Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Глава 12

Вечером в доме было тихо – не по-доброму, а тяжело.

После заката воздух в избе всегда менялся: запах трав становился гуще, дерево начинало отдавать тепло, из углов тянуло прохладой. За окном уже серело, но Зоря лучину пока не зажигала. Сидела у стола в полумраке, разбирала сушёный зверобой и мелко крошила корень валерианы в миску. Работа была простая, почти слепая, – лишь бы руки были заняты.

Кузьма сидел на полке возле печи, болтал ногами и следил за ней с таким видом, будто давно всё понял и теперь ждал, когда хозяйка наконец перестанет делать лицо, что ей всё равно.

– Ну? – не выдержал он. – Долго ещё будешь сидеть, как мышь в муке?

– Я не мышь, – отозвалась Зоря, не поднимая глаз.

– И не в муке. Это я для образа.

Она переложила коренья в мешочек и затянула тесьму.

Кузьма почесал бороду.

– Злишься.

– Нет.

– Ага. А у меня, значит, шерсть гладкая.

– У тебя её и так как у беса в репьях.

– Это не ответ.

Зоря устало потёрла висок.

– Кузьма, отстань.

Домовой спрыгнул на стол, прошлёпал по нему босыми лапками и заглянул ей в лицо снизу вверх.

– Не отстану. Ты с обеда как натянутая. А когда ты такая, у меня даже ложки не на своих местах стоят. Это уже беда.

– У тебя ложки и в мирный день не на своих местах, если тебе скучно.

– Не переводи.

Она всё-таки посмотрела на него.

Кузьма сразу приосанился.

– Вот. Уже лучше. А то сидишь, как будто тебя не подарок взбесил, а покойник на порог пришёл.

Зоря сжала челюсть.

– Не подарок.

– А что?

– Подачка.

– Ну-у, – протянул домовой, – это если смотреть умом. А если смотреть по-мужски, так это он свою гордость в тряпку завернул и прислал. Мол, возьми, Зоряна, может, я не совсем дурак.

У неё дёрнулся уголок рта, но в улыбку это не сложилось.

– Лучше б не присылал.

– Это да, – согласился Кузьма. – Теперь всё равно не отстанет.

Она замерла.

– Почему?

Домовой развёл руками.

– Потому что такие не умеют просто сесть и проглотить. Им надо или чтоб простили, или чтоб виноватыми остались другие.

– Он не злой, – тихо сказала Зоря, сама не зная, зачем это говорит.

– Ага, – тут же кивнул Кузьма. – Только дурной. А дурной, если ему больно, хуже злого бывает.

В этот момент скрипнула калитка.

Зоря сразу выпрямилась.

Кузьма юркнул с середины стола к краю и шёпотом сообщил:

– Пришёл. И морда у него сейчас будет – как у тучи.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Яр.

Он вошёл без обычной своей неторопливости. Не хлопнул дверью, не бросил резкого слова – и от этого было только хуже. Лицо у него было тёмное, взгляд тяжёлый, плечи напряжены так, будто он всю дорогу обратно шёл, сдерживая что-то руками.

Зоря поставила мешочек на стол.

– Ну?

Яр посмотрел на неё, потом на Кузьму, который тут же сделал вид, будто он вообще мимо проходил, и сказал:

– Вернул.

– Я поняла.

– Он стоял у ворот.

– Тоже не удивил.

Яр подошёл к столу, опёрся ладонью о край.

– Спросил, почему не ты.

– И что ты ответил?

Он помолчал секунду.

– Что ты не хочешь его видеть.

Зоря медленно вдохнула.

– Я просила ничего лишнего не говорить.

– Это не лишнее.

– Для тебя – может быть. Для меня – лишнее.

Он смотрел прямо на неё, не мигая.

– Зоря, он уже не понимает по-хорошему.

– А ты, конечно, понимаешь.

– Я хотя бы не таскаю свои извинения за тобой по деревне.

Кузьма тихо ойкнул и предусмотрительно сполз с полки обратно к печи.

Зоря встала.

– Не смей сейчас говорить со мной так, будто только ты один умеешь видеть, что к чему.

– А ты не делай вид, что это пустяк.

– Я и не делаю!

Голос у неё сорвался выше, чем хотелось.

Они замолчали оба.

В доме стало совсем тихо. Только за печью что-то шуршало, да луч луны медленно полз по полу от окна к лавке.

