

– Ещё кто заболел у тебя?

– Корова одна странная стоит. И телок лёг.

– Покажи потом.

Из толпы донёсся женский голос:

– У меня овца сдохла уже!

– И у меня телёнок на ногах не держится!

– Зоряна, ко мне тоже зайди!

– Да тише вы! – рявкнул Еремей, но сам тут же сорвался: – Так что с быком-то?!

Зоря медленно выпрямилась и обвела всех взглядом.

– Это не обычное вздутие.

Шум мгновенно стих.

– А что? – спросил кто-то.

Она смотрела не на людей, а как будто сквозь них – в сторону реки, туда, где за дворами тянулись луга и низина.

– Дурная вода, – сказала она наконец. – Или дурное место. Может, трава у кромки пошла не та. Может, из низины что поднялось. Но это не зараза в том виде, как вы думаете. Не от коровы к овце и не от овцы к быку. Они все взяли одно и то же.

– Что значит – дурное? – резко спросил Еремей.

– То и значит.

– Это порча? – шёпотом выдохнула какая-то баба.

Толпа сразу качнулась.

Вот оно.

Вот то слово, которого они ждали и боялись.

Зоря скривилась.

– Если б это была порча, ты бы уже первым побежал обвинять меня, Еремей. А я тебе пока говорю: заткнись и слушай.

Еремей открыл рот.

Закрыл.

Люди смотрели на неё, затаив дыхание.

– Всех, кто пил в речной низине, – больше к воде не пускать, – приказала Зоря. – На тот луг не выводить никого. Ни коров, ни овец, ни коз. Воду из колодцев таскать. Чистую. Сейчас же.

– А этих? – Степан кивнул на быка.

– Этих смотреть по дворам. Кому можно – дам отвар и уголь. Кому брюхо не встало колом – ещё вытянем. Кому уже глаза стекленеют... – Она бросила короткий взгляд на лежащего быка. – Тем, может, и не поможет.

По толпе прошёл тяжёлый, тёмный выдох.

– Значит, сдохнут? – глухо спросил Еремей.

Зоря повернулась к нему резко.

– Я сказала “может”. Не заставляй меня жалеть, что вообще пришла.

Он отвёл глаза.

Она снова присела возле быка, достала из сумки маленький нож и быстро, уверенно надрезала кожу на шее у основания. Не глубоко – ровно столько, сколько нужно. Тёмная, густая кровь пошла туго, с неприятным запахом.

Зоря нахмурилась ещё сильнее.

Нет.

Это было не просто гнилое вздутие от плохой травы.

Что-то в крови было не так. Тяжёлое. Будто вода из низины напоила скот не только сыростью, но ещё и чем-то старым, дурным, болотным.

Она поднялась и вытерла нож о тряпицу.

– Ведите меня к остальным.

Следующий час прошёл в дворах.

Она ходила от загона к загону, от сарая к сараю, осматривала коров, трогала животы, заглядывала в глаза, нюхала ведра с водой, заставляла мужиков таскать чистую золу, уголь, соль. На кого-то рявкала. Кого-то отталкивала с дороги. Кому-то велела заткнуться и не ныть. Кому-то – бегом тащить кипяток.

Страх у людей был настоящий, и потому слушались её почти беспрекословно.

Но чем дольше Зоря ходила по дворам, тем сильнее внутри у неё холодело.

Слишком много скота.

Слишком быстро.

Слишком одинаково.

И везде – одна нитка, один след.

Низина у реки.

Когда она вышла со двора Малашки, где две овцы уже лежали пластом, а третья только начинала дышать с хрипом, на дороге её догнала Марфа.

Старушка, запыхавшаяся, опиралась на палку, но взгляд у неё был по-прежнему цепкий.

– Ну? – спросила она тихо.

Зоря посмотрела на неё.

– Плохо.

– Ясно.

– Кто-то должен был давно понять, что к тому лугу лучше не ходить.

Марфа сплюнула в пыль.

– Люди думают, если трава зелёная, значит, богом данная.

– Люди вообще много чего думают лишнего.

Старушка покосилась на неё.

– Это река?

Зоря медленно кивнула.

– Не сама река. Что-то в низине. Поднялось или проснулось. Я ещё не знаю.

Марфа нахмурилась.

– После Мирона?

Зоря резко посмотрела на неё.

Старушка не дрогнула.

– Я старая, – сказала она. – И не совсем дура.

Зоря отвела взгляд в сторону лугов, которых отсюда не было видно, но которые она сейчас чувствовала почти кожей.

Сырость.

Ил.

Тягучую тяжесть.

И тонкий дурной шёпот, который не принадлежал ни траве, ни воде.

– Возможно, – сказала она тихо.

Марфа перекрестилась.

– Это плохо.

– Я уже заметила.

В этот момент из дальнего двора снова раздался крик:

– Зоряна! Скорее сюда!

Она стиснула челюсти.

– Скажи им: никого к низине не пускать. Ни детей, ни скотину. Если кто ослушается – пусть потом сам роет себе яму.

– Скажу.

Марфа уже повернулась идти, но потом остановилась.

– Ты одна с этим справишься?

Зоря усмехнулась коротко и зло.

– А у меня есть выбор?

И не дожидаясь ответа, пошла дальше – туда, где над очередным двором уже поднимался новый людской гул.