Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 38

В доме было мягко и уютно: уже совсем стемнело, печка потрескивала, лучина горела желтым ровным светом. Вечер после леса тянулся неспешно, никуда не торопя. Кузьма, закончив наедаться пирогом и сладко зевнув, делал вид, что очень занят у водника – а на самом деле изредка бросал на людей хитрые взгляды и прислушивался.

Зоря присела к столу, на котором стояла простая рябиновая настойка в пузатом пузыре, которой осталось от осени чуть больше половины. Яр сел напротив, лицо у него было задумчивое, плечи чуть расслабились только сейчас, когда их наконец оставили вдвоём.

– Будешь? – спросила она, протягивая кружку.

Он медлил, но взял.

– Сегодня – да.

Она себе налила чуть, себе тоже – немного. Настойка ярко пахла травами, осенью, где-то в глубине – медом.

Пару мгновений они молча смотрели, как огонь отбрасывает их тени на стену. Потом Яр поднял кружку:

– Ну?.. За что?

Она улыбнулась краем рта.

– За то, что всё ещё живы. Чтобы это было не напрасно.

Он чуть кивнул – и они выпили. Настойка обожгла горло, растеклась тёплым потоком по груди.

На некоторое время между ними повисла хорошая, спокойная тишина.

Зоря первой нарушила её:

– Ты когда-нибудь думал… что мог бы жить по-другому?

Яр чуть нахмурился.

– До раны?

– До… всего. До реки, до зверя. – Она глотнула ещё.

Он медленно провёл по кружке пальцем.

– Иногда. Чаще – нет. У меня всегда были “дела”, чтобы не думать. Сначала дом. Потом лес. Потом ты.

Она улыбнулась, больше устало, чем с весельем.

– Хорошо звучит. Я вот умею думать о худшем даже когда надо просто жить.

Он присмотрелся к ней.

– Когда это у тебя началось?

– Давно, – пожала плечами Зоря. – С самой первой смерти. Бабка… научила не только травы различать. Она была… страшная, но честная. С ней всегда знала, что любая радость – на время.

Яр медленно поставил кружку.

– А родители?

Зоря выдохнула, глядя на стол.

– Мать… болела. Не говоря, всё делала через силу. Отец ушёл – решил, что ведьмин ребёнок не для него. Мама нас с бабкой выносила, как могла. Я даже, кажется, на неё похожа была – и лицом, и характером.

– И сейчас похожа, – тихо сказал Яр.

Она горько усмехнулась:

– Вот только мертвая она давно. А я всё ещё каждую ночь живу, будто её взгляд давит мне на плечи.

Он хотел было сказать что-то ободряющее, но промолчал: этого не сказали бы вслух для утешения – да и она не простила бы.

– Мне тогда было десять, – продолжила Зоря. – Когда умерла бабка, мать сломалась совсем. А потом одна весна, и… осталась только я.

Тон у неё был странный: без слёз, без надлома, как будто пересказ жизни, а не её боль. Только пальцы сжались в стакане, плечи чуть согнулись.

Она посмотрела на Яра – честно, открыто:

– Я сама по себе всю жизнь. Иногда кажется, если перестану держаться, исчезну вовсе.

Яр долго молчал. Потом заговорил и сам.

– Понимаю. – Голос у него стал ниже, чем обычно.– Моя сестра… звали её Алёна. Младше меня на шесть лет. Мать умерла рано – болезнь. Отец не выдержал – спился. Я был старший. Считал, что могу всё. Думал, спасу и себя, и её.

Он сжал кулак на столе.

– Но однажды… ночью. Был такой же лес, только весна. Я шёл за дровами, а её забыли закрыть в избе. Нашли утром… на берегу.

Зоря слушала молча, ничего не перебивая. Напиток в горле стал вдруг очень горьким. Он смотрел в пустоту, голос был спокоен, но в нём прозвучала усталость.

– С той поры мне казалось, что я должен выжить за всех. За мать. За сестру. За себя. Словно если ещё хоть раз не уследить – и все уйдут. А я останусь. Один.