Яр выдохнул через нос.

– Он не отстанет, – сказал уже тише. – Вот и всё.

Зоря посмотрела на него долго, устало. И вдруг поняла, что злится не только на Мирона и не на Яра даже. На себя. За то, что тянет. За то, что всё ещё думает о чужом стыде, о чужой гордости, о том, как что будет выглядеть, – вместо того чтобы поставить точку самой.

Она медленно села обратно.

– Что ещё он сказал?

Яр не сразу ответил.

– Что не мне извинялся.

– И?

– И что я у тебя за посыльного теперь.

У Зори вырвался короткий, злой смешок.

– А ты?

– А я сказал, что ты не хочешь его видеть.

– Уже говорил.

– Потом – что зря надеется.

Она закрыла глаза на секунду.

– Яр...

– Что?

– Иногда ты бываешь невыносим.

– Иногда?

На этот раз она всё-таки усмехнулась – криво, устало.

– Не начинай.

Он чуть дёрнул плечом. Будто хотел сказать ещё что-то жёсткое, но передумал.

Кузьма осторожно высунулся из-за печи.

– Я, конечно, мелкий и мнения моего никто не спрашивал, – начал он, – но если уж вы оба закончили бодаться, можно я умное скажу?

– Нет, – отрезали они в один голос.

– Всё равно скажу, – обиделся домовой. – Иначе лопну. Надо самой идти.

Яр резко повернул к нему голову.

– Куда?

– К Мирону, – сказал Кузьма так, будто это очевидно. – Не днём. Ночью. Когда ни баб, ни мальчишек, ни чужих ушей. И сказать один раз, чтоб в его голове наконец срослось, что нет ему тут ничего.

Зоря молча смотрела в стол.

Яр нахмурился.

– Нет.

– Ой, всё, – проворчал Кузьма. – Тебя я вообще не спрашивал. Ты у нас как гром: полезный, но шумный.

– Никуда она ночью не пойдёт.

Зоря подняла глаза.

– Пойду.

Он перевёл взгляд на неё так резко, что у неё даже внутри что-то дрогнуло.

– Нет.

– Яр.

– Зоря, нет.

– Я не спрашиваю разрешения.

– А я не даю.

Она медленно встала.

Подошла к нему. Остановилась близко – так, что между ними оставалось меньше ладони воздуха. Он был тёплый после улицы, пах дымом, тёмной шерстью, сырой древесиной. И злостью.

– Ты сейчас забываешься, – сказала она тихо.

– А ты – нет? – так же тихо ответил он. – Ночь. Чужой двор. Мужик, который уже доказал, что может быть дураком хуже пьяного быка. Ты одна туда пойдёшь?

– Именно потому и пойду одна. Без тебя.

– Чтобы он решил, что ты пришла смягчиться?

– Нет. Чтобы он увидел меня, а не твою тень за моим плечом.

Яр стиснул челюсть.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже. Но это надо закончить.

– Я уже закончил.

– Нет, – отрезала Зоря. – Ты только сделал больнее.

Эти слова он будто принял в лицо.

Не отшатнулся. Но что-то в глазах стало жёстче, темнее.

– Думаешь, я не понимаю?

– Думаю, понимаешь. – Она понизила голос. – Но ты бьёшь там, где тебе проще. А мне потом жить с тем, что останется.

Он молчал.

Кузьма, сидя у печи, тихо переступал с ноги на ногу и явно не знал, куда деть себя с таким разговором.

Зоря первой отвела взгляд.

– Я схожу, – сказала уже спокойнее. – Сама. Скажу всё, что надо. Посмотрю укус. И вернусь.

– Ты ещё и лечить его собралась?

– Да.

– После всего?

– После всего.

Он коротко, зло усмехнулся.

– Ты ненормальная.

– Это новость?

– Для меня – нет.

Она потянулась за своим травным мешочком на полке. Яр перехватил её запястье.

Не грубо.

Но крепко.

Зоря замерла.

У него ладонь была большая, тёплая, пальцы сомкнулись на её руке так, что пульс сразу ударил ей в кожу – слишком быстро, слишком живо. Яр тоже это почувствовал. Взгляд у него на миг изменился. Стал не мягче – опаснее. Ни один из них не отступил.

– Не ходи, – сказал он тихо.

И в этих двух словах было столько всего, что у Зори на секунду пересохло во рту. Не приказ. Не упрямство. Почти просьба.

