Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Мирон вспыхнул ещё сильнее.

– Да я с детства к тебе по-доброму! Я сколько раз звал тебя к нам в дом! Мать моя говорила, что тебе бы не мешало нормальную жизнь...

– Нормальную? – переспросила Зоря, и голос её стал совсем тихим. – Это где меня на крыльцо зовут через задний двор, чтобы я хворь сняла, а потом за стол не сажают? Это где шепчутся, будто без меня нельзя, но со мной стыдно? Такая жизнь?

Мирон открыл рот, но слов не нашёл.

Яр стоял молча.

И чем дольше он молчал, тем явственнее было: если Зоря сейчас не удержит этот разговор в словах, дальше уже будет не словами.

Мирон, не умея вовремя остановиться, вдруг вскинул подбородок и сказал:

– Как хочешь. Только потом не жалуйся, если этот твой зверь однажды покажет клыки.

Тут Яр действительно шагнул ещё ближе.

Но Зоря перехватила его за запястье.

Просто коснулась.

Не сильно.

И всё же он остановился.

Мирон это заметил. На лице его мелькнуло что-то вроде ревнивого изумления.

– Так он у тебя и вправду на привязи? – выдохнул он. – Да ты...

– Довольно, – сказала Зоря.

Теперь в её голосе было то, от чего начинали коситься даже самые смелые деревенские бабы и отворачивались самые упрямые мужики. Не крик. Не угроза. Холод.

– Ты перейдёшь улицу, Мирон. Сейчас. И забудешь, что вздумал учить меня, кого мне держать рядом.

Он побледнел уже не от Яра.

– Зоряна...

– Сейчас.

Несколько секунд он стоял, сжимая и разжимая пальцы. Потом бросил на Яра ненавидящий взгляд, на Зорю – обиженный, почти детский, и всё-таки отступил.

– Ты ещё пожалеешь, – пробормотал он.

– Иди, – устало сказала она.

Мирон развернулся и ушёл слишком быстрым шагом для человека, который хочет казаться спокойным.

Тишина на улице понемногу растаяла. Бабы у колодца вновь зашевелились, кто-то что-то шепнул, кузнец снова ударил по железу. Жизнь будто вернулась на место, только воздух ещё оставался натянутым.

Зоря отпустила запястье Яра.

– Не надо было, – сказал он.

– Чего именно?

– Останавливать меня.

– Надо было.

– Почему?

Она повернулась к нему.

Солнце лежало у неё на щеке, в косе запутался тонкий золотой волосок, а в глазах ещё не остыли холод и досада.

– Потому что он дурак, – сказала она. – А дураков на всех не напасёшься. Если ты начнёшь их бить, у нас времени на лечение не останется.

Яр фыркнул.

Это прозвучало почти как смех.

Зоря взглянула на него пристальнее.

– Ты и правда хотел его ударить?

– Нет.

– Врёшь.

– Может быть.

Она покачала головой.

– Вот потому и остановила.

Они пошли дальше по улице.

Некоторое время молчали. Потом Яр низко, почти нехотя спросил:

– Он за тобой ухаживает?

Зоря покосилась на него.

– А тебе что?

– Ничего.

– Тогда и не спрашивай.

Он мрачно посмотрел вперёд.

– Просто любопытно.

– Ведьма с любопытством – беда для окружающих. А ты, выходит, тоже недалеко ушёл.

Он хотел съязвить, но не стал.

Через несколько шагов Зоря всё-таки ответила:

– Он не за мной ухаживает. Он за своей удобной мечтой. В ней я хорошая, тихая, благодарная и живу так, чтобы людям было спокойно. А я не такая.

– Это я уже понял.

– И что понял ещё?

Яр посмотрел на неё искоса.

– Что называть тебя девушкой, которая якшается со зверем, – глупо.

– Вот как? И почему же?

Он помолчал. Потом сказал совсем тихо:

– Потому что зверь здесь, похоже, не я.