Зоря увидела в его лице жесткую линию челюсти, дрожащую в уголке губ силу; он не из тех, кто жалуется – и потому слушать это было особенно больно. Она не сказала слов, которые говорят “всё будет хорошо”. Она просто осторожно положила свою ладонь сверху на его – и почувствовала, как под её касанием дрогнули сухие, сильные пальцы.

– Я понимаю про “остаться один”, – тихо сказала она. – Очень.

Яр посмотрел ей в глаза – внимательно, долго: в этих взглядах было больше доверия, чем в любой речи за всю их жизнь.

– Но ты не одна. Пока я здесь – ты не одна.

Она не отдёрнула руки. Он медленно перевернул её ладонь, сплёл пальцы с её.

– Ты тоже не один, – сказала она.

И тишина между ними стала другой: ни страха, ни холода; только правда, разрешение на быть честными. В этот миг Кузьма тихо-тихо, почти неслышно соскользнул с печки и юркнул в сени, бережно притворив за собой дверь – будто и стены не должны сейчас мешать хозяйке.

Яр перешёл за столом ближе, чувствуя её под своей рукой. Она тоже подвинулась – между ними не осталось пространства. Теперь было уже не важно – кто первым, кто смелее. Он медленно наклонился, и на этот раз не было спешки, неуверенности, недосказанности. Только долгое касание губ, честное, открытое, полное всей той печали, которую они успели разделить в этот вечер, и нового, осторожного тепла. Зоря чувствовала его пальцы – не просто рука в руке, а опора. Его дыхание – горячее на щеке. Его силу – не показную, не упрямую, а ту самую, которую так хотелось чувствовать под ладонью всю жизнь.

Поцелуй был глубоким, долгим; он тянулся через всю боль, весь страх, весь прошлый холод. Она потянулась навстречу, и по комнате неожиданно разлилось то чувство, которого им обоим всегда немного не хватало: спокойная вера, что всё-таки можно быть у кого-то, а не только на себе. Яр обнял её крепко, так, как обнимают, когда не нужно больше ни одного слова. Она позволила. Первой, полностью, не боясь уступить, не вспоминая учёные ведьминские страхи. В этот вечер не было чудес, не было магии, лишь тихое счастье вместе пить горькую травяную настойку, рассказывать друг другу о былом – и, наконец, быть по-настоящему рядом.

Глава 39

Проснулась Зоря не сразу.

Сначала – сквозь сон – ей показалось, что это просто кто-то бьёт палкой по пустому ведру. Глухо, зло, настырно. Звук врывался в тёплую сонную темноту, никак не желая стать частью сна, и потому раздражал особенно сильно.

Потом пришло второе ощущение.

Тепло. Тяжёлое, живое, мужское тепло рядом, вокруг, под ладонью. Не одеяло. Не печь. Не собственный жар сна.

Яр.

Эта мысль всплыла лениво, почти сладко, и только затем Зоря действительно открыла глаза. В избе было ещё серо от раннего утра. Не темно, но и не светло – та самая зыбкая пора, когда ночь уже отступила, а день ещё не вошёл в дом полностью. Сквозь занавеску сочился бледный рассвет. Печь давно остыла до тихого, ровного тепла. Воздух пах золой, травами, мужской кожей и сном.

И Яр действительно был рядом.

Так близко, что в первый миг Зоря не поняла, где заканчивается её собственное тепло и начинается его. Он лежал на боку, лицом к ней, одной рукой обнимая её поперёк талии, и даже во сне держал так естественно, будто она и должна была быть здесь, под его рукой, у его груди. Его ладонь лежала на ней тяжело, спокойно, без напряжения – большая, тёплая, надёжная. Лицо во сне стало мягче, моложе. Исчезла привычная настороженность у рта, разгладилась складка между бровями. Волосы чуть растрепались и падали на лоб тёмной прядью.

Зоря смотрела на него несколько ударов сердца, слишком ясно понимая, что должна бы смутиться, отвернуться, вспомнить обо всём, что произошло ночью. Но вместо этого прежде всего почувствовала очень странное, почти хрупкое спокойствие.

Ей было тепло.По-настоящему. Не только телом.

Её щека почти касалась его груди, и она ощущала сквозь тонкую ткань рубахи ровный стук его сердца. Слишком ровный для мужчины, который обычно жил в напряжении, как натянутая тетива. Слишком спокойный для того, кто вчера целовал её так, будто дышать без этого уже не мог.

