Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 8

К вечеру дом притих так, как притихает перед бурей – не мирно, а настороженно.

Солнце уже село за лес, и на дворе быстро густели сумерки. В окне ещё держался тусклый сероватый свет, но в избе пришлось зажечь лучину. Она потрескивала у печи, бросала рваные тени на стены, на стол, на травы под потолком. Пахло дымом, горячим железом заслонки, сушёной полынью и чем-то горьким, почти лекарским – Зоря крошила в ступке коренья для завтрашних отваров.

Яр сидел у порога на низкой лавке и правил ременной пояс ножом. Лезвие тихо скребло по коже, и этот звук раздражал его самого, потому что совпадал с тем, что скребло внутри.

Зоря несколько раз посмотрела на него украдкой, потом не выдержала:

– Да скажи уже.

Он не поднял головы.

– Что?

– Что тебя грызёт.

– Ничего.

– Врёшь.

Нож в его руке замер.

– Ты всегда всё видишь, да?

– Когда человек сидит с таким лицом, будто вот-вот стену укусит, – да, вижу.

Он усмехнулся краем рта, но как-то зло.

– Удобно тебе.

– Нет, – спокойно сказала Зоря. – Мне от этого чаще лишняя головная боль.

Яр положил нож на колено и наконец посмотрел на неё.

– У тебя сегодня по деревне лица были.

– Какие ещё лица?

– Такие. – Он повёл плечом. – Смотрят, молчат, а внутри уже всё решили.

Зоря растёрла между пальцами сухой лист, понюхала, отложила.

– Они всегда так смотрят.

– Сегодня – хуже.

– Сегодня им было интересно.

– Нет. – Он коротко качнул головой. – Сегодня они ждали.

Теперь уже она подняла на него глаза.

– Чего?

– Что дальше будет.

Зоря молчала пару ударов сердца. Потом отвернулась к ступке.

– Пусть ждут.

– Тебе всё равно?

– Мне? – Она сухо усмехнулась. – Я тут живу. Мне давно не всё равно. Просто я привыкла не плясать под каждый чужой шёпот.

Яр помолчал, глядя в темнеющее окно.

– Мирон не отстанет.

Зоря резко, коротко стукнула пестиком по ступке.

– Знаю.

– И ты всё равно днём так с ним говоришь.

– А как надо было? – Она повернулась к нему. – Улыбнуться? Извиниться? Сказать: "Прости, Мирон, что я не та, какую тебе удобно любить"?

Яр прищурился.

– Я не это сказал.

– А что ты сказал?

– Что он не отстанет.

Она устало выдохнула.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего. – Он поднялся. – Просто говорю, как есть.

– Нет, Яр. Когда ты таким голосом "просто говоришь, как есть", это обычно значит, что ты уже мысленно кому-то шею свернул.

Он медленно подошёл к столу.

– А если и так?

Зоря встретила его взгляд, не отступив.

– Тогда сначала скажи мне.

– Зачем?

– Затем, что это мой дом. Моя деревня. Мои люди, какими бы дурными они ни были. И если здесь будет кровь, я хочу знать – чья и за что.

Он долго смотрел на неё.

Потом тихо сказал:

– Ты всё ещё считаешь их своими?

– Да.

– Даже таких, как он?

– Даже таких.

Яр усмехнулся – уже без всякого веселья.

– Зря.

– Может быть.

Они замолчали.

Лучина трещала. За стеной шуршал ветер в смородине. Из-под печи не доносилось ни звука – Кузьма, видно, тоже чуял неладное и сидел тихо, как мышь перед совой.

Яр вдруг спросил:

– Если придут, ты откроешь?

Зоря ответила не сразу.

– Открою.

– Зря.

– Если не открою, начнут ломиться.

– А так войдут.

Она вскинула бровь.

– Ты это сейчас говоришь, будто сам стоять не собираешься.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними был только край стола.

