Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 36

Тропа за оградой встретила их мягкой вечерней тишиной.

Не той, что висела у реки – тяжёлой, настороженной, будто мир затаил дыхание, – а лесной, живой. Здесь тишина была соткана из множества маленьких звуков: далёкого стрекота, шороха травы под ногами, редкого стука дятла где-то в глубине, тихого шелеста верхушек, куда ещё цеплялся поздний свет.

Солнце уже клонилось к закату. Золотой свет ложился на тропу длинными полосами, пробивался между стволами сосен, скользил по мху, по корням, по низким ветвям можжевельника. От земли поднимался тёплый запах хвои, сухой коры и прогретых за день трав.

Зоря шла первой несколько шагов. Потом замедлилась. Яр догнал её без слов. И теперь они шли рядом.

Не слишком близко.

Но достаточно, чтобы она чувствовала его всем телом – не касанием, а присутствием. Тёплым, плотным, слишком ясным. Он был чуть выше неё на тропе, и, когда путь сужался, его плечо оказывалось совсем рядом с её плечом, его рука – почти у её руки. Иногда между ними оставалась только ладонь воздуха, и Зоря ненавидела себя за то, что замечает это каждый раз.

Лесной свет делал его другим.

Во дворе, под солнцем, он казался простым и живым – раненым, но уже возвращающимся к себе. Здесь же, в полутени, на фоне стволов и тёплой зелёной темноты, в нём опять сильнее проступало что-то звериное. Не страшное. Скорее глубокое. Тихая, тяжёлая внимательность, с которой он вслушивался в лес, в вечер, в саму дорогу под ногами.

Зоря искоса посмотрела на него.

Он шёл медленно, как и обещал. Но даже в медленности чувствовалась его сила – в шаге, в ровной постановке ноги, в том, как двигались под рубахой плечи и спина. Рана всё ещё сказывалась: иногда он чуть осторожнее переносил вес, иногда дыхание становилось глубже, когда тропа шла в горку. Но это не делало его слабее в её глазах.

Наоборот.

Было что-то особенно опасное в том, как сильный мужчина пытается скрыть усталость. Как продолжает держать спину ровно, когда ему больно. Как молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что не хочет жалости.

– Ты опять слишком внимательно на меня смотришь, – сказал Яр, не поворачивая головы.

Зоря тут же отвела взгляд.

– Врёшь.

– Нет.

– Ты смотришь вперёд.

– И на тебя тоже.

– У тебя глаза на боку?

Теперь он всё-таки покосился на неё. И уголок его рта дрогнул.

– Почти.

Зоря фыркнула.

– Самодовольный.

– Немного.

Тропа плавно свернула между двумя соснами, и здесь было уже прохладнее. Тень ложилась гуще, воздух становился влажнее. Где-то неподалёку, за кустами орешника, тихо зашелестело что-то мелкое – мышь или ёж.

Зоря выдохнула. Медленно. Глубже, чем до этого. Яр это услышал.

– Полегче? – спросил он.

Она помолчала. Не потому, что не знала ответа, а потому что слишком хорошо его знала.

– Да, – сказала наконец. – Здесь лучше.

– Потому что лес свой?

– Потому что он честный. Если хочет убить – хотя бы не притворяется.

Яр тихо усмехнулся.

– Хорошее утешение.

– Для меня – да.

Несколько шагов они снова молчали. Зоря смотрела под ноги, на тонкие корни, на мох, на жёлтые иголки хвои, и чувствовала, как отпускает тело. Не полностью. Рука всё ещё неприятно ныла, усталость никуда не делась. Но лес словно снимал с неё тонкую липкую плёнку чужого взгляда, которая осталась после реки.

Рядом Яр шёл так ровно, что через некоторое время она почти привыкла к его теплу возле локтя. Почти.

Только когда тропа вдруг сузилась у поваленного ствола, ей пришлось взять чуть влево, а ему – чуть ближе к ней. Его ладонь легла ей на талию – всего на мгновение, чтобы придержать, пока она перешагивает корень.