От этого воспоминания под кожей тут же растеклось тёплое, стыдное, сладкое. Зоря осторожно шевельнулась. И именно в этот миг в дверь снова ударили.

Громко. Так, что затряслись доски. Так, что Кузьма, судя по звуку, где-то на печи с воплем перевернулся вместе с подушкой.

Яр открыл глаза сразу. Не медленно, не сонно – мгновенно, как зверь, привыкший просыпаться от опасности. Только рука на её талии сжалась крепче раньше, чем он сам до конца пришёл в себя.

Они посмотрели друг на друга почти в упор. Лицо Яра было ещё совсем близко. Сонное, но уже быстро собирающееся обратно в привычную серьёзность. Взгляд – тёплый, низкий, чуть хриплый от сна. И от этой близости, от того, что между ними после ночи не было ни расстояния, ни словесной защиты, у Зори опять сбилось дыхание.

– Если это Кузьма решил умереть у двери, – пробормотала она хрипло, – я помогу.

– Мм, – тихо сказал Яр, всё ещё не убирая руки. – Доброе утро.

Ей бы ответить язвительно. Ей бы отодвинуться. Ей бы вообще вспомнить, что она умеет быть ведьмой, а не женщиной, которая проснулась в чужих объятиях и почему-то не хочет из них выбираться. Но в дверь загрохотали в третий раз.

– Хозяйка! – донёсся с улицы мужской голос. – Зоряна! Открой, ради всего святого!

И вот тогда тепло сразу треснуло. Зоря выдохнула сквозь зубы.

– Чтоб тебя.

Яр медленно убрал руку с её талии, и место, где была его ладонь, тут же стало слишком пустым и слишком прохладным. Это разозлило её ещё сильнее. Она резко села, поправляя сбившуюся рубаху. Волосы тяжело упали на плечи. Голова от резкого движения чуть закружилась. Запястье неприятно заныло – тёмный след никуда не делся, и рассветная сырость сразу напомнила о нём холодком.

Яр тоже сел, чуть поморщившись, когда повёл боком. Зоря сразу это заметила.

– Даже не думай вставать быстро, – бросила она.

– А ты?

– Я уже думаю быстро за двоих.

С печи донёсся глухой, оскорблённый голос Кузьмы:

– Я не умер, если что. Но утро явно решило попробовать.

Стук повторился.

– Зоряна!

Она уже поднималась с постели, когда Яр тихо сказал:

– Подожди.

Она обернулась. Он протянул руку и коснулся её запястья – того, на котором был след. Осторожно.

Почти невесомо.

– Нормально? – спросил он.

Этот вопрос прозвучал так тихо и лично, что на миг заглушил даже стук в дверь. Зоря посмотрела на его пальцы у своей кожи. На лицо – ещё сонное, близкое, слишком открытое после ночи. И сердце неприятно, сладко сжалось.

– Потом, – ответила она так же тихо. – Сначала убью того, кто нас разбудил.

Яр едва заметно усмехнулся. Кузьма, уже свесившийся с печи, страдальчески простонал:

– Нельзя ли сначала открыть, а потом убивать? Я ещё не завтракал.

Зоря накинула тёплый платок на плечи, пригладила волосы ладонью и пошла к двери. Каждый шаг возвращал её в утро. В дом. В обычную тревогу. Но внутри всё ещё жило слишком многое: тяжесть Яровой руки на талии, его сонный взгляд, их вчерашняя близость, то короткое, почти невозможное ощущение покоя, которое успело родиться между вторым и третьим ударом в дверь.

Она открыла засов резко.

На пороге стоял староста.

Тяжело дышащий, взмокший, будто не шёл сюда, а бежал. Шапка съехала набок, глаза красные, лицо серое от недосыпа и страха. На нём был вчерашний кафтан, наспех накинутый поверх рубахи, и вся его фигура казалась какой-то осевшей, словно ночь с него живьём содрали. Зоря с первого взгляда поняла: случилось.

Староста глянул на неё, потом – через её плечо в дом, явно заметив движение Яра в полумраке, но сейчас ему было уже не до чужих тайн.

– Скот, – выдохнул он. – Опять.

Зоря застыла.