Она медленно подняла на него глаза.

– Если не пойду, он будет думать, что ещё может дотянуться, – сказала она так же тихо. – Письмом. Подарком. Через людей. Через обиду. Мне нужно, чтобы он понял от меня. Не от тебя.

Его пальцы сжались чуть сильнее. Потом так же медленно разжались.

– Тогда я пойду сзади.

– Нет.

– Хоть до ворот.

– Нет, Яр.

Он смотрел на неё так, будто спорил не с ней, а с собой.

– А если что-то случится?

Зоря взяла мешочек, не глядя.

– Тогда ты узнаешь.

– Откуда?

Она чуть улыбнулась – только губами.

– Услышишь.

Кузьма шмыгнул носом.

– Это она может. У неё голос, если захочет, до печёнок достаёт.

Никто ему не ответил.

Зоря прошла к двери, на ходу завязывая платок потуже. У порога остановилась, будто вспомнила что-то важное, и обернулась.

Яр стоял посреди избы, тёмный, неподвижный, слишком большой для этого дома. И слишком свой, чтобы она могла спокойно уйти.

– Не ходи за мной, – сказала она.

– Не обещаю.

– Яр.

Он молчал.

Зоря шагнула к нему ещё раз. Теперь почти вплотную. Подняла руку и коснулась его груди – там, где под рубахой билось сердце. Не толкая. Просто положила ладонь.

Он шумно выдохнул.

– Пожалуйста, – сказала она совсем тихо.

Вот это подействовало сильнее любого приказа.

Яр закрыл глаза на миг. Потом кивнул – один раз, резко.

– Хорошо.

– Спасибо.

Она убрала руку слишком быстро, пока не передумала.

И вышла в ночь.

Во дворе пахло влажной землёй и смородиновым листом. За забором тянулась тёмная, почти пустая улица. Где-то в дальнем конце деревни лениво гавкнула собака. Трава у калитки холодила голые щиколотки. Небо было низким, безлунным, только редкие звёзды дрожали над крышами.

Зоря шла быстро.

Не прячась, но и не давая ночи шанса остановить её лишней мыслью.

Мимо пустого колодца.

Мимо притихшей кузницы.

Мимо изгородей, за которыми спали люди, не знавшие, что она сейчас идёт не лечить, не принимать роды, не снимать жар – а закрывать чужую глупость собственными руками.

Дом Мирона стоял ближе к середине деревни, крепкий, широкий, с резным крыльцом и новыми ставнями – дом людей, у которых всегда есть, что терять. У ворот было темно. Ни огня, ни голосов.

Зоря остановилась у калитки.

Несколько секунд просто стояла, глядя на чёрный силуэт дома.

Потом положила ладонь на дерево ворот и тихо сказала в темноту:

– Мирон. Выходи.

Голос её был негромкий.

Но такой, что не услышать было нельзя.

Глава 13

Дверь за Зорей закрылась тихо.

Слишком тихо.

Яр ещё несколько секунд стоял посреди избы, глядя на тёмный проём, будто надеялся, что она вот-вот вернётся, скажет что-нибудь колкое, будто передумала, и всё снова станет проще. Но за дверью была только ночь – сырая, густая, с далёким собачьим лаем и едва слышным шорохом травы у плетня.

Он резко выдохнул.

– Дурь, – сказал себе под нос.

– Это ты про кого сейчас? – тут же подал голос Кузьма из-за печи.

Яр даже не обернулся.

– Про весь этот дом.

– А-а. Тогда ладно. Я уж подумал, про хозяйку.

Яр подошёл к столу, взял оставленный там нож, повертел в пальцах, положил обратно. Потом переставил кружку. Потом зачем-то поправил край скатерти, которая и так лежала ровно.

Кузьма наблюдал за ним из-под лавки, высунув только нос и глаза.

– Ой, – сказал он с деланным изумлением, – да у нас, никак, беспокойство пошло.

– Замолчи.

– А то что?

– Ничего.

– Вот и я говорю – ничего. А ходишь, как волк в клетке.

Яр резко повернулся.

– Я не волк.

– Да? А кто? – Кузьма вылез целиком и, отряхнув бороду, уселся на краю лавки. – Медведь, что ли? Нет, медведи зимой спят. А ты вон глазами дом протираешь.

Яр ничего не ответил.