Но этого мгновения оказалось слишком много. От его руки по спине словно разошлось тёплое короткое пламя. Сквозь ткань платья она почувствовала всё: жар его ладони, ширину пальцев, силу, в которой не было ни грубости, ни сомнения – только естественная уверенность, что он удержит, если надо. Зоря ступила дальше, но внутри будто что-то запнулось. Яр сразу убрал руку. Слишком быстро. И от этого стало ещё хуже.

– Спасибо, – сказала она чуть суше, чем хотела.

– Пожалуйста.

Они прошли ещё несколько шагов. И Зоря слишком ясно ощущала то место на талии, где только что лежала его ладонь. Как будто ткань там всё ещё хранила тепло. Как будто тело запомнило прикосновение лучше, чем голова.

– Ты напряжена, – сказал Яр тихо.

– Нет.

– Не обманывай.

– Сегодня все решили, что у меня на лице всё написано?

– Когда ты врёшь – да.

Она искоса посмотрела на него. Свет заката скользнул по его шее, по тёмным волосам, по выступающей линии скулы. Он был красив. Непросто, не так, как бывают красивы мальчишки с чистыми руками и легкомысленными улыбками. По-другому. Тяжело. По-мужски. Так, что взгляд о нём не скользит, а задерживается. Широкий. Тёплый. Сильный. С тем самым телом, которое не просит внимания, но всё равно забирает его себе. Зоря отвела взгляд прежде, чем мысли пошли дальше, чем им следовало.

– А ты? – спросила она, чтобы отвести разговор. – Бок не тянет?

– Тянет.

Она сразу повернулась к нему.

– Что?

– Я же сказал, если станет хуже – скажу.

– И ты говоришь это так спокойно?!

– А как надо? С трагедией?

– С умом.

Он хмыкнул.

– Тогда да. Тянет. Но терпимо.

Зоря остановилась. Он – тоже. Лес вокруг них был наполнен мягким янтарным светом, и в этом свете его лицо казалось особенно ясным. Усталость на нём читалась лучше, чем днём. Под глазами легли лёгкие тени. Губы стали чуть суше. Но взгляд оставался спокойным. Как будто он и правда не считал нужным жаловаться.

– Сядь, – сказала Зоря.

– Здесь?

– Да, здесь. Или мне опять ждать, пока ты красиво свалишься в траву?

– Это был бы не самый мужественный конец прогулки.

– Яр.

Он сдался с тем странным выражением, в котором была и усталость, и покорность, и едва заметное удовольствие от того, что она волнуется. Рядом с тропой лежал большой плоский камень, тёплый от солнца. Яр сел на него осторожно, чуть выдыхая сквозь зубы, когда поворачивался боком. Зоря подошла ближе. Слишком близко. В лесной тишине это вдруг стало особенно ощутимо: только они двое, тёплый воздух, закатный свет, его колени почти у её бедра, его лицо так близко, что можно разглядеть не только ресницы, но и тонкий шрам у линии челюсти, и золотистые крапинки в глазах.

– Покажи, – сказала она тише.

Он поднял на неё взгляд. Потом медленно, без спора, расстегнул верхние пуговицы и приподнял край рубахи с боку. Зоря присела перед ним на корточки. И от этого всё стало ещё хуже.

Потому что теперь она была прямо напротив его тела – так близко, что чувствовала его тепло лицом и руками. Его живот был напряжён, как только её пальцы коснулись повязки. Под кожей легко читалась живая сила мышц, плотная, упругая. Даже ослабленный, он оставался таким, что её ладони почти терялись на нём – на его боку, на ребрах, на ширине талии.

Она осторожно отодвинула ткань, проверяя повязку. Пальцы скользнули по коже чуть ниже ребер. Тёплая. Гладкая. И под этой гладкостью – крепость тела, от которой в груди у неё неожиданно тяжело стукнуло. Она знала Яра уже не первый день. Лечила его. Перевязывала. Видела обнажённым достаточно, чтобы не смущаться как девчонка.

Но именно сейчас это ощущалось иначе.

Может, потому что он сидел перед ней живой после всего, что могло случиться.

Может, потому что лесная тишина делала любое прикосновение интимнее.