– Что?

– С утра... ещё затемно начали. У Семёновых корова легла – глаза белые, пена пошла. У Прохора телёнок уже мёртвый. У Пелагеи две овцы будто с ума сошли, бьются о загородь, потом валятся. И в низине опять... опять вода тянет холодом, люди говорят.

В доме стало очень тихо. Даже Кузьма не пискнул. Зоря медленно выпрямилась. Вся сонная мягкость ушла из неё сразу. Словно и не было ни тёплой постели, ни мужского тела рядом, ни сонного “доброе утро”.

Осталась ведьма.

– Не может быть, – сказала она тихо.

Но уже знала: может. Если бы Марья просто рвалась к живому из голода, ночной запечатки должно было хватить хоть на несколько дней. Не навсегда – но не до рассвета же.

Значит, дело глубже. Значит, она была права. Поздно – не просто злобный шёпот утопленницы.

Староста сглотнул.

– Люди боятся, Зоряна. Я и сам... – Он осёкся и провёл ладонью по лицу. – Мы думали, всё. Думали, ты справилась.

– Я и справилась, – отрезала она.

Но в голосе её уже не было уверенности, только злость на саму себя. Из-за спины донёсся низкий голос Яра:

– Тогда почему оно вернулось?

Староста только сейчас посмотрел на него толком. Яр стоял у лавки, уже поднявшись, несмотря на её предупреждение. Рубаха чуть смялась после сна, волосы были растрёпаны, лицо ещё хранило следы ночи, но взгляд стал жёстким сразу, как только прозвучало слово “снова”.

Зоря едва заметно сжала зубы. Потому что очень хотела приказать ему сесть обратно. Потому что он всё ещё был бледнее, чем должен. Потому что ей слишком живо помнилось, как эта же грудь поднималась рядом с ней в полусне ещё несколько минут назад.

Но сейчас было не до этого. Староста растерянно развёл руками.

– Не знаю. Я откуда знаю? Моё дело – прийти и сказать. Там уже люди собираются. Если это опять... если опять смерть пойдёт, они не выдержат.

– А я, значит, выдержу, – процедила Зоря.

Он опустил глаза. Не из обиды – из стыда.

– Не то хотел сказать.

Она провела ладонью по лицу. След на запястье отозвался холодной иглой. И в эту секунду Зоря вдруг поняла ещё кое-что. В доме пахло не только рассветом и печной золой. Сквозь открытую дверь тянуло сыростью.

Речной. Гнилой. Едва уловимой.

Она резко повернула голову к порогу. Там, прямо на старых досках крыльца, темнел мокрый след Один. Потом второй. Как будто кто-то босой стоял ночью у самой двери. Смотрел. Ждал.

А потом ушёл обратно в предрассветный сумрак. У Зори внутри всё похолодело.

– Кузьма, – сказала она очень тихо.

Домовой уже был рядом. Маленький, бледный, с круглыми глазами.

– Я вижу, – пискнул он. – Я уже вижу.

Яр шагнул ближе к двери. Зоря вскинула руку, не давая ему переступить порог.

– Не трогай.

Он остановился сразу, но взгляд его стал ещё темнее.

– Это её?

– Не знаю, – сказала Зоря. – Но если да, то ночью она была здесь.

Староста побледнел так, будто его ударили.

– У дома?!

– У дома, – повторила Зоря.

Тишина повисла такая, что слышно было, как у старосты тяжело ходит дыхание. Потом он сипло сказал:

– Что делать?

Зоря смотрела на мокрые следы и чувствовала, как внутри медленно поднимается знакомая ярость. Не страх. Не растерянность. Ярость. На реку. На Марью. На себя. На это проклятое “поздно”, которое теперь начинало раскрываться всё шире.

Она медленно подняла голову.

– Сначала, – сказала Зоря, и голос её снова стал тем низким, холодным голосом ведьмы, от которого люди перестают перебивать, – никто не подходит к низине. Никто не поит скот от реки. Никто не выходит по одному до темноты. Всех детей держать в домах.

– А потом? – спросил староста.

Зоря посмотрела в серое утро. Потом – на свой след на запястье. Потом – на Яра, стоявшего рядом слишком близко и слишком молча.