Он вышел в сени, вернулся с охапкой дров, сложил их у печи. Потом заметил, что несколько поленьев легли неровно, и переложил. Потом вылил из кадки старую воду, принёс новую. Потом взялся за щеколду на двери, хотя починил её ещё утром.

Кузьма сидел на столе и следил за ним, как за особенно шумным, но забавным стихийным бедствием.

– Ещё можешь полы перемыть, – подсказал он. – Или ложки по росту выстроить. Очень успокаивает.

– Кузьма.

– А что? Полезное занятие.

Яр дёрнул щеколду так, что та жалобно звякнула.

– Если ты не перестанешь...

– Что? В лес меня прогонишь? – Кузьма важно выпятил мохнатую грудь. – Так я, во-первых, домовой. Во-вторых, упрямей тебя. В-третьих, мне тоже тревожно, но я ж не вырываю доски из двери.

Яр замер.

Секунду спустя медленно отпустил щеколду.

Кузьма сразу прищурился, будто поймал нужную ниточку.

– Во-от, – сказал он уже тише. – Значит, не только мне кажется.

Яр сел на лавку. Слишком резко, слишком тяжело. Провёл ладонью по лицу.

– Она давно ушла?

– Не очень.

– Долго.

– Для тебя – да.

Он бросил на домового тяжёлый взгляд.

– Ты всегда такой болтливый?

– Когда хозяева дурят – особенно.

Яр хмыкнул. Без веселья.

Потом молчал долго. Смотрел на дверь. Слушал дом. Слушал ночь за стенами. Пытался уловить в этом хоть что-то – шаги, голос, чужой крик. Но пока было тихо, и от этой тишины становилось только хуже.

Кузьма, видимо, понял, что шутки больше не помогают. Спрыгнул со стола, подошёл ближе и уселся на пол возле лавки, задрав голову.

– Ты сильно за неё боишься? – спросил он вдруг без всякой ехидцы.

Яр посмотрел вниз.

– Не твоё дело.

– Моё, – спокойно сказал Кузьма. – Это мой дом. И моя хозяйка.

В другой момент Яр бы огрызнулся. Но не сейчас.

– Да, – сказал он после короткой паузы. – Боюсь.

Кузьма кивнул, будто только этого и ждал.

– Ну вот. Уже честнее.

Яр опёрся локтями о колени.

– Я бы с ней пошёл.

– Знаю.

– И не дал бы ей одной.

– Знаю.

– И всё равно остался.

– Тоже знаю.

Кузьма поскрёб подбородок.

– Это, между прочим, трудно. Остаться, когда хочется идти. Для таких, как ты, особенно.

Яр посмотрел на него чуть внимательнее.

– Для таких – это каких?

Домовой фыркнул.

– Которым легче кулаком, чем ждать. Которые, если любят... – Он осёкся, покосился на Яра. – Ну, допустим, если сильно привязываются, то начинают думать, будто должны закрыть собой всё на свете.

Яр медленно выпрямился.

– Следи за языком.

– А то что? – беззлобно спросил Кузьма. Потом сам отмахнулся. – Да ладно тебе. Я старый, я вижу.

Яр сжал зубы, но промолчал.

Тишина стала другой – уже не колючей, а тяжёлой, живой.

Кузьма устроился поудобнее.

– Ты знаешь, что её тут многие боятся? – спросил он.

– Вижу.

– Не так, как тебя. Тебя боятся как силу. А её – как что-то, чего понять нельзя.

Яр слушал.

– Ещё когда мать её жива была, люди сюда шли ночью и днём. То жар, то кровь, то младенец не дышит, то корова на боку, то мужик белены объелся. Шли. Просили. Кланялись. А потом, за воротами, шептались. Про бабку, про кровь, про слова, про сглаз. – Кузьма покачал головой. – Люди любят помощь. Но не любят помнить, откуда она взялась.

Яр не отрывал взгляда от двери.

– Она одна давно?

– С тех пор, как мать померла. До того – втроём были. Бабка, мать, Зоря. Дом живой был. Смех бывал. Яблоки сушили целыми простынями. По вечерам спорили – так, что у меня уши в трубочку сворачивались. А потом сначала бабка ушла, потом мать. И девчонка осталась одна.

– Она не девчонка, – машинально сказал Яр.

Кузьма усмехнулся в бороду.

– Для тебя – может, уже и нет. А для меня – всё та же. Только выросла.