Зоря несколько мгновений смотрела на него – и вдруг рассмеялась. Не громко, но так светло, что у него самого что-то дрогнуло внутри, совсем не к месту.

А потом она поправила сумку на плече и сказала:

– Идём, Яр. Если уж ты сегодня со мной, будешь не только людей пугать, но и корзины носить.

– Вот, значит, зачем я тебе.

– Конечно. А ты думал – для красоты?

Он хмыкнул и, не споря, забрал у неё сумку.

И это заметили все.

Глава 6

К вечеру вся деревня уже знала.

Не всё, разумеется, а только то, что деревня всегда узнаёт первой и охотнее всего: не правду, а её самый шумный, самый удобный для пересуда обломок.

У колодца, где с утра бабы стирали бельё и по очереди тянули воду, уже судачили вполголоса, но так, чтобы каждая слышала каждую.

– Видала? Прямо рядом шёл.– Видала.– И сумку её нёс.– Вот то-то и оно.– Смотрел-то как...– А она? Она его не гнала.– Не гнала? Да она его будто нарочно всем показывает.– Ведьма, что с неё взять.– Ведьма ведьмой, а девка молодая.– Молодая-то молодая, а ум, видно, лес унёс.

У кузницы разговор был другой, грубее.

– Я б такого к двору не подпустил.– Да чего там, свернул бы шею и в овраг.– Ты свернул бы... Ты его видел?– Видел.– Ну и молчи тогда.– А всё равно нечисто это.– Нечисто не нечисто, а старуху Берестову она вчера на ноги подняла.– Подняла-то подняла. А мужика зачем в дом притащила?– Может, для работы.– Ага. Видел я, как он на неё смотрит. Там не только работа.

У детей всё было проще и жестче.

Они сначала бегали за Зориным плетнём, надеясь увидеть «лесного человека», потом спорили, есть ли у него клыки и может ли он по ночам оборачиваться, а потом один рыжий мальчишка поклялся, что собственными глазами видел, как Яр взглядом довёл Мирона почти до смертного пота.

К вечеру это уже превратилось в:

– Он как глянул – так у Мирона аж ноги подкосились.– Да не ноги, а язык.– Да не язык, а душа в пятки!– А Зоря ему только пальцем тронула – и он сразу смирный.

Вот последнее особенно пришлось по вкусу деревне.

Кому-то в этом виделась ведьмина власть. Кому-то – мужская покорность, ещё более подозрительная в таком крупном и мрачном человеке. Кому-то – почти непристойная близость.

И чем меньше люди знали, тем охотнее додумывали.

К закату слух уже оброс такими подробностями, каких не было и быть не могло:будто Зоря привела Яра не с рынка, а из самого леса;будто он выкуплен ею за странную цену – не серебром, а заговорённой костью;будто спит он не на лавке, а у её порога, как сторожевой зверь;будто в её доме по ночам рычат;будто Мирон чуть ли не свататься к ней пришёл, а Яр его с улицы одним взглядом вышвырнул.

Слухи ползли, как дым под стрехой, – медленно, неизбежно, просачиваясь всюду.

До дома Зори они добрались раньше, чем она сама.

Когда они с Яром вернулись, солнце уже садилось, разливая по двору тёплую медь. Кузьма сидел на заборе и ждал их так, как ждут вестей после сражения.

Едва калитка скрипнула, он прищурился и объявил:

– Ну всё. Вас уже поженили, прокляли, рассорили и помирили. Всё до ужина успели.

Зоря устало прикрыла глаза.

– Кто?

– Все, – с наслаждением ответил Кузьма. – Бабы у колодца, дед у мельницы, Фекла с тремя курами и даже тот беззубый Семён, которому вообще бы помолчать, а он всё равно своё вставил.

Яр захлопнул калитку чуть громче, чем следовало.

– Что именно говорят?

Кузьма довольно спрыгнул с забора.