– А потом, – сказала она, – мы будем выяснять, что именно я не добила.

Глава 40

Староста ушёл не сразу.

Ещё какое-то время топтался у порога, будто надеялся, что Зоря сейчас скажет что-нибудь простое, понятное, человеческое. Что-нибудь вроде: “не бойтесь, к полудню всё пройдёт” или “это остатки, я сейчас окурю двор, и будет вам счастье”.

Но Зоря молчала.

Смотрела на мокрые следы на крыльце, на серый рассвет за спиной старосты и чувствовала, как внутри собирается холодная, злая ясность. Такая приходила к ней всегда в те минуты, когда страх уже успевал сгореть и оставлял после себя только работу.

– Я всё сказал, – пробормотал староста наконец. – Людям передам. Чтобы к низине не совались.

– Передай, – коротко ответила Зоря. – И ещё скажи: если кто-то видел ночью свет у реки, голос слышал, тень, сон дурной, следы на пороге – всё ко мне. Даже если кажется ерундой.

Староста кивнул так быстро, словно боялся, что если задержится ещё на минуту, ему дадут новое поручение страшнее прежнего.

Перед тем как уйти, он опять покосился в дом – на Яра, на Кузьму, на Зорю в платке поверх ночной рубахи, босую, злую, растрёпанную и оттого почему-то ещё больше похожую на ведьму, чем обычно.

Потом торопливо натянул шапку и почти бегом сошёл с крыльца.

Дверь закрылась.

И в доме сразу стало тише.

Но не спокойнее.

Сквозь щели тянуло сырым утром. На полу у порога всё ещё темнели мокрые следы. Лучина догорала на столе, и её дрожащий свет делал воду на досках почти чёрной.

Кузьма первым нарушил молчание.

– Мне это не нравится, – сказал он с обречённостью человека, который сегодня явно рассчитывал на завтрак, а не на проклятие. – Даже по моим очень широким меркам не нравится.

– Спасибо, – бросила Зоря, не оборачиваясь. – Это невероятно полезно.

– Я просто обозначаю масштаб бедствия! – обиделся домовой. – Вдруг вы не поняли.

– Мы поняли, – тихо сказал Яр.

Он стоял совсем рядом, чуть позади неё, и от этого Зоря слишком остро чувствовала его присутствие. Ещё несколько минут назад – тепло постели, сон, рука на её талии. Теперь – напряжение, собранность, готовность идти в новую беду, как только она повернёт голову и скажет “пора”.

Ей это нравилось.

И страшило.

Она всё ещё не смотрела на него, только на следы.

Мокрые отпечатки были разного размера. Не взрослого мужчины. Не ребёнка. Скорее узкая женская стопа – если бы эта вода вообще принадлежала человеческим ногам. Один след лёг ближе к порогу, второй – чуть в сторону, будто стоявшее там существо наклонялось к двери, прислушивалось.

К коже на затылке прилип неприятный холодок.

– Не трогать, – сказала Зоря.

Кузьма, уже успевший вытянуть шею чуть ли не к самому полу, отдёрнулся так резко, будто его шлёпнули.

– А я и не собирался! Я что, похож на полного дурака?

Яр очень спокойно заметил:

– Иногда.

– Предатель, – прошипел домовой.

Зоря медленно присела у порога.

Доски под босыми ступнями были прохладными. Воздух у пола – ещё холоднее. Она протянула руку к первому следу, задержала ладонь в нескольких пальцах от воды и закрыла глаза.

Холод.

Сначала просто влажный, сырой. Потом глубже – речной, иллистый, с лёгкой гнильцой и чем-то сладковатым, как у болотной воды в жару. Но под этим было другое. Не Марья. Не совсем.

Слишком тонкое.

Слишком рассеянное.

Как остаток чужого прикосновения, а не полноценное присутствие.

Зоря открыла глаза.

– Это не она целиком, – сказала тихо.

– А кто? – спросил Яр.

Вот теперь она обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, уже успев натянуть штаны и пояс, но рубаха всё ещё была смята после сна, ворот распахнут, волосы растрёпаны. После ночи и раннего пробуждения он выглядел слишком живым для этой серой утренней тревоги. И Зоре на одну короткую, совсем неуместную секунду захотелось шагнуть к нему, схватить за эту рубаху и приказать никуда не идти.