Он помолчал, потом продолжил тише:

– Она крепкая. Очень. Но это не потому, что ей не больно. А потому, что некому было за неё быть слабой. Понимаешь?

Яр медленно кивнул.

– Понимаю.

– Её звали на праздники? – Кузьма сам же и ответил: – Нет. Её звали, когда рожать страшно, когда умирать рано, когда гнить начало, когда лихорадка душит. А песни петь – нет. За стол рядом – нет. Сына крестить – с опаской. Хлеба дать – у двери. Благодарить – шёпотом. Боятся её, Яр. И нуждаются. Самая поганая доля.

Он вздохнул и добавил уже совсем тихо:

– А она всё равно идёт, когда зовут.

Яр опустил голову.

Перед глазами вдруг встали её руки – уверенные, тонкие, пахнущие травами; усталые глаза; та привычка говорить ровно даже тогда, когда внутри, наверное, всё давно в клочья. Он думал, что понимает в одиночестве. Но это было другое. У него одиночество было бегом, голодом, дорогой, боем. У неё – домом. Порогом. Постоянством.

– Почему ты мне это говоришь? – спросил он.

Кузьма посмотрел на него долгим, неожиданно серьёзным взглядом.

– Потому что ты на неё смотришь не как они.

Яр медленно поднял глаза.

– А как?

Домовой пожал плечами.

– Как на человека. Не на ведьму, не на удобство, не на страх. На живую.

От этих слов в избе вдруг стало теснее.

Яр отвернулся.

– Не твоё дело.

– Моё, – упрямо повторил Кузьма. – Я за ней давно смотрю. И я вижу, как она рядом с тобой дышать начала не только когда кто-то умирает.

Он уже ожидал, наверное, что Яр сейчас рявкнет. Но тот только сжал пальцы в кулаки и долго молчал.

Потом спросил глухо:

– А если я всё испорчу?

Кузьма моргнул.

Впервые за всё время.

Потом очень тихо ответил:

– Ну, это ты, конечно, можешь. У тебя дар. Но знаешь... – Он вздохнул. – Хуже, чем без тебя, ей уже было.

Эти слова Яр принял глубоко. Так глубоко, что даже не сразу смог что-то ответить.

И именно в этот миг далеко, с улицы, донёсся собачий лай.

Он вскинул голову.

Кузьма тоже насторожился.

– Не её, – быстро сказал домовой. – Дальняя.

Но Яр уже встал.

– Я пойду.

– Она просила не ходить.

– А я и не обещал сидеть до утра.

Кузьма смерил его взглядом.

– Только не наломай там.

– Постараюсь.

– Вот это особенно страшно слышать.

* * *

У дома Мирона было темно, но не мертво.

Зоря услышала шаги раньше, чем дверь открылась. Тяжёлые, осторожные, с той внутренней натугой, когда человек уже понял, кто пришёл, и судорожно решает, выходить или притвориться, что его нет.

Она стояла у ворот прямо, не кутаясь в платок, хотя ночной воздух тянул сыростью. В руке у неё был мешочек с мазью и чистой тряпицей. Не подарок. Не примирение. Просто дело.

Дверь всё-таки скрипнула.

Мирон вышел на крыльцо.

Даже в полутьме было видно, как он осунулся за эти дни. Под глазами тени, рубаха наспех застёгнута, волосы растрёпаны, будто он и правда не спал. Когда увидел её ясно, остановился так резко, будто его толкнули в грудь.

– Зоря...

– Тише, – сказала она. – Дом разбудишь.

Он спустился на одну ступеньку, потом ещё на одну.

– Ты... зачем пришла?

– А ты как думаешь?

Мирон нервно усмехнулся.

– Не знаю. Если честно – не знаю.

– Верю.

Он замолчал. В ночи это молчание было особенно жалким.

– Я подарок вернул не потому... – начал он.

– Я знаю, почему вернул.

– Я не тебе отдавал.

– А надо было мне?

Он опустил глаза.

– Я хотел извиниться.

– Ты уже хотел.

– На этот раз – по-настоящему.

Зоря долго смотрела на него. Потом кивнула в сторону двора.

– Сядь.

Он не понял сразу.

– Что?

– Сядь, говорю. Покажи, куда укусило.

Он вспыхнул даже в темноте.

– Не надо.

– Мирон.

– Я сам...

– Если бы сам, оно бы у тебя уже не гноилось.