– О-о-о. Да разное. Что ты у нас зверь лесной. Что хозяйка тебя на слове держит. Что ты на неё смотришь, как голодный на печёное. Что она тебя по деревне водит, будто всем назло. Что...

– Хватит, – сказала Зоря.

– А ещё, – не унимался домовой, – что Мирон теперь у себя по двору ходит, как петух после драки: перья целы, а гордости нет.

Яр хмыкнул.

Зоря покосилась на него.

– Тебе весело?

– Нет.

– Врёшь.

Он не ответил.

Но в уголке его рта и правда мелькнуло что-то тёмно-довольное, и Зоря это заметила. Ничего не сказала, только покачала головой и пошла к крыльцу.

Вечер прошёл вроде бы мирно.

Однако на другой день ревность Мирона дала о себе знать уже не слухами, а делом.

Сначала он не подошёл к ним открыто.

Появился как бы случайно – у двора вдовы Марфы, куда Зоря зашла осмотреть ребёнка с сильным кашлем. Стоял у забора, будто мимо шёл, но слишком уж хорошо одет был для «мимо». Белая рубаха, новый пояс, волосы приглажены, сапоги натёрты. И взгляд – нехороший, цепкий, особенно когда он замечал Яра рядом с Зорей.

Яр заметил его сразу, но промолчал.

Потом Мирон снова встретился им у лавки с солью. Потом – у колодца. Потом – у церкви на краю деревни, куда Зоря заносила отвар старухе, не способной сама дойти до её дома.

Это уже переставало быть случайностью.

Наконец к полудню, когда Зоря вышла из двора ткача и на ходу вытирала руки чистой тряпицей, Мирон всё же преградил им дорогу.

Улица в этот час была людная: телега с сеном, двое ребятишек, баба с корзиной яиц, старик у плетня. Никто, конечно, не остановился слушать. Но все замедлились.

Мирон стоял прямо перед Зорей, старательно делая вид, будто Яра рядом вовсе нет.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

Зоря даже не сбавила шага.

– Мы уже говорили.

– Нет. Не так. Нормально.

– Это как?

– Без него.

Яр медленно перевёл на него взгляд.

Мирон, как и накануне, это почувствовал. Горло его дёрнулось, но он стоял упрямо, из последних сил удерживая лицо.

Зоря остановилась.

– Если хочешь что-то сказать мне, говори при нём, – произнесла она спокойно.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Мирон резко. – Нарочно, да? Чтобы все глазели? Чтобы мне досадить?

На последних словах Зоря даже моргнула от удивления.

– Тебе?

– А кому ещё? – Он шагнул ближе. – Ты же знаешь, как к тебе здесь относятся. Ты знаешь, что тебе стоит только захотеть, и...

– И что? – перебила она.

– И всё могло бы быть иначе!

– Для кого?

Мирон вспыхнул.

– Для тебя! Для нас!

Это «нас» прозвучало так громко и жалко одновременно, что даже баба с яйцами на другой стороне улицы замерла с открытым ртом.

Зоря очень медленно свернула тряпицу и убрала её в сумку.

– Мирон, – сказала она, – у нас с тобой нет никакого «нас».

Он побледнел.

– Потому что появился он? – выдохнул он, наконец глянув на Яра уже без притворства. – Потому что ты подобрала это... это чудовище с дороги, и теперь тебе, значит, милее такой?

Яр сделал полшага вперёд.

Зоря не обернулась, но подняла руку чуть в сторону, останавливая его без прикосновения. Он замер, и это вышло настолько естественно, что Мирон увидел и это тоже. В его лице мелькнула новая боль – уже не только ревность, но и унижение.

– Не смей, – тихо сказала Зоря.

– Я говорю правду!

– Нет. Ты оскорбляешь человека, потому что боишься, что рядом с ним сам кажешься меньше.

Мирон открыл рот и тут же закрыл.

На улице стало совсем тихо.

– Я меньше? – переспросил он.

– Да.

– Перед ним?

– Перед собой.

Это ударило сильнее всего.