Но она только встала.

– Не знаю, – ответила честно. – В том-то и дело. Тут её след есть. Но не так, будто она сама приходила телом или всей силой. Скорее... как отголосок. Как если бы что-то прошло по той же тропе, где она уже ходила.

Кузьма пискнул:

– Это должно меня успокоить?

– Нет.

– Тогда ты прекрасно справляешься.

Зоря подошла к столу, одним движением сгребла в сторону вчерашнюю кружку, тряпицу, связку трав и начала вытаскивать всё, что могло понадобиться: соль, мел, чёрную нить, маленькую баночку с золой, нож.

Яр смотрел на неё молча.

Слишком внимательно.

Она чувствовала этот взгляд почти так же остро, как его руки несколькими минутами раньше. И это раздражало, потому что сейчас ей нужна была холодная голова, а не память о том, как он лежал рядом, сонный, тёплый и слишком близкий.

– Скажи мне сразу, – произнёс он наконец. – Что ты думаешь.

Зоря стиснула зубы.

– Думаю, что вчерашний обряд не сорвался. Это точно. Марью я заперла. Но не убила и не отпустила. Значит, если скот опять падает, кормится не она сама.

– А что-то через неё? – спросил Яр.

Она резко подняла на него глаза.

– Именно.

Кузьма, сидевший на краю стола, обхватил лапками колени.

– Мне не нравится слово “через”, – сказал он тонким голосом. – Совсем. Обычно после него идут ещё более гадкие слова.

– Портал? – предположил Яр.

– Не такой, как в сказках, – ответила Зоря. – Но да. Если Марья застряла между дном и берегом, а там под ней есть что-то ещё... что-то старше или голоднее... она могла стать не причиной, а дверью.

Тишина повисла на миг.

Потом Кузьма очень тихо спросил:

– И это “что-то” уже у нашего дома?

Зоря посмотрела на следы.

На свой тёмный ожог на запястье.

На порог, который разделял тёплую избу и серое утро за дверью.

– Может быть.

– “Может быть” – это сколько по шкале от “всё хорошо” до “нам всем конец”? – жалобно уточнил домовой.

– Ближе к концу.

– Замечательно. Я всегда знал, что не доживу спокойно.

Яр подошёл ближе к столу.

Двигался он уже увереннее, но Зоря всё равно замечала слишком много: как он бережёт бок, как сильнее обычного напрягает плечо при повороте, как медлит на полвдоха, прежде чем опереться ладонью о край стола. И всё же в нём было то упрямое, тяжёлое спокойствие, которое обычно означает: теперь он уже не отступит.

– Что мы делаем? – спросил он.

Зоря замерла на секунду, перебирая в уме варианты.

Плохие.

Очень плохие.

И совсем дурные.

– Сначала я закрываю дом, – сказала она. – Не просто защитой, а отсечкой от следа. Если ночью сюда что-то дотянулось, нужно обрубить нитку.

– А потом?

– Иду в деревню. Смотрю скот. Проверяю, одинаковая ли там смерть. Если да – это идёт по одной связи. Если нет, значит, у нас уже не одна беда, а несколько. – Она бросила на него короткий взгляд. – И ты в это время сидишь дома.

– Нет.

Она даже не удивилась.

– Яр.

– Нет, – повторил он уже мягче, но не менее упрямо. – Если это уже дошло до порога, я не оставлю тебя одну.

– Ты ранен.

– Ты тоже.

– Я ведьма.

– А я, к сожалению, тот, кто будет идти рядом.

Кузьма перевёл взгляд с одного на другого и обречённо вздохнул:

– Хорошо, хоть утро у нас началось привычно.

Зоря упёрлась ладонями в стол.

Она была зла.

На него.

На себя.

На то, что часть её испытывает глупое, совершенно несвоевременное облегчение от этих слов.

Он не оставит её одну.

Как будто этого вообще можно было от него ждать.

И как будто именно этого она втайне не хотела больше всего.

– Ты не понимаешь, – сказала Зоря, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если это уже не Марья, а то, что за ней, то там может быть совсем другой голод. Другая сила. Её нельзя ударить ножом, от неё не уйдёшь просто по лесу. И если ты опять полезешь вперёд...

