Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Домовой, ведьма и её зверь
 Наталья Шапа

Глава 1

С самого утра день выдался ясный, тёплый, будто нарочно вымытый росой и солнечным светом. Над деревней стояло густое, синее небо без единого облака; крыши изб блестели сухой соломой, в палисадниках цвели мальвы и календула, а по главной улице тянуло сразу всем на свете – дымом из печей, свежим хлебом, конским потом, дёгтем, сушёной рыбой и медовыми пряниками, которыми торговали у колодца две румяные бабы.

На торгу было шумно.

Гомонили мужики у возов с мукой, спорили бондарь с кузнецом, визжали мальчишки, гоняя обруч, лениво брехали собаки под лавками. Бабы в цветных платках щупали холсты, старики присматривались к ножам и серпам, торговцы тянули каждый на свой лад, перехваливали товар, кланялись, крестились, ругались – и всё это сливалось в один живой, летний, привычный деревенский гул.

Зоряна шла сквозь торг неторопливо, не задевая плечом никого, хотя толпа перед ней сама собой расступалась.

Не потому, что она была велика ростом или одета богато – напротив, платье на ней было самое простое, льняное, подпоясанное тёмной тесьмой, волосы убраны под лёгкий платок, а на руках не было ни серебра, ни меди. Но люди всё равно сторонились. Кто из уважения, кто из осторожности, кто по старой привычке не мешать той, что знает травы, кровь, роды, лихорадки, дурной глаз и слова, какие лучше вслух не повторять.

Ей кланялись. Ей уступали дорогу. И, когда думали, что она не слышит, шептались вслед:

– Зоряна пошла...– Кому нынче смерть отводить будет?– Или, может, за кореньями приехала?– Гляди не гляди ей долго в лицо...

Зоряна делала вид, что ничего не замечает. Она и вправду пришла не за сплетнями. Нужен был острый новый нож для трав, соль, льняная нить, да ещё несколько стеклянных пузырьков, если у проезжего купца такие сыщутся.

Она уже сторговалась с ножевиком и отдала пару сушёных связок зверобоя за тонкую белёную нить, когда услышала на краю площади незнакомый голос – сиплый, растянутый, будто человек привык перекрикивать ветер и толпу:

– Подходи, честной люд! Смотри товар крепкий! Не старики, не калеки – мужики в силе, бабы работящие! За серебро, за мех, за зерно!

Зоряна остановилась.

Рабов в деревню привозили нечасто. Иногда – пленников после усобиц, иногда должников, иногда людей, купленных где-то далеко, на южных трактах. Обычно такие торги устраивали в городах побольше. Но раз в год, в ярмарочную пору, и сюда забредали люди, для которых всё на свете было товаром – и кожа, и мех, и железо, и человек.

Она не любила смотреть на такие ряды. И уж тем более вмешиваться. Но голос торговца был слишком довольным, а толпа у его телеги – слишком плотной. Зоряна сама не сразу поняла, что заставило её свернуть.

Может, чужой запах.

Не человеческий. Не звериный. Лесной.

У телеги стоял широкий, краснолицый торговец в дорогом, хоть и запылённом кафтане. На пальцах у него поблёскивали перстни, а на поясе висел кнут с короткой рукоятью. Позади, у заднего борта, под навесом, сидели и стояли люди – четверо мужчин, две женщины, подросток с потухшими глазами. У всех на шее были железные ошейники, соединённые цепью.

И только один стоял отдельно.

Без цепи.

Словно сама телега вокруг него была цепью.

Он был высок – выше прочих почти на голову, широк в плечах, с тяжёлыми, как у воина, руками. Волосы, тёмные, выгоревшие на концах, падали до шеи спутанными прядями. Лицо обветренное, смуглое от солнца, с резкими скулами и упрямым ртом. На правой щеке тянулся старый шрам. Рубаха на нём была рваная у ворота, запястья стянуты кожаными ремнями, но держался он не как пленник.

Как зверь в западне.

Он не смотрел ни на торговца, ни на толпу. Глядел поверх людских голов куда-то вдаль, на край леса за избами, будто там было что-то важнее всех людей на свете.