Он стоял несколько мгновений, не в силах отвести от неё глаз, будто надеялся, что она сейчас смягчится, хотя бы наполовину, хотя бы взглядом. Но Зоря смотрела спокойно и холодно. Не злой была – хуже. Решившей.

Тогда Мирон перевёл взгляд на Яра.

– Ты хоть понимаешь, во что влез? – спросил он уже совсем другим тоном. – Думаешь, если она тебя кормит и по двору водит, ты уже ровня людям здесь?

Яр ответил не сразу.

Он стоял расслабленно, даже лениво на вид, но в этой мнимой неподвижности было больше угрозы, чем в открытом рыке.

– А я и не собираюсь быть тебе ровней, – сказал он наконец.

Мирон на миг опешил.

– Это ещё почему?

– Потому что ниже мне некуда.

У стоявшего у плетня старика вдруг сорвался короткий кашель, подозрительно похожий на смех.

Мирон побагровел.

– Ты...

– Всё, – отрезала Зоря. – Довольно.

Она шагнула вперёд, и теперь уже именно Мирон невольно подался назад.

– Ты хочешь ревновать – ревнуй молча. Хочешь злиться – злись у себя дома. Но если ещё раз посмеешь говорить со мной так, будто я что-то тебе должна, или оскорблять человека рядом со мной только за то, что он тебе не по зубам, – больше я к вам во двор не приду. Ни к твоей матери, ни к отцу, ни к тебе.

Мирон побледнел уже по-настоящему.

– Ты не можешь так, – проговорил он.

– Могу.

– Мать больна.

– Вот потому и подумай, прежде чем открывать рот.

Он дёрнулся, будто хотел схватить её за рукав, но не успел даже поднять руку.

Яр просто посмотрел.

И Мирон передумал.

Зоря обошла его, не касаясь. Яр двинулся следом. Когда они уже прошли несколько шагов, сзади раздался глухой, почти отчаянный голос:

– Зоря!

Она не обернулась.

– Я ведь правда тебя любил.

Теперь остановился Яр.

Но не Зоря.

Она только чуть замедлила шаг, потом сказала, не поворачиваясь:

– Нет, Мирон. Ты любил то, какой тебе хотелось меня видеть.

И пошла дальше.

Они свернули за угол, на более тихую улицу, где росли старые липы и пахло прогретой корой. Только тогда Зоря выдохнула – коротко, как будто всё это время держала в груди тугой узел.

Яр шёл рядом молча.

Потом произнёс:

– Он жалок.

Зоря покачала головой.

– Нет. Просто избалован.

– Разница мала.

– Для него – большая.

Он посмотрел на неё искоса.

– Ты его жалеешь?

– Немного.

– Зря.

Зоря устало усмехнулась.

– А ты никого не жалеешь?

Он подумал.

– Тех, кто лезет не туда, – нет.

– Даже если им больно?

– Особенно если им больно от собственной глупости.

Она хмыкнула.

– Жестокий ты.

– А ты мягкая.

– Вот уж нет.

Он на это ничего не ответил.

Потому что оба уже понимали: дело было не в мягкости и не в жестокости. А в том, что Зоря защищала его. Снова. При людях. Не потому, что не могла иначе, а потому что выбрала.

И это было опаснее любых слухов.

А слухи к вечеру, разумеется, стали ещё гуще.

Теперь в деревне уже с уверенностью говорили, что:Мирон приревновал Зорю к её лесному чужаку;Зоря при всех отказала богатому жениху;а Яр так посмотрел на него, что тот чуть не лишился дара речи.

Кузьма, когда услышал очередную версию от соседской девчонки, принёсшей молоко, только важно кивнул и сказал:

– Мало рассказывают. Надо бы ещё добавить, что он ради хозяйки троих волков голыми руками задрал. Для внушительности.

– Кузьма, – устало сказала Зоря.

– Молчу, молчу. Но слухи надо либо давить, либо украшать. Иначе скучные будут.