– Я не полезу вперёд, – перебил он. – Я буду рядом.

Эти слова осели в ней куда глубже, чем следовало.

Рядом.

Простое слово. И от него вдруг снова слишком живо вспомнилось: его дыхание у неё на виске,

рука на талии, утреннее тепло, как мало между ними оставалось воздуха.

Она отвела взгляд.

Это было не время.

Совсем не время.

Но тело, кажется, жило по своим законам и помнило всё независимо от её воли.

– Хорошо, – сказала она слишком резко. – Будешь рядом. Но слушаешься меня сразу. Без споров. Без героизма. Если говорю назад – отходишь. Если говорю не смотреть – не смотришь. Если говорю бежать – бежишь.

– Даже если это будет не очень достойно?

– Особенно тогда.

Яр кивнул.

Слишком просто.

И от этого ей стало ещё тревожнее.

Кузьма вскинул лапку.

– А мне что делать? Кроме того, чтобы паниковать с пользой.

Зоря уже рассыпала соль по подоконнику и вдоль порога, чертя ножом мелкие знаки в стыках досок.

– Ты остаёшься здесь. Следишь за домом. Никого не впускаешь без моего слова. Даже если это я.

Домовой вытаращил глаза.

– Что значит “даже если это ты”?!

– То и значит. Если кто-то придёт с моим лицом – не открывай.

Кузьма побледнел так, что его и без того светлая мордочка стала почти мучной.

– Нет. Нет, вот это уже совсем плохие разговоры.

– Поэтому и слушай внимательно.

Яр вдруг сказал:

– Значит, оно может принимать чужой вид?

– Не принимать, – ответила Зоря, продолжая чертить. – Подбираться через память. Через желание. Через знакомое. Вода любит отражения. А то, что сидит за ними, ещё больше.

Она закончила первую отсечку и обернулась к нему.

– Потому и следы у двери. Не ломилось. Смотрело. Принюхивалось. Ищет слабое место.

– Нашло? – тихо спросил Яр.

Зоря посмотрела на него.

Потом на своё запястье.

Потом снова на него.

– Пока нет, – сказала она.

Но в голосе её самой не было полной уверенности.

Он подошёл ближе.

Настолько, что Кузьма сразу очень деликатно отвернулся к печи, сделав вид, будто изучает трещину в заслонке.

– Дай руку, – тихо сказал Яр.

– Зачем?

– Дай.

Она протянула.

Он взял её запястье осторожно, большим пальцем едва касаясь тёмного следа.

Тот отозвался холодной болью, но слабой. Терпимой.

Зато всё остальное стало совсем не терпимым.

Потому что после ночи и утра любое его прикосновение ощущалось сильнее, чем должно. Его пальцы были тёплые, уверенные. Кожа на ладони – чуть шершавая. И в том, как он держал её руку, не было суеты, не было жалости. Только внимание и та тихая близость, которая почему-то ранила сильнее любой нежности.

– Если станет хуже, скажешь, – сказал он.

Не спросил.

Потребовал так же спокойно, как она требовала от него.

У Зори дрогнули губы.

– Ты очень быстро учишься плохому.

– У лучшей наставницы.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом выдернула руку – не грубо, но резко enough, чтобы вернуть себе хоть часть внутреннего равновесия.

– Хватит, – сказала она. – Надо собираться.

И тут, будто дождавшись именно этой секунды, с улицы донёсся далёкий, рваный, животный звук.

Не вой.

Не лай.

Мычащий, надсадный крик скотины перед смертью.

Все трое замерли.

Кузьма медленно опустил лапки.

Яр повернул голову к двери.

Зоря почувствовала, как холод по спине пошёл уже не от следа и не от воды – от чистого знания: времени действительно нет.

Она быстро затянула мешочек с солью, сунула его в карман, взяла нож, перевязь, плащ.

– Всё, – сказала она. – Пошли.

Яр уже потянулся за своим поясом.

Кузьма пискнул:

– А завтрак?

Зоря и Яр одновременно посмотрели на него.

Домовой шмыгнул носом.

– Ну мало ли, – пробормотал он. – Вдруг это наш последний спокойный голод.