Он вздрогнул.

– Откуда ты...

– От тебя пахнет воспалением, – сухо сказала она. – Сядь.

Это было слишком по-зоровски: прийти ночью, отрезать всё лишнее одним голосом и оставить человеку только выбор между стыдом и послушанием.

Мирон сел на нижнюю ступеньку крыльца.

Она присела перед ним на корточки – не близко, ровно настолько, насколько нужно для дела. Ослабила узел мешочка, вынула тряпицу, пузырёк, мазь.

Мирон смотрел на неё сверху вниз так, будто боялся моргнуть.

– Ты меня ненавидишь? – спросил он вдруг.

Зоря даже не подняла глаз.

– Нет.

И это, кажется, задело его сильнее, чем если бы она сказала «да».

– Лучше бы ненавидела.

– Не выдумывай.

– Я серьёзно.

– А я нет?

Она осторожно осмотрела укус, нахмурилась.

– Болит?

– Терпимо.

– Врёшь.

Он коротко выдохнул, когда её пальцы коснулись кожи.

– Зоря...

– Сиди спокойно.

Она мазала рану молча, уверенно, как мазала сотни других. Но между ними всё равно стояло то, что нельзя было вылечить мазью: его стыд, её усталость, то, как далеко он зашёл, и то, что он всё ещё надеялся выпросить хоть что-то одним только правом быть раненым.

– Я не хотел, чтобы всё так вышло, – сказал он наконец.

– Вышло.

– Я был зол.

– Я заметила.

– Ты выбрала его.

Вот теперь она подняла на него глаза.

– Мирон, ты до сих пор ничего не понял?

Он сглотнул.

– Я пытаюсь.

– Нет. Ты всё ещё говоришь так, будто речь о выборе между тобой и им. А речь вообще не об этом.

Он смотрел на неё, будто хотел удержать каждым словом, каждым вдохом.

– Тогда о чём?

Зоря завязала повязку и только потом сказала:

– О том, что ты решил, будто имеешь право приходить ко мне ночью с мужиками. Право злиться на меня за то, что я не та, какую тебе хочется. Право говорить про другого человека, как про зверя, только потому, что рядом с ним ты чувствуешь себя меньше. Вот о чём.

Мирон побледнел.

– Я не...

– Не надо, – оборвала она. – Не ври хотя бы сейчас.

Он долго молчал. Потом тихо спросил:

– И совсем уже ничего нельзя исправить?

Зоря встала.

Плечи у неё в полутьме казались узкими. Но голос был твёрдый.

– Можно.

У него сразу дрогнуло лицо. Надежда – глупая, поздняя – всё ещё жила в нём, несмотря ни на что.

– Как?

– Оставь меня в покое.

Эти слова прозвучали спокойно.

Почти ласково.

От этого они стали ещё беспощаднее.

Мирон опустил голову.

– Я думал... если объясню...

– Ты всё время думаешь, что дело в объяснениях. Иногда дело в том, что уже поздно.

Он сидел, ссутулившись, будто вдруг стал моложе и жалче.

– Я правда тебя любил, – сказал он совсем тихо.

Зоря устало прикрыла глаза.

– Нет, Мирон. Ты любил то, что придумал обо мне. А меня – нет. Меня настоящую ты всё время пытался переделать.

Он не спорил.

Наверное, потому что впервые и сам это услышал.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом за забором чуть хрустнула ветка.

Зоря едва заметно повела головой, но виду не подала.

Знала.

Яр всё-таки пришёл.

Мирон тоже что-то услышал, поднял голову, насторожился.

– Ты не одна?

– А это уже не твоё дело, – сказала Зоря.

Он горько усмехнулся.

– Конечно.

Она затянула мешочек, перекинула через плечо и отступила на шаг.

– Повязку менять утром и вечером. Если поднимется жар – пришлёшь кого-нибудь. Сам не приходи.

Мирон поднял на неё глаза.

– А если я всё-таки...

– Не надо.

Он кивнул.

Как человек, которого наконец добили не ударом, а правдой.

Зоря развернулась и пошла к воротам.

Там, в тени старой яблони, уже стоял Яр – высокий, молчаливый, темнее самой ночи.

Он ничего не сказал.

Только посмотрел на неё.

И этого взгляда ей хватило, чтобы вдруг остро, почти до боли понять: всё это время он действительно ждал.