Глава 7

К вечеру Мирон готов был взвыть.

Слухи ползли по деревне быстро, но хуже всего было не это. Хуже всего было то, с каким удовольствием люди теперь на него смотрели.

Не в лицо, конечно. В лицо у них у большинства хватало ума держаться прилично. Но стоило Мирону пройти мимо колодца, как бабы тут же начинали говорить тише – и слишком уж дружно прятали улыбки. Стоило показаться у лавки, как мужики у входа переглядывались. А уж если кто и заговаривал с ним, то непременно с таким видом, будто ничего не произошло, а это всегда значило обратное.

Он шёл по улице, стараясь не смотреть по сторонам.

Солнце клонилось к вечеру, под ногами скрипела сухая пыль, у плетней пахло укропом и нагретой древесиной. Всё было как обычно – и именно поэтому особенно невыносимо. Деревня жила своей жизнью, а он в этой жизни вдруг стал тем, о ком судачат.

Из-за угла выскочили двое мальчишек, лет по девять, не больше. Один – рыжий, конопатый, другой – щербатый, в одной порванной лапте.

Они сначала не заметили Мирона, а потом заметили – и, разумеется, не смогли пройти мимо.

– Ой, гляди, – громко сказал рыжий, толкнув друга в бок. – Жених идёт.

Щербатый тут же заржал.

– Которого ведьма отшила?

– Не ведьма, а зверь еёний!

– А-а, точно. Это которого одним глазом – и всё, язык отнялся?

Они уже не просто говорили – они играли на публику, хотя вокруг, как назло, никого почти не было. Для детей этого и не нужно. Им достаточно знать, что их слышат.

Мирон остановился.

– А ну пошли отсюда, – сказал он сквозь зубы.

Рыжий расплылся в улыбке до ушей.

– А то что? Позовёшь своего батюшку?

– Или скажешь Зоряне, чтоб заговорила нас до смерти? – подхватил щербатый.

Мирон шагнул к ним.

Мальчишки тут же прыснули в стороны, как воробьи, но отбежав на безопасное расстояние, рыжий обернулся и крикнул:

– Гляди, не ходи к ведьме! Там чужак ревнивый!

И оба, гогоча, унеслись за угол.

Мирон стоял посреди дороги, чувствуя, как в лице всё горит.

– Поганцы, – выдохнул он.

– Сам виноват.

Голос отца он узнал сразу.

Тот стоял у ворот, подбоченившись, и смотрел на сына без всякой жалости. Высокий, крепкий ещё мужик, с бородой, уже тронутой сединой, в добротной рубахе и с таким взглядом, от которого Мирону даже в детстве не по себе бывало.

Отец медленно сплюнул в пыль и раздражённо цокнул языком.

– Ну и чего стоишь столбом? Полдеревни теперь ржёт.

– Никто не ржёт, – буркнул Мирон, подходя ближе.

Отец посмотрел на него так, что стало ясно: врать сейчас – последнее дело.

– Да неужели? – протянул он. – А мне, значит, почудилось, как у лавки Прохор лыбился? Или как бабы у колодца при моём имени замолкли? Думаешь, я глухой?

Мирон сжал зубы.

– Она сама меня выставила.

– А ты чего полез? – Отец снова цокнул, ещё злее. – Я тебе что говорил? Если баба на тебя не смотрит – не лезь. Тем более эта. У неё и без тебя голова своя.

– Она с этим зверюгой по деревне таскается!

– Ну и таскается, – отрезал отец. – Тебе-то что? Мужиков мало? Пусть хоть с медведем за руку ходит, если ей хочется.

– Батя!

– Что – батя? – Он шагнул ближе и понизил голос. – Ты не маленький уже, Мирон. А повёл себя, как дурак. При людях. При ней. При нём. Думаешь, красиво вышло?

Мирон отвернулся.

Красиво не вышло. Это он и сам знал.

Отец выдохнул через нос.