– Я стоять буду, – сказал Яр негромко. – Но если они придут ночью к твоему дому, разговаривать я с ними долго не стану.

Зоря вскинула голову.

– А я стану.

– И к чему это приведёт?

– Может, ни к чему. Может, хоть один из них вспомнит, что он человек.

– А если нет?

– Тогда ты меня не перебиваешь.

Он хмыкнул.

– Приказываешь?

– Предупреждаю.

– Ведьма.

– Зверь.

На миг у него дрогнул рот – почти улыбка, почти что-то тёплое. Но не успело родиться, как снаружи скрипнула калитка.

Оба обернулись одновременно.

Во дворе послышались голоса. Мужские. Глухие, подвыпившие, с той храбростью, которая всегда приходит кучей.

Яр выпрямился весь, как натянутая тетива.

Зоря опустила пестик на стол.

– Сколько? – тихо спросила она.

Он прислушался.

– Четверо.

– Узнал?

– Мирон. Степан. Ещё двое.

Кузьма шепнул из-под печи:

– Ой, беда...

Кулак глухо ударил в дверь.

– Зоря! – крикнул Мирон. – Открой!

Яр уже стоял у двери.

– Не надо.

– Надо, – сказала Зоря.

– Я сам.

– Нет.

Он резко повернулся к ней.

– Ты правда думаешь, что они пришли "поговорить"?

Она подошла ближе, быстро, сердито.

– А ты правда думаешь, что если я спрячусь за твоей спиной, они уйдут умнее, чем пришли?

Снаружи загоготал Степан.

– Эй! Спите там, что ли?

Яр не сводил с неё глаз.

– Зоря.

– Не спорь.

– Потом не жалей.

– Потом посмотрим.

Она отодвинула его плечом – не сильно, но так уверенно, что он отступил на полшага просто от неожиданности. Сняла засов и распахнула дверь.

На крыльце стояли четверо.

Мирон – впереди, бледный и злой, с тем особым выражением лица, когда человек сам уже понимает, что сделал глупость, но остановиться не может, потому что тогда придётся признать это вслух. Степан рядом – ухмылка кривая, глаза блестят нехорошо. Павел и Глеб держались позади, и оба уже выглядели так, будто рады были бы оказаться где угодно, только не здесь.

Зоря осталась в проёме.

– Ну?

Мирон сглотнул.

– Надо поговорить.

– Говори.

– Не на пороге.

– Именно на пороге.

Степан осклабился.

– Гляди, какая гордая.

– А ты, гляжу, опять не там открыл рот, – отрезала Зоря.

Улыбка у него дёрнулась.

Мирон шагнул ближе.

– Зоря, я не хочу ссориться.

– Поздно.

– Ты даже не даёшь сказать.

– Так говори.

Он запнулся, потому что всё, что он придумал днём, сейчас вдруг показалось глупым. И всё же выдавил:

– Отпусти его.

Зоря даже не сразу поняла.

– Кого?

– Его. – Мирон кивнул в темноту за её спиной, где стоял Яр. – Пусть убирается из твоего дома.

– С чего бы?

– С того, что он здесь чужой.

– А ты, значит, свой?

Мирон покраснел.

– Я не об этом.

– Нет, именно об этом.

Степан подался вперёд.

– Да хватит уже языком мести. Мы ж по-хорошему. Пусть твой зверёныш валит обратно в лес, пока ему ноги целы.

Внутри дома воздух будто посерел.

Яр вышел из тени и встал за плечом Зори.

– Повтори, – сказал он тихо.

Павел тут же выдохнул:

– Всё, пошло...

Глеб процедил:

– Степан, заткнись.

Но тот уже разошёлся.

– А что? – сказал он, глядя на Яра снизу вверх с пьяной наглостью. – Думаешь, если ведьма тебя на верёвке водит, ты теперь тут хозяин?

Яр сделал шаг на крыльцо.

Зоря, не глядя, вытянула руку поперёк его груди.

– Стоять.