Может, потому что он молчал и просто позволял ей быть рядом.

Под её ладонью его живот едва заметно напрягся сильнее. Дыхание стало глубже. Зоря подняла глаза. И сразу наткнулась на его взгляд. Он смотрел на неё сверху вниз – спокойно, но слишком внимательно. Как будто тоже чувствовал всё, что происходило между касанием её пальцев и его телом.

– Больно? – спросила она тихо.

– Когда ты так долго держишь руку – уже не понимаю.

Щёки у неё тут же потеплели.

– Сам виноват.

– В чём именно?

– Во всём.

Она всё-таки проверила повязку до конца. Крови не было. Только лёгкое напряжение ткани и жар кожи вокруг – обычный после раны, не опасный. Но убирать руки сразу не хотелось. И именно поэтому Зоря убрала их резко. Почти грубо. Встала. Слишком быстро. Яр смотрел на неё снизу вверх, и от этого простого движения – того, что он сидел, а она стояла между его колен почти вплотную – у неё вдруг пересохло во рту.

– Всё в порядке, – сказала она, делая шаг назад. – Но дальше сегодня не пойдём.

– Как прикажешь.

Он произнёс это слишком мягко. Слишком с тем оттенком, который говорил: я вижу тебя. Вижу, что с тобой делает даже простое прикосновение. Зоря отвернулась и пошла дальше по тропе, будто очень занята созерцанием сосен.

– Ты ужасен, – сказала она в пустоту.

За спиной послышалось, как он поднимается.

– А говорил ведь: прогулка будет скучной.

Она обернулась так резко, что коса скользнула по плечу.

– Молчи.

Он усмехнулся. И от этой усмешки в животе стало ещё менее спокойно.

***

Они дошли до небольшой поляны, где трава была выше, а между соснами ещё держался золотой свет заката. Здесь воздух казался почти прозрачным. Тёплым. Смолистым. Ветви над головой тихо покачивались, и сквозь них виднелось небо – уже не дневное, а густеющее, вечернее, с мягкой синевой между вершинами. Зоря остановилась первой. Яр подошёл и встал рядом. Не вплотную.

Но близко enough, чтобы она снова почувствовала его телом.

– Красиво, – сказал он.

Зоря кивнула:

– Угу.

– Ты злишься?

– Нет.

– Врёшь.

Она не выдержала и посмотрела на него.

– Я не злюсь. Я... – Она осеклась.

– Что?

Зоря тяжело выдохнула. Сказать правду было невозможно. Слишком глупо. Слишком откровенно.

Что именно она скажет?

Что ей страшнее от его живого тепла, чем от ночной воды?

Что её выбивает из равновесия собственное желание касаться его дольше, чем нужно?

Что каждое прикосновение к его телу теперь слишком ясно ощущается – в ладонях, в животе, в дыхании?

Она прищурилась.

– Я устала, – сказала наконец.

И это тоже было правдой. Просто не всей. Яр посмотрел на неё так, будто видел насквозь. Но спорить не стал.

– Иди сюда, – сказал он тихо.

Она замерла.

– Что?

– Иди сюда.

– Это звучит подозрительно.

– Я всего лишь предлагаю облокотиться. Ты еле стоишь.

– Я прекрасно стою.

– Конечно.

В его голосе не было насмешки. Только эта его ровная уверенность, от которой всегда становилось труднее возражать. Зоря ещё мгновение поколебалась. Потом шагнула ближе. Он поднял руку медленно, давая ей возможность остановиться в любой момент, и коснулся её плеча. Провёл ладонью вниз по рукаву. Потом аккуратно притянул к себе. Ничего резкого. Ничего жадного. И от этой бережности у неё внутри что-то совсем размякло. Она позволила себе прислониться к нему боком. Почувствовала его под собой сразу всего: твёрдое тепло груди, ширину плеча, силу руки, лежащей у неё на спине, живую тяжесть тела, к которому можно прижаться и не бояться, что оно исчезнет. У Яра сердце билось ровно.

Глубоко.