Зоряна почувствовала это сразу – глухую, сдерживаемую силу, от которой воздух вокруг него словно густел. В нём не было той сломленности, что часто видна у проданных. Не было заискивания. Не было и беспомощной ярости. Только молчание. Тяжёлое, настороженное молчание.

И ещё – лес.

От него пахло хвоей, шкурой, дымом, мокрой землёй после дождя. И чем-то ещё, слишком тёплым, слишком диким, чтобы принадлежать простому человеку.

Торговец заметил её взгляд и тут же расплылся в улыбке.

– О, хозяйка, – протянул он с притворным почтением. – И ты пожаловала? Говорили мне, в этой деревне знающая баба живёт. Неужто сама?

Зоряна скользнула по нему холодным взглядом.

– Почём этот? – спросила она, не тратя слов впустую.

В толпе кто-то ахнул. Кто-то хмыкнул. Торговец даже поперхнулся от удивления.

– Этот? – переспросил он и покосился на высокого пленника. – А тебе, хозяйка, на что такой?

– Я спросила цену.

Торговец шумно выдохнул, быстро прикинул что-то в уме и вдруг посерьёзнел.

– Сначала скажу как есть, – проговорил он тише. – Чтобы потом не было, будто я дурной товар сплавил. Этот – опасный.

Зоряна не отвела глаз от пленника.

Тот наконец посмотрел на неё.

От этого взгляда у любой другой, пожалуй, похолодели бы руки. Глаза у него были светлые, странно светлые для такого лица – жёлто-карие, медовые, как смола на солнце. И взгляд был такой, будто он уже взвесил её, понял и не одобрил.

– Чем опасный? – спросила она.

Торговец усмехнулся криво.

– Сильный слишком. Двоих моих людей уложил, пока вязали. Не орёт, не просит, не кланяется. Ест мало, спит мало, смотрит так, будто перегрызёт горло. Ночью его лучше не злить. И леса чует – стоит к деревьям подойти, аж меняется весь. Не человек, а беда.

Зоряна чуть сощурилась.

– Имя у беды есть?

Молчание повисло короткое, гулкое.

Мужчина сам ответил:

– Яр.

Голос у него был низкий, хрипловатый, редко, видно, употребляемый. И снова он умолк, будто больше ничего не собирался ей дарить – ни слов, ни просьб, ни даже ненависти.

– Откуда он? – спросила Зоряна.

Торговец развёл руками.

– Да кто ж их знает. Севернее взяли. То ли пленник, то ли беглый, то ли вовсе из дикого рода. Документов на нём нет, метки господской нет. Скажу только – с таким лучше поосторожнее. Мужику в дружину – ещё туда-сюда. А тебе, хозяйка... – Он понизил голос ещё больше. – Если одна живёшь, не бери. Не тот это человек, что смирно у печи сидеть будет.

Яр чуть шевельнулся, и ремни на его запястьях скрипнули.

– Я не человек тебе, чтоб ты меня брал или продавал, – произнёс он тихо, но так, что ближайшие люди невольно попятились.

Торговец дёрнул плечом, напуская на себя браваду, хотя в глазах мелькнул страх.

– Видишь? – сказал он Зоряне. – Вот о чём и речь.

Но Зоряна уже решила.

Не умом даже – тем глубоким, старым чутьём, которым ведьмы узнают не траву, а судьбу. Оно редко говорило с нею прямо. Чаще толкало под руку, вело туда, куда она сперва идти не собиралась, а после оказывалось – иначе и быть не могло.

Она полезла в поясной кошель и назвала цену ниже той, что торговец, верно, держал в голове. Он начал было спорить, клясться, что такой товар стоит втрое дороже, но Зоряна подняла на него глаза – спокойно, без гнева, без угрозы.

Только спокойно.

И торговец осёкся.

Потоптался. Сплюнул в сторону. Назвал цену лишь чуть выше. Зоряна не стала торговаться дальше.

Когда серебро перекочевало в его ладонь, а ремни на запястьях Яра были перерезаны, торговец задержал её за рукав.