Он даже не сразу понял, что остановился.

– Убери руку, – тихо сказал он.

– Нет.

– Он напрашивается.

– И добьётся, если будешь таким дураком.

Мирон дёрнулся.

– Да послушай же ты наконец! Люди про тебя говорят! Про тебя и про него! Тебе что, нравится, что по всей деревне...

– Люди всегда говорят, – оборвала Зоря. – Когда я ночью к роженице бегу – говорят. Когда старика на ноги ставлю – говорят. Когда мимо иду – тоже говорят. Ты сейчас не за мою честь пришёл. Ты пришёл за свою обиду.

Он побледнел.

– Это неправда.

– Правда. И не смей делать вид, будто всё это ради меня.

Степан фыркнул и полез за пазуху.

Движение было коротким, смазанным. Но Яр увидел.

– Нож, – выдохнул Глеб.

– Степан, не смей! – крикнул Павел.

Но тот уже выдернул клинок – короткий, широкий, из тех, что носят не для работы, а на случай, если разговор "не задастся".

Зоря почувствовала, как Яр под её рукой будто камнем стал.

– Не надо, – успела сказать она.

Потом всё рухнуло.

Степан рванулся вперёд первым – неуклюже, больше с ярости, чем с умением. Яр отбил его руку в сторону так, что нож звякнул о косяк. Мирон шарахнулся, Павел выругался, Глеб попытался вцепиться в Степана сзади, но на тесном крыльце все только мешали друг другу. Кто-то поскользнулся на ступеньке, кто-то врезался плечом в дверь.

Зоря отступила в избу, чтобы не попасть под чужие локти.

И в этот миг Мирон схватил её.

Не за руку – грубее, обеими руками, за плечи, как будто решил, что если вытащит её из этого хаоса, всё каким-то чудом станет иначе.

– Пойдём! – рявкнул он ей в лицо. – Ты не понимаешь, что творишь!

– Убери руки.

– Да очнись ты! Он же дикарь! Он тебя погубит!

– Мирон, отпусти меня.

Но он уже не слышал. Или не хотел слышать. Тащил её вглубь избы, запинаясь о лавку, бормоча злое, бессвязное – про людей, про стыд, про то, что "он ведь хотел как лучше". От него пахло кислой медовухой, потом и обидой.

Зоря рванулась раз, другой.

– Пусти, сказала.

Он только сильнее вцепился.

И тогда из-за печи поднялась тьма.

Сначала это был просто чёрный провал в полумраке.

Потом две жёлтые точки открылись в нём, как угли под золой.

А потом из тени шагнул пёс.

Огромный. Чёрный, словно вылизанный ночным дымом. Шерсть на загривке стояла дыбом, бока ходили медленно, тяжело. Глаза горели мутным жёлтым светом, не звериным – старым, сторожевым, нечеловеческим. Он не лаял. Только смотрел.

Мирон замер.

– Что за...

Пёс зарычал.

Звук пошёл по полу, по стенам, по костям.

Зоря перестала вырываться. Только сказала, очень тихо:

– Последний раз. Отпусти.

Мирон дёрнул головой, будто не веря тому, что видит.

– Зоря...

Пёс рванулся.

Мирон взвыл, выпустил её и метнулся к двери, хватаясь сзади, ругаясь так грязно и жалобно, что в другом случае Зоря, может, и ужаснулась бы. Но сейчас у неё только стучало в висках.

– Черныш, назад, – хрипло сказала она.

Пёс отступил на шаг. Не больше.

У двери продолжалась свалка.

Степан, уже без ножа, яростно лез на Яра с кулаками и получал обратно так, что только воздух из него вылетал. Павел пытался оттащить его, но сам влетел плечом в перила и едва не кубарем скатился с крыльца. Глеб, единственный, кто ещё не совсем потерял голову, орал на всех сразу:

– Хватит! Хватит, идиоты! Назад! Да назад же!

Яр молчал.

Вот это было страшнее всего.

Он бился молча, коротко, страшно деловито, как человек, который давно отучился драться ради шума. Один удар – и Степан отшатнулся, захлёбываясь руганью. Другой – и Павел сел в пыль, ошалелый, прижимая ладонь к рту. Глеб сунулся между ними, получил плечом в грудь и выругался уже с настоящей злостью:

– Мирон! Уводи нас отсюда, пока нас тут не положили к чёртовой матери!

Мирон, ковыляя и держась за укушенное место, вылетел из избы на крыльцо.

– Там собака! – почти выкрикнул он. – У неё в доме... там... да уберите вы его от меня!

Никто, конечно, никого не убрал.

Зоря вышла следом и встала в дверях. За её спиной, в полосе света, стоял чёрный пёс. Жёлтые глаза горели ровно, не мигая.

Кузьма осторожно высунулся из-за косяка и пискнул:

– Ой и дураки...

Степан увидел пса – и осёкся. В лице его что-то дрогнуло. До него наконец дошло, что пришёл он не пугать ведьму, а сам влез туда, где ему быть не следовало.

Яр медленно выпрямился посреди двора.

На губе у него была кровь – не поймёшь, своя или чужая. Рубаха на плече порвана. Глаза тёмные, почти чёрные в этой ночи.

Он посмотрел на Степана.

– Нож подними, – сказал тихо.

Тот не шевельнулся.

Нож лежал в пыли у ступеней.

– Подними, – повторил Яр.

– Да пошёл ты... – пробормотал Степан, но уже без прежнего жара.

– Не смей, – сказала Зоря.

Она смотрела не на Степана. На Яра.

Он услышал.

Медленно повернул к ней голову.

И что-то в нём всё-таки осело, отступило на шаг назад – не злость, нет, просто та граница, за которой уже трудно вернуться.

Зоря спустилась с крыльца.

Ноги у неё дрожали, но голос был ровный.

– Все вон. Сейчас.

Глеб тут же подхватил Павла.

– Пошли.

Мирон стоял, белый как полотно, с грязью на колене, с перекошенным лицом и совершенно потерянным взглядом. Он смотрел то на Зорю, то на пса, то на Яра и, кажется, впервые в жизни не знал, куда девать свою обиду.

– Зоря, я...

– Вон, – повторила она.

И он замолчал.

Степан хотел было наклониться за ножом, но Яр шевельнулся – только чуть-чуть – и тот передумал. Глеб ругнулся сквозь зубы, сгреб его за локоть и буквально стащил с места.

Калитка хлопнула так, что вздрогнули листья смородины.

Они ушли.

Сначала шаги были быстрые, ломаные, потом стихли.

Во дворе остались только тишина, тяжёлое дыхание Яра и тонкий запах крови, мокрой земли и собачьей шерсти.

Черныш стоял на пороге ещё несколько мгновений.

Потом встряхнулся – и будто распался на тень. Словно его и не было. Только темнота у печи снова стала просто темнотой.

Яр смотрел туда, где исчез пёс.

– Это что было? – хрипло спросил он.

Зоря потерла ладонью лицо.

– Охрана.

– Ты могла бы раньше сказать, что у тебя в доме такая охрана.

– Я не думала, что пригодится.

Он коротко, зло усмехнулся.

– А я думал, у тебя просто домовой склочный.

– Он тоже охрана.

– Очень успокаивает.

Она хотела ответить колкостью, но не успела. Руки у неё дрогнули – теперь уже заметно. Она сжала пальцы в кулак, пряча это, но Яр увидел.

Сразу.

Сошёл с места, подошёл.

– Они тебя тронули? – спросил он так тихо, что в этом было больше угрозы, чем в крике.

– Яр.

– Тронули?

– Мирон схватил. Всё.

Он смотрел на неё тяжело, пристально. Потом взгляд его скользнул по её плечам, по смятому рукаву, по синеватому следу у запястья.

Челюсть у него окаменела.

– Я догоню, – сказал он.

Зоря резко вцепилась ему в руку.

– Нет.

– Отпусти.

– Нет, Яр.

– Они пришли к твоему дому с ножом.

– Я видела.

– Он втащил тебя в дом.

– Я тоже это заметила.

Он рванулся, но не сильно – скорее от ярости, чем всерьёз пытаясь вырваться из её хватки.

– Тогда не мешай.

Зоря шагнула ближе и встала прямо перед ним.

– Нет.

Он опустил глаза на её руку у себя на предплечье, потом поднял взгляд обратно к её лицу.

– Почему?

Она молчала секунду, другую. Потом сказала очень устало:

– Потому что если ты сейчас уйдёшь за ними, назад вернётся уже не тот Яр, который стоит передо мной.

Он зло выдохнул.

– А что мне, по-твоему, сделать? Сесть за стол и забыть?

– Нет. – Её пальцы сжались крепче. – По-твоему, мне легко стоять здесь и делать вид, будто всё в порядке? Мне страшно, Яр. Я зла. Меня трясёт. Но я не хочу, чтобы этой ночью в деревне стало на одну беду больше.

Он смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом перевёл взгляд на её руки.

– Тебя и правда трясёт, – сказал он глухо.

– А ты думал, я железная?

Это прозвучало почти сердито, почти с надрывом. И от этого – живо. По-настоящему.

У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть.

– Нет, – сказал он. – Просто ты всё время стоишь так, будто тебе никто ничего сделать не может.

Зоря усмехнулась, но криво.

– Могу тебе тайну открыть?

– Ну.

– Это очень удобная ложь.

Он смотрел на неё так, будто только сейчас увидел до конца: не ведьму, не упрямую хозяйку, не женщину, которая всегда знает, что сказать, а просто уставшего, перепуганного человека, который держится на одной воле.

Тогда Яр медленно поднял руку и накрыл её пальцы на своём предплечье.

– Ладно, – сказал он.

– Что – ладно?

– Не пойду.

Она выдохнула так, будто всё это время не дышала.

Из-за двери осторожно пискнул Кузьма:

– Я бы им ещё поленом вслед кинул... но в целом, да, пусть катятся.

Ни Зоря, ни Яр не ответили.

Они всё ещё стояли друг против друга во дворе, в остатках ночного света, среди сбитой пыли, брошенного ножа и тяжёлой тишины после драки.

И обоим было ясно: после этой ночи ничего уже не будет по-старому.

Глава 9

Утро после той ночи пришло мутное, серое.

Солнце вроде бы поднялось, но за тонкой пеленой облаков свет был блеклый, будто день сам не хотел лишний раз заглядывать в деревню. Воздух стоял сырой, неподвижный. На дворе у Зори всё ещё виднелись следы ночной свалки: смятая пыль у крыльца, вдавленный каблуком край грядки, сбитая с петли щеколда калитки, тёмное пятно у ступени, где кто-то рассадил губу или нос.

Зоря вышла рано.

Сначала просто постояла на крыльце, обняв себя за локти. Лицо у неё было бледное, глаза темнее обычного, под ними залегли тени. Спала она, видно, мало. Или почти не спала вовсе.

Яр уже был во дворе. Молча вбивал обратно расшатавшуюся доску у калитки – короткими, точными ударами, слишком резкими для обычной починки. Возле него лежал молоток, горсть кривых гвоздей и тот самый нож Степана, поднятый ночью из пыли.

Зоря посмотрела на нож.

– Выкинь.

Яр даже не обернулся.

– Оставлю.

– Зачем?

– На память.

– Плохая память.

Он вогнал последний гвоздь, выпрямился, вытер ладонь о штаны и только тогда глянул на неё.

– Зато полезная.

Зоря устало потерла висок.

– Яр...

– Что?

– Не смотри так.

– Как?

– Будто они ещё здесь.

Он помолчал. Потом отвернулся к забору.

– А мне кажется, они всё ещё здесь.

Из дома донеслось деловитое шарканье, потом в дверях появился Кузьма с важным видом и половинкой сухаря в лапке.

– Ещё как здесь, – сообщил он. – Уже с ранья по деревне понесли. Такой ветер сплетен поднялся, что у меня борода дыбом.

Зоря закрыла глаза.

– Что теперь говорят?

Кузьма оживился, потому что пересказ деревенской глупости был для него почти видом искусства.

– О-о-о. По-разному! – Он поднял сухарь, будто считал по пальцам. – Во-первых, что к тебе ночью мужики ходили "вразумлять". Во-вторых, что их от двора отшвырнул сам лесной дух. В-третьих, что у тебя в избе живёт бесовский пёс с огненными глазами. И это, кстати, самая популярная версия. Ещё есть, что пёс не пёс, а душа покойной матери твоей, но это уже от Феклы, а Фекла без бреда говорить не умеет.

Зоря сжала губы.

Яр хмыкнул.

– Пусть боятся.

– Ага, – тут же подхватил Кузьма. – Боятся они хорошо. Умеючи. Особенно когда сами ночью с ножом лезут, а потом утром первые же и крестятся.

Зоря сошла с крыльца и подошла к калитке. Провела пальцами по свежей щепе у сломанной доски. Слова домового её не удивляли. Удивляло только, как быстро всё случилось. Вчера днём деревня ещё пересказывала сцену на улице, а сегодня уже жила новой историей – ночной, страшной, сладкой на язык.

И конечно, у колодца всё началось раньше всех.

Там с утра было людно: бабы в повязанных наспех платках, две девчонки с коромыслами, старуха в поношенной душегрейке, которая приходила не столько за водой, сколько за новостями. И новости у них были.

– Я тебе говорю, пёс был, как телёнок.

– Да какой телёнок! Мне Прошка сказал – с волка ростом.

– И глаза жёлтые-жёлтые, будто угли.

– А Мирона-то как цапнул!

– Сам виноват, нечего ночью к ведьме шастать.

– Тоже верно.

– Нет, а вы подумайте: это ж какую силу надо иметь, чтоб такую тварь в доме держать?

– Ой, не называй при свете. Ещё услышит.

У кузницы говорили по-другому.

– Нож, значит, Степан притащил.

– Дурак.

– Да не просто дурак – конченый.

– А Яр?

– А что Яр? Если б ко мне ночью с ножом полезли, я б тоже не хлебом-солью встретил.

– Всё одно плохо.

– Плохо, что туда вообще попёрлись.

– И это тоже.

Были и те, кто уже делал вид, будто предупреждал заранее.

– Я ж говорил: не трогайте ведьму.

– А кто тебя слушал.

– Теперь вот получите.

– Хорошо ещё, живые ушли.

Дети же, как всегда, выбрали из всего самое яркое.

Они носились по улице, лаяли друг на друга, изображая страшного чёрного пса, и наперебой кричали:

– Я – Черныш! Сейчас как укушу!

– А ты будь Мироном!

– Не хочу я быть Мироном!

– Тогда Степаном будешь!

– Фу, ещё хуже!

Один мальчишка так старательно изображал ночной вой, что его собственная мать отвесила ему подзатыльник и велела перестать кликать беду.

К полудню деревня уже жила этой историей так, будто сама стояла ночью у Зориного крыльца.

Кто-то сочувствовал.

Кто-то злорадствовал.

Кто-то крестился.

Кто-то шептал, что у ведьмы, видно, и правда не всё человеческое.

И все, конечно, ждали, что будет дальше.

Когда Зоря всё-таки пошла в деревню – не из упрямства даже, а потому что люди болеют и после дурных ночей, – на неё смотрели иначе, чем прежде. Осторожнее. Тише. Бабы у колодца расступались чуть раньше обычного. Мужики здоровались короче, но почтительнее. Даже те, кто раньше позволял себе говорить о ней громче, теперь опускали глаза.

Яр пошёл с ней.

И теперь уже никто не удивлялся.

Наоборот – это будто подтверждало все слухи разом.

Вот идёт Зоряна, ведьма-травница.

Вот рядом с ней её лесной чужак.

А может, и не чужак уже.

А может, страж.

А может, беда.

Люди глядели и молчали.

Только одна старуха, та самая, у которой Зоря позавчера снимала жар, перекрестилась, потом вдруг сунула ей в руку узелок с тремя яйцами и прошептала:

– Спасибо, доченька. И за лекарство... и за то, что не убила дураков.

Зоря только вздохнула.

А в доме Мирона утро было совсем другим.

Его отец узнал обо всём ещё до рассвета.

И не потому, что кто-то специально прибежал донести. Просто деревня умела носить слухи лучше ветра. К тому времени, как Мирон, хромая и бледный, добрался ночью до дома, там уже горел свет в сенях, а отец ждал его на лавке у стены.

Мать не вышла – слава богам. Мирон не вынес бы ещё и её взгляда.

Отец сидел, широко расставив ноги, локти на коленях, и молчал. Это молчание было хуже крика.

Мирон вошёл тихо, стараясь не показать, как больно идти. Но стоило закрыть за собой дверь, как отец поднял глаза – и взгляд у него был тяжёлый, как мокрая земля.

– Ну? – спросил он.

Мирон скинул сапоги.

– Что – ну?

Отец раздражённо цокнул языком.

– Не прикидывайся. Ты где был?

Мирон промолчал.

– Ещё раз спрошу: где. ты. был?

– Ходили... поговорить.

– К кому?

Мирон стиснул зубы.

– Ты и так знаешь.

– Знаю, – отрезал отец. – Я хочу от тебя услышать.

Тот отвернулся.

– К Зоре.

Отец медленно выпрямился.

– С кем?

– Со Степаном. С Глебом. С Павлом.

– Ночью.

– Ночью.

– Вчетвером.

– Да.

Отец встал.

Не резко. Не с криком. Просто встал, и от этого в избе стало теснее.

– Я тебя, видать, совсем плохо воспитал, – сказал он тихо.

Мирон вспыхнул.

– Да ничего не было бы, если б...

– Молчи.

Одно слово – и Мирон осёкся.

Отец шагнул ближе.

– Ты ночью попёрся к одинокой бабе в дом. Не один. С дружками. Один из вас притащил нож. И теперь полдеревни знает, что вас оттуда вынесли не с честью, а с позором. Я ничего не упустил?

Мирон тяжело дышал.

– Мы не собирались...

– Да мне плевать, что вы собирались. – Голос у отца стал жёстче. – Важно, что сделали.

Мирон сжал кулаки.

– Ты не понимаешь.

– Куда уж мне.

– Она выставила меня дураком перед всеми!

Отец смотрел на него секунду, другую. Потом вдруг хрипло усмехнулся – без капли веселья.

– Нет, сын. Это ты сам себя выставил.

Мирон дёрнулся, будто от пощёчины.

– Я хотел...

– Ты хотел, чтобы всё было по-твоему, – перебил отец. – А когда не вышло – пошёл доказывать силу там, где её не было. Знаешь, как это называется?

– Хватит.

– Нет, не хватит.

Мирон резко поднял голову.

На мгновение в глазах его мелькнуло что-то отчаянное, почти детское.

– А что мне было делать? Смотреть, как она с ним ходит? Как люди шепчутся? Как этот... этот зверь стоит рядом с ней, будто имеет право?

Отец выдохнул медленно.

– А ты кто такой, чтобы решать, кто рядом с ней имеет право стоять?

Мирон открыл рот – и не ответил.

Потому что ответа не было.

Отец отвернулся, прошёлся по избе, потом снова развернулся к сыну.

– Ты её любишь? – спросил вдруг.

Мирон замер.

Вопрос ударил прямо в грудь.

– Да, – сказал он после паузы. – Люблю.

Отец посмотрел долго. Потом покачал головой.

– Нет.

– Что?

– Не любишь. Хочешь – да. Привык думать, что однажды она станет твоей – может быть. Удобно тебе было так думать. А любить... – Он устало потёр лицо ладонью. – Любящий ночью с ножом к бабе в дом не лезет.

Мирон побледнел.

– Это не мой нож.

– А ты его остановил?

– Я...

– Нет, не остановил.

Тишина в доме стала густой.

На дворе кричал петух. Где-то за стеной звякнула посуда – мать, видно, всё-таки проснулась. Мирону вдруг стало так стыдно, что хотелось выйти и идти без остановки куда глаза глядят, хоть в тот же лес.

Но стыд быстро сменился злостью. На отца. На Яра. На Зорю. На самого себя.

– И что теперь? – бросил он. – Будешь меня до смерти этим тыкать?

Отец устало посмотрел на него.

– Нет. Ты сам себе теперь долго тыкать будешь. Люди постараются напомнить.

Будто в подтверждение этих слов, с улицы донёсся детский визг:

– Мирон! Берегись Черныша!

А следом – дружный хохот.

Отец прикрыл глаза.

– Слышишь?

Мирон побелел от ярости.

– Поганцы.

– Дети, – сухо сказал отец. – Они всегда первыми чуют, где человек оступился.

Мирон шагнул к двери.

– Я им сейчас...

– Стоять.

Голос у отца был такой, что он остановился, не думая.

– Ещё не хватало, чтобы ты теперь за мальчишками по улице бегал, – сказал тот. – Сядь.

Мирон не сел.

Но и не вышел.

Отец посмотрел на него внимательнее, заметил, как тот кривится при попытке опереться на одну ногу, и взгляд его стал ещё мрачнее.

– Куда тебя цапнули?

Мирон сначала не понял.

Потом вспыхнул так, что уши загорелись.

– Батя...

– Куда? – безжалостно повторил отец.

– Да какая разница?

– Такая, что теперь я ещё и это до самой смерти помнить буду.

Мирон сжал зубы.

– Сзади.

Отец шумно выдохнул через нос, отвернулся и несколько мгновений стоял спиной. Плечи у него дрогнули раз, другой.

Он смеялся.

Тихо, почти беззвучно, но смеялся.

Мирон побагровел.

– Очень смешно?

Отец обернулся. В глазах у него всё ещё стояла злость, но теперь сквозь неё пробивалось что-то совсем человеческое, почти бессильное.

– Нет, – сказал он. – Не смешно. Горько. Но боги, Мирон... у тебя был хоть один шанс уйти оттуда с остатком ума. И ты умудрился лишиться даже этого.

Мирон опустился на лавку так резко, будто у него разом кончились силы.

Некоторое время они молчали.

Потом отец сказал уже тише:

– Слушай меня внимательно. Сегодня никуда не выйдешь. Со Степаном не водись. Если тот опять полезет – гони в шею. К Зоре не суйся. Вообще. Ни с речами, ни с прощением, ни с любовью своей несчастной.

– А если я хочу объясниться?

– Не хочешь. Хочешь снова сделать по-своему. А объясняться тебе теперь поздно.

Мирон провёл ладонью по лицу.

– Она меня теперь ненавидит.

Отец пожал плечом.

– Может. А может, ей просто всё равно.

И это, кажется, задело Мирона сильнее всего.

Потому что ненависть ещё можно принять за чувство.

А равнодушие – нет.

Снаружи дети снова завопили:

– Черныш! Черныш! Кусай за...

– А ну пошли вон! – рявкнул отец так, что за окном сразу кто-то прыснул и разбежался.

Потом он взял со стола кружку с водой, протянул сыну и сказал устало, уже без гнева:

– Пей. И сиди тихо. Ты уже наделал достаточно.