Она почти слышала это через ткань рубахи. Лицом Зоря оказалась близко к его шее. И оттуда пахло лесом, солнцем, чистой кожей, чем-то мужским и тёплым, от чего сразу захотелось закрыть глаза. Она и закрыла. Совсем на чуть-чуть.

– Вот так, – тихо сказал он.

Голос его прошёл над самым виском, и от этого по коже опять пошла дрожь.

– Не привыкай, – пробормотала Зоря.

– Поздно.

У неё дрогнули губы.

– Самоуверенный.

– Немного.

Они стояли так совсем недолго. Может, минуту. Может, меньше.

Но Зоре показалось, что за это короткое время её тело успело запомнить слишком много: какой он тёплый под щекой, какая у него сильная грудь, как уверенно, но осторожно лежит ладонь у неё на спине, как хочется не отстраняться первой. И именно поэтому она всё-таки отступила. Медленно.

Неохотно. С ощущением, будто оставляет что-то очень правильное и очень опасное одновременно.

Яр не удерживал.

Только посмотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом, от которого у неё внутри всё каждый раз шло не в ту сторону. Свет почти ушёл. Лес начинал темнеть.

– Пора домой, – сказала Зоря.

– Да.

Они повернули обратно. И теперь между ними было уже не просто молчание, а то новое, тёплое напряжение, которое рождается после близости, пусть даже самой невинной. Дорога назад казалась короче. Но Зоря уже знала: этот вечер она ещё долго будет помнить – не из-за леса, не из-за заката, а из-за того, как под её руками снова ожило его тело. И из-за того, как легко рядом с ним оказалось потерять осторожность.

Глава 37

Когда они вернулись, у дома уже густел вечер.

В окнах горел тёплый свет, мягкий, золотистый, и после лесной полутьмы он казался почти слишком домашним. Над крыльцом тянуло дымком из трубы, печным жаром, сушёными травами и чем-то мучным – Кузьма, судя по запаху, либо опять рылся в муке, либо решил устроить себе поздний ужин и назвать это “хозяйственной необходимостью”.

Двор встретил их тихо. Трава уже потемнела. Яблоневые ветви шевелились едва-едва. Небо над лесом было глубоким, синим, с остатками света на самом краю. Зоря поднялась на крыльцо первой, но, взявшись за дверь, на миг замерла. Всё ещё слишком хорошо помнила прогулку.

То, как Яр сидел на камне, а её ладони лежали у него на боку. Как под пальцами напрягались мышцы его живота. Как его тело отозвалось на её прикосновение. Как легко, слишком легко оказалось прислониться к нему в лесной тишине. Как ровно билось его сердце у неё под щекой.

Это воспоминание не отпускало. Оно было не бурным, не жадным. Хуже. Тёплым. Медленным. Телесным. От него всё внутри становилось мягче, чем она привыкла себе позволять.

– Зоря? – тихо позвал Яр за её спиной.

Она вздрогнула чуть заметно, открыла дверь и ответила быстрее, чем нужно:

– Иду.

Как будто он мог не видеть, что она уже стоит на пороге. В доме было жарко. Печь дышала ровным теплом. Лучина на столе потрескивала. На лавке лежали сложенные полотенца, на окне темнели силуэты горшков с травами, а посреди всего этого домашнего покоя, конечно же, обнаружился Кузьма. Он сидел на столе, поджав лапки, и с видом существа, которое весь вечер только и делало, что достойно страдало в одиночестве, грыз корочку пирога. Услышав дверь, он повернул голову. Посмотрел на Зорю. Потом на Яра. Потом снова на Зорю.

И прищурился так подозрительно, что Зоре сразу захотелось развернуться и уйти обратно в лес.

– А-а, – протянул Кузьма.

Это “а-а” было страшнее прямого вопроса.

– Что? – слишком быстро спросила Зоря.

Кузьма отложил корочку и сложил лапки на животе.

– Да так. Просто смотрю.

– На что?

– На вас.

Яр за её спиной тихо закрыл дверь.

– И что ты видишь? – спросил он спокойно.