– И ладно бы просто получил отказ. С кем не бывает. Так нет – ты ещё устроил всё так, будто тебя от миски отогнали. Срам.

Слово ударило больнее, чем хотелось бы.

Мирон резко обернулся.

– Да что вы все на него смотрите, будто он бог весть кто? Он же никто. Пришлый. Грязный. Дикий. Ясно же, что он при ней только потому, что она его на слове держит!

Отец прищурился.

– А вот это тебя особенно жжёт, да?

Мирон промолчал.

– Что она его держит, а тебя – нет?

– Батя, не надо.

– А я всё-таки скажу. – Отец опёрся плечом о ворота. – Ты злишься не на него. Ты злишься, что она тебя не выбрала. И чем раньше это поймёшь, тем меньше глупостей натворишь.

– Я ничего не собираюсь творить.

– Дай-то боги.

Но в голосе отца веры не было.

Позже, уже ближе к ночи, когда жара спала и у амбара за двором собрались молодые мужики, Мирон всё ещё кипел.

Там были свои – Глеб, сын мельника, плечистый, громогласный, с привычкой смеяться слишком громко; Павел, худой, колючий на язык; и Степан, двоюродный племянник старосты, вечно ищущий случай показать свою удаль там, где риска поменьше.

Пили слабую медовуху, сидя на брёвнах, щёлкали семечки, ругались на жару и комаров. Сначала разговор шёл о сенокосе, потом о лошадях, потом кто-то, конечно же, вспомнил дневную сцену.

Глеб первым не удержался.

– Ну ты, брат, дал сегодня, – сказал он, глядя на Мирона поверх кружки. – Вся деревня гудит.

Павел фыркнул.

– Ага. Я у кузни был, так там уже трое спорили, кто страшнее – сам этот лесной или как Зоря на тебя глянула.

Степан заржал.

– Да не ври, не трое. Пятеро.

Мирон мрачно отпил медовухи.

– Очень смешно.

– Да ладно тебе, – сказал Глеб уже мягче. – Бывает.

– Что бывает? – огрызнулся Мирон. – Когда тебя перед всей деревней выставляют дураком?

Павел пожал плечами.

– Если лезешь не ко времени – бывает.

– Я не к тебе лез, чтоб ты меня учил.

Павел поднял ладони.

– Всё, всё. Чего завёлся.

Но Мирон уже завёлся.

– Вас бы так. Посмотрел бы я.

Степан, до того лишь посмеивавшийся, сощурился и подался вперёд.

– А чего ты вообще спустил? – спросил он. – Я б на твоём месте не оставил так.

Глеб покосился на него.

– Начинается.

– А что начинается? – Степан развёл руками. – Я правду говорю. Она кто? Баба одна, живёт на отшибе. Он кто? Пришлый, без роду без племени. А ведут себя, будто выше всех.

– Не выше, – буркнул Мирон. – Просто им всё сходит.

– Потому что никто не хочет связываться, – вставил Павел. – С ведьмой – себе дороже.

Степан фыркнул.

– Да брось ты. Все их боятся, вот и всё. А если ткнуть разок носом – быстро вспомнят, что не одни в деревне живут.

Глеб нахмурился.

– Ты это к чему сейчас?

Степан посмотрел на Мирона.

– К тому, что не мешало бы их припугнуть. Обоих.

Мирон медленно поставил кружку на землю.

– Как это – припугнуть?

Степан пожал плечами, словно речь шла о чём-то совсем обыденном.

– Ну как. Прийти вечером. Поговорить по-мужски. Объяснить, чтоб по деревне не разгуливали, людей не бесили. Чужака – особенно. Он тут никто. Пусть знает место.

Павел скривился.

– «Поговорить по-мужски» – это у тебя обычно кулаками, если собеседник не согласен.

– А если согласен – ещё лучше, – ухмыльнулся Степан.

Глеб покачал головой.

– Дурная затея.

– Почему?

– Потому что это дом Зори. Не кабак у тракта. И потому что, если тот здоровяк тебе челюсть свернёт, я потом смеяться буду до жатвы.