– Слышь, хозяйка, – пробормотал он уже совсем не для толпы. – Не знаю, кто ты и что за силу носишь, но с этим глаз не спускай. В нём... неладное что-то. Я за дорогой много всякого повидал, да от него даже лошади косятся.

– От людей они тоже косятся, – сухо ответила Зоряна.

И отвернулась.

Яр не двинулся с места.

Толпа притихла, ожидая то ли ссоры, то ли побега, то ли чего похуже. Зоряна прошла несколько шагов и, не оборачиваясь, сказала:

– Идём.

Он не пошёл.

Тогда она остановилась посреди улицы, среди пыли, солнечного света и десятков любопытных глаз. Повернулась. Посмотрела прямо на него.

Ветер шевельнул край её платка.

Она ничего не сказала вслух. Лишь чуть коснулась пальцами подвески у горла – маленького узелка с полынью, зверобоем и волоском из медвежьей шкуры, хранимым ещё с материнских времён.

Слова легли беззвучно, как тень на воду.

Не приказ. Не узда.

Связь.

Тонкая, цепкая нить скользнула от неё к нему и замкнулась незримым кругом. Так быстро, что никто из простых людей ничего не заметил. Только воздух дрогнул между ними, да Яр вдруг резко вскинул голову, будто ему в грудь вошёл невидимый шип.

Его взгляд потемнел.

– Что ты сделала? – спросил он.

– Чтобы не потерялся, – ответила Зоряна.

В толпе захихикали, решив, что это шутка. Но Яр уже понял, что нет.

Он шагнул в сторону – свободно. Потом ещё. Потом рванулся прочь, будто хотел разом разорвать невидимую привязь. На третьем шаге его качнуло, словно что-то дёрнуло назад под рёбра. Он остановился, тяжело дыша, и медленно повернулся к ней.

Если бы взглядами можно было убивать, Зоряна легла бы там же, у колодца.

Но она только кивнула на дорогу.

– Идём.

На этот раз он пошёл.

По деревне они шли молча.

Солнце лилось на крыши, куры копошились в пыли, дети на завалинках смолкали, завидев их, бабы прижимали ладони к груди и провожали глазами. Никто не осмелился окликнуть Зоряну, но шёпот тянулся следом, как репейник за подолом.

– Раба купила...– Да не раба – смотри, какой страшный...– Это кто ж такой?– Не к добру...– А может, для хозяйства?– С таким хозяйством и до зимы не доживёшь...

Яр шёл на полшага позади неё, бесшумно для такого большого человека. Ни разу не заговорил, ни разу не спросил, куда она его ведёт. Но Зоряна чувствовала всей спиной его гнев, недоверие и ту настороженную силу, что не ушла даже под заклятьем.

Её дом стоял на отшибе, за последними избами, ближе к лугу и лесной кромке. Небольшой, тёплый на вид, с резными наличниками, с развешанными под стрехой пучками трав и высоким крыльцом, вытертым десятками шагов. Вокруг – огород, грядки с луком и маком, кусты смородины, сушила для кореньев, колодец с тёмной водой.

Зоряна поднялась на крыльцо, отворила дверь и только тогда обернулась.

– Заходи.

Яр остался во дворе.

Глядел на дом так, будто это была не изба, а ловушка похуже телеги работорговца.

– Я не просил меня покупать, – сказал он.

– Знаю.

– И служить тебе не стану.

– Станешь.

Он коротко, неверяще усмехнулся.

– Думаешь, если заплатила серебром и шепнула своё колдовство, я тебе уже пёс дворовый?

– Нет, – ответила Зоряна спокойно. – Пёс бы тявкал больше.

На миг он будто задохнулся от такой наглости. Потом шагнул к крыльцу – медленно, опасно.

– Сними с меня это.

– Нет.

– Я уйду.

– Не уйдёшь дальше околицы.

– Проверим?

– Уже проверил.

Это было правдой, и оба это знали.

Яр сжал зубы. На скулах заходили желваки.

Зоряна смотрела на него прямо, не прячась, не смягчая слов. Если он и ждал от неё страха или попытки задобрить его, то напрасно. Она была не мягче вербы и не глупее девки, купившей красивую беду себе в дом. В её взгляде было то, что у старых травниц и лесных баб бывает чаще, чем у княжьих воев: уверенность, за которую дорого платят.

– Слушай теперь, Яр, – сказала она. – Год служишь у меня. Помогаешь по дому, по двору, в лес со мной ходишь, коли скажу, тяжёлую работу делаешь, глупостей не творишь. Через год я сниму привязь. И если захочешь – уйдёшь.

– А если не захочу ждать год?

– Значит, будешь злиться год.

Он мрачно усмехнулся снова, но в этот раз без веселья.

– Ты, ведьма, верно, с головой не в ладу.

– Это мне часто говорят.

– Я тебе не батрак. И не холоп. И не вещь.

– Потому и даю срок, – ответила она. – Не до смерти, не навек. Год.

– С чего ты решила, что мне нужен твой срок?

Зоряна помолчала. Потом сказала тише:

– С того, что тебя привели на цепи и продавали, как скот. А я даю тебе кров, еду и выбор. Пусть не сегодня, но через год – твой собственный.

Что-то мелькнуло в его лице. Быстро, почти неуловимо. Боль? Ярость? Усталость? Она не успела разобрать.

Он отвернулся, посмотрел на лес за огородом. Долго стоял так, расправив плечи, будто мерял себя против чего-то незримого.

Потом глухо спросил:

– И если я сейчас развернусь и пойду?

– Дойдёшь до конца тропы и вернёшься. Заклятье держит.

Он резко обернулся.

– Зачем?

Вопрос был не о колдовстве. О другом.

Зоряна положила ладонь на дверной косяк, тёплый от солнца.

– Потому что я тебя выбрала, – сказала она. – А я редко ошибаюсь.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

Летний день всё так же сиял вокруг: жужжали пчёлы у смородины, на лугу звенели кузнечики, ветер шевелил травы, и мир был так ясен, так мирен, словно в нём не могло случиться ничего дурного.

Но Зоряна уже знала: с того мгновения, как она увидела его у телеги, её тихая, размеренная жизнь треснула, как лёд по весне.

Яр медленно поднялся на крыльцо.

Переступил порог, будто входил не в дом, а в судьбу, которой не просил.

Зоряна отступила, пропуская его внутрь.

– Вот и ладно, – сказала она. – Для начала помоешься. Потом поешь.

Он бросил на неё взгляд исподлобья.

– А потом?

Зоряна закрыла за ними дверь.

– А потом, Яр, – сказала она, – посмотрим, кто из нас двоих опаснее.

Глава 2

Внутри изба у Зори оказалась совсем не такой, какой Яр ожидал.

Не тёмной берлогой ведьмы, не логовом, где под потолком висят кости, а по углам шепчутся тени. Не было здесь ни смрада, ни затхлости, ни той липкой, чужой жути, какую он не раз чувствовал в местах, где люди играли с силой, которой не понимали.

В доме пахло хлебом.

Тёплой древесиной, сушёной мятой, зверобоем, дымом от печи, свежей водой и ещё чем-то сладковатым, вроде мёда, впитавшегося в стены за долгие годы. Солнечный свет, проникавший в маленькие оконца, ложился на чисто выскобленный стол, на лавки, на полки с глиняной посудой, на связки трав под потолком. У печи висел пучок лука, на подоконнике стояли горшки с зеленью, а в красном углу вместо богатых окладов – простой вышитый рушник и маленький пучок полыни.

Яр стоял у двери, не двигаясь.

Зоря скинула с плеч платок, аккуратно повесила его на гвоздь и, будто в дом не привела молчаливую опасную беду с рынка, а вернулась с обычной покупкой, сказала:

– Сапоги снимай. Не люблю грязь в избе.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

– Я тебе не муж, чтобы мне с порога командовать.

– Это хорошо, – отозвалась Зоря, ставя на стол узелки с покупками. – Мужей я не люблю ещё больше, чем грязь.

Яр мрачно посмотрел на пол, потом всё же стянул сапоги