– О, – оживился домовой, – очень многое. Например, что прогулка, видимо, была крайне полезной. Хозяйка зашла с лицом человека, который одновременно хочет пить, молчать и кого-нибудь укусить. А ты выглядишь так, будто жизнь снова обрела смысл.

Зоря медленно обернулась к нему.

– Кузьма.

– Что? Я ничего плохого не сказал. Я даже почти деликатен.

– Нет, – отозвался Яр. – Это ты сейчас разогреваешься.

– Верно, – с достоинством кивнул домовой.

Зоря скинула плащ слишком резко и повесила его на крюк так, будто это был Кузьма.

– Нормальная была прогулка.

– Я и не сомневаюсь, – важно сказал он. – Вопрос лишь в том, насколько нормальная.

– Обычная.

– Мм.

– Кузьма.

– Всё-всё. Молчу.

Конечно, молчал он ровно три секунды.

– А что в лесу было? – невинно поинтересовался он. – Вы говорили? Молчали? Драматично смотрели в закат? Стояли слишком близко? Может, кто-то кого-то поддерживал у очень уважительной сосны?

Зоря резко потянулась за кружкой.

– Я сейчас в тебя кину.

– Не надо! – воскликнул Кузьма, но в голосе его было больше восторга, чем страха. – Я хрупкий наблюдатель чужого счастья!

Яр тихо усмехнулся. Этот звук Зоря услышала слишком остро. Она обернулась к нему так резко, будто и в этом была его вина. Он стоял у двери, ещё не успев снять поясной нож, и в тепле избы после прохладного леса выглядел снова до нелепости по-домашнему и при этом невыносимо хорошо. На волосах ещё лежал слабый запах хвои. На шее – тень от воротника. Рубаха чуть натянулась на плечах, когда он поднял руку, чтобы провести ладонью по затылку.

И Зоря опять слишком ясно вспомнила, как эти же плечи были у неё под ладонью. Как близко была его шея. Как легко оказалось стоять рядом. Она отвернулась к полке с травами.

– Тебе надо сесть, – сказала она, лишь бы сказать хоть что-то полезное.

– Уже?

– Что значит “уже”?

– То и значит. Я только вернулся.

– И поэтому особенно сядешь.

Кузьма тихо, но очень выразительно хрюкнул.

– Угрожающая забота, – пробормотал он. – Мой любимый вид любви.

– Кузьма, – процедила Зоря.

– Молчу!

Яр всё-таки подошёл к лавке и сел. Медленно. Осторожно.

Зоря это заметила сразу.

Как он чуть придержал бок, когда сгибался. Как медленнее выдохнул, опускаясь на сиденье. Как потом, уже устроившись, будто расслабил плечи только наполовину.

Она поставила кружку на стол и подошла ближе.

– Болит?

Он поднял на неё глаза. В тёплом свете лучины они казались темнее.

Спокойнее. Но уже слишком знакомыми в своей честности.

– Немного, – сказал он.

– Это значит “да”.

– Это значит “я жив”.

– Не умничай.

Она встала перед ним.

Кузьма моментально притих. Не ушёл – конечно нет, слишком любопытный, – но притих так, как притихают перед чем-то особенно интересным.

– Подними рубаху, – сказала Зоря.

Яр не шелохнулся пару мгновений. Только посмотрел на неё снизу вверх. Очень спокойно.

Слишком спокойно для человека, которому сейчас велят делать вещи, от которых у неё самой путаются мысли.

– Прямо здесь? – спросил он негромко.

– А у тебя есть второй дом, где можно менее здесь?

Уголок его губ дрогнул.

– Нет.

– Тогда не задавай глупых вопросов.

Он подчинился. Медленно взялся за край рубахи и потянул вверх. Зоря честно хотела смотреть только на рану. Правда хотела.

Но взгляд всё равно сначала зацепился за живот – плоский, крепкий, с мягкой тенью мышц под тёплой кожей; за косую линию ребер; за талию, сильную, мужскую, такую, которую ладонями обхватываешь почти с неудобной ясностью; за грудь выше, частично скрытую тканью, но от того не менее ощутимую.

Ей снова стало слишком жарко. В избе и без того было тепло, но это было другое. Она шагнула ближе.

Пальцы, когда коснулись повязки, уже знали это тело лучше, чем ей хотелось признавать.

Знали, какой он на ощупь: горячий, сильный, живой. Даже сейчас, после усталости и боли, под её рукой ясно чувствовалось, сколько в нём плотной, сдержанной силы. Как напряжён бок, когда она чуть нажимает. Как едва заметно втягивается живот под её ладонью. Как замедляется его дыхание – не от боли уже, а просто потому, что она стоит между его колен так близко, что это невозможно не чувствовать.

У Зори пересохло во рту. Она осторожно провела пальцами по краю повязки. Сухо. Чисто. Лучше, чем могло быть. Но ей нужно было убедиться. И потому она наклонилась чуть ниже, почти касаясь плечом его колена. От него пахло лесом, тёплой кожей, древесной стружкой и чем-то ещё – его собственным, спокойным, мужским, от чего ей уже второй раз за день хотелось то ли вздохнуть глубже, то ли сбежать.

– Всё в порядке, – сказала она тише, чем собиралась.

– Ты уверена? – спросил Яр.

Она подняла глаза. И почти сразу пожалела. Потому что он смотрел на неё так, что воздух между ними становился гуще. Без улыбки. Без насмешки. Просто внимательно, долго, и от этой внимательности внутри у неё всё начинало отзываться слишком явно.

– Да, – сказала Зоря. – Но...

– Но?

– Но если ты ещё раз уйдёшь с утра, не сказав мне, я сама тебя привяжу к лавке.

– Красной лентой? – невинно уточнил Кузьма со стола.

Зоря выпрямилась так резко, что едва не стукнулась о край полки.

– Кузьма!

– Что? Это был образ! Художественный!

Яр всё-таки рассмеялся. Тихо. Негромко. Но смех у него был такой тёплый, низкий, что Зоре стало совсем не по себе. Потому что она вдруг поняла: ей нравится, когда он смеётся.

Слишком нравится.

Она отвернулась к столу, взяла первую попавшуюся тряпицу и начала складывать её совершенно без нужды. За спиной послышался шорох ткани – Яр опустил рубаху. Потом скрип лавки. Потом его голос:

– Зоря.

– Что.

– Посмотри на меня.

– Зачем?

– Просто.

Она зажмурилась на секунду. Кузьма, почуяв что-то интересное, перестал даже дышать. Медленно, неохотно, Зоря повернулась. Яр уже встал. Теперь они снова были почти одного расстояния на вдох.

Слишком близко для обычного разговора. Слишком тихо вокруг. Лучина потрескивала. Печь дышала теплом. За окном вечер окончательно стекал в ночь. А он стоял перед ней, высокий, тёплый, после прогулки, после её рук на его коже, после всех этих недосказанностей, и смотрел так, будто всё понял давно, но не собирается пугать её правдой раньше времени.

– Ты испугалась утром, – сказал он.

Не спросил. Сказал. Зоря почувствовала, как всё внутри сразу напряглось.

– Конечно испугалась. Ты исчез.

– Во двор.

– Без меня.

– Я думал, ты поспишь ещё.

– А я думала, что ты хоть раз в жизни проявишь разум.

– Тогда у нас обоих были завышенные ожидания.

Она почти фыркнула. Почти. Но слишком мешало то, как близко он стоял.

– Не делай так больше, – сказала она тише.

Яр смотрел ей в лицо. Долго. Спокойно. И в этой спокойной серьёзности не было ни капли шутки.

– Хорошо, – сказал он.

Просто. Без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем если бы он клялся чем-то большим. Зоря отвела глаза. Нельзя было так долго смотреть на него. Особенно после леса. Особенно когда в теле ещё жила память о его руке на её талии и о том, как под ладонями перекатывались мышцы у него на боку.

– Вот и хорошо, – пробормотала она.

Она хотела отойти. Правда хотела. Но Яр вдруг поднял руку. Медленно. Так, чтобы она успела остановить. Отступить. Сказать нет. И коснулся пальцами её запястья – того самого, где тянулся тёмный след. Прикосновение было осторожным, почти невесомым. Но Зоря вздрогнула так, будто через этот след он дотронулся сразу до чего-то глубже кожи. Яр нахмурился.

– Болит?

– Иногда.

– А сейчас?

Она хотела сказать “нет”. Но посмотрела на его руку, большую, тёплую, на своей коже. И соврать уже не получилось.

– Сейчас... меньше, – тихо сказала она.

Он поднял взгляд. И в этот момент между ними что-то совсем тихо, но окончательно сдвинулось. Потому что оба поняли, что речь уже не о руке. Кузьма на столе издал подозрительный писк.

Похоже, от избытка чувств. Но ни Зоря, ни Яр на него не посмотрели. Он всё ещё держал её запястье.

Очень бережно. Будто не хватал, а спрашивал разрешения остаться. Зоря чувствовала, как колотится сердце.

Слишком быстро.

Слишком громко.

Так, что казалось – сейчас услышит даже Кузьма и потом будет орать об этом до зимы.

– Яр... – начала она.

И не договорила. Потому что он сделал последний маленький шаг. Совсем маленький. Но теперь между ними почти не осталось воздуха. Она ощущала его тепло всем телом. Жар груди. Запах леса и дыма, оставшийся на рубахе. Тяжесть его взгляда. Ту спокойную, мужскую силу, от которой ей всегда одновременно хотелось спорить и прижиматься ближе. Зоря подняла голову. Он опустил свою. И на этот раз всё было иначе, чем в первый поцелуй.

Тогда было напряжение, срыв, внезапность. Сейчас – медленность. Осознанность. Возможность остановиться – и нежелание это делать.

Яр коснулся её губ так осторожно, что у Зори на миг перехватило дыхание сильнее, чем если бы он поцеловал жадно.

Это был вопрос. Не требование. Тёплое, мягкое прикосновение, от которого внутри что-то не просто дрогнуло – растаяло. Она сама не поняла, в какой миг подалась навстречу. Только вдруг оказалось, что её ладонь лежит у него на груди – поверх рубахи, там, где под тканью мощно и ровно бьётся сердце. И это ощущение – его сердцебиение под её рукой, живое тепло, крепость тела – оказалось почти невыносимо сильным.

Яр поцеловал её глубже. Не резко. Но уже без прежней осторожной проверки.

И Зоря вдруг почувствовала, как всё тело откликается сразу: дрожью в коленях, жаром под кожей,

желанием подойти ещё ближе, чтобы не оставалось этой мучительной границы между ними.

Её пальцы сами сжали ткань у него на груди.

Под ней чувствовались твёрдые мышцы, тепло, жизнь. Вторая рука поднялась к его плечу. Широкому.

Горячему. Слишком правильному под ладонью. Яр тихо выдохнул ей в губы и положил ладонь ей на талию.

Вот тогда она совсем пропала.

Потому что эта ладонь – большая, тяжёлая, уверенная – сразу сделала её слишком чувствительной ко всему: к теплу собственного тела, к близости его бедра, к силе руки у неё на спине, к тому, как легко он мог притянуть её ближе и всё же не делал этого резко.

Он держал её так, словно знал: ещё чуть сильнее – и она уже не сможет притворяться, что всё под контролем.

Зоря отстранилась первой только потому, что иначе просто задохнулась бы.

Совсем немного. На один вдох. Лоб её почти касался его подбородка. Она дышала быстро.

Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Яр тоже дышал чуть глубже обычного.

Кузьма на столе издал звук человека, который сейчас либо расплачется, либо напьётся от счастья.

– Я... – начал он шёпотом. – Я просто хочу сказать, что если вам нужно, я могу очень деликатно выйти в сени и потом вернуться уже старым и всё понимающим.

Зоря закрыла глаза. Яр уткнулся лбом ей в висок и тихо, совершенно бессовестно, засмеялся. И от этого смеха, от близости, от ещё живого на губах поцелуя Зоре захотелось то ли тоже рассмеяться, то ли стукнуть обоих.

– Кузьма, – выдохнула она.

– Всё, молчу, – торопливо сказал домовой. – Но вообще-то я был свидетелем исторического события.