Степан отмахнулся.

– Не один пойду.

И снова посмотрел на Мирона.

Слишком прямо.

Слишком понятно.

Мирон почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось что-то тёмное, стыдное и очень соблазнительное.

Пойти. Не одному. Не драться, нет. Просто показать. Просто напомнить. Просто сделать так, чтобы Яр наконец понял: здесь не лес, и не всё ему позволено.

– Ну? – спросил Степан. – Или так и будешь ходить с кислой рожей, пока дети дразнят?

Удар попал точно.

Мирон вскинул голову.

– Не дети меня задевают.

– А кто? – лениво спросил Павел. – Он?

– Она, – глухо сказал Мирон прежде, чем успел прикусить язык.

Все трое замолчали.

Глеб вздохнул, потёр переносицу.

– Ну вот. Так я и думал.

Степан усмехнулся – коротко, без тепла.

– Тем более. Значит, надо идти.

Павел покачал головой.

– Слушай, Мирон. Если честно – худая это мысль. Одно дело позубоскалить, другое – к ведьме во двор лезть. Потом ещё коровы дохнуть начнут, и все на нас пальцем покажут.

– Да никто не узнает, – отмахнулся Степан. – Вечером зайдём. Постучим. Скажем пару ласковых. Если полезет – осадим. Всё.

– Ага, «всё», – буркнул Глеб. – А потом Яр тебе голову оторвёт, и тоже будет «всё».

Степан упрямо повёл плечом.

– Не оторвёт. Трое против одного.

– Там ещё Зоря.

– Баба.

На этот раз даже Павел поморщился.

– Ты её плохо знаешь, если думаешь, что это ничего не меняет.

Мирон молчал.

Он слышал их всех, но будто издалека. Перед глазами стояла не эта вечерняя посиделка, а Зоря на улице – холодная, спокойная, чужая. И Яр рядом с ней. Молчаливый. Уверенный. Как будто ему действительно есть место возле неё.

Это жгло хуже насмешек.

Глеб, видя, как Мирон уходит в себя, толкнул его локтем.

– Эй. Ты хоть думай, прежде чем делать глупость. Хочешь ещё сильнее всё испортить?

Мирон криво усмехнулся.

– А что, по-твоему, мне теперь? Сделать вид, будто ничего не было?

– Ну... – Глеб почесал подбородок. – Для начала – да.

Степан фыркнул.

– Вот потому ты и будешь всю жизнь у мельницы сидеть. А я говорю – надо действовать.

Павел вздохнул.

– Тебе бы только действовать, лишь бы руками. Головой ты устаёшь, что ли?

– Зато не ною, как некоторые.

– Это кто тут ноет?

– Да оба вы.

– Тихо, – оборвал их Мирон.

Они замолчали.

Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в землю.

Потом поднял глаза на Степана.

– Если идти, – сказал он медленно, – то не бить.

Глеб выругался вполголоса.

Павел тоже тихо, но очень выразительно произнёс:

– О, только не это.

Степан, наоборот, расплылся в довольной улыбке.

– Да кто говорит бить? Так. Попугать слегка.

– Чтобы он из дома вышел, – добавил Мирон, уже словно оправдываясь перед самим собой. – И понял, что здесь ему не рады.

– Во-от, – кивнул Степан. – Наконец разумный разговор.

Глеб смотрел на них мрачно.

– Вы оба дураки.

– Может, и так, – отрезал Мирон. – Но я не хочу больше быть посмешищем.

Павел бросил в пыль шелуху от семечки.

– А после этого, думаешь, станешь?

Никто не ответил.

Ночь надвигалась медленно. Где-то в стороне тявкала собака, за деревней гудели поздние жуки, в тёмных окнах зажигались огни.

И вместе с ночью в Мироне крепла та самая дурная решимость, от которой потом редко бывает что-то хорошее.

Он ещё мог передумать.

Но уже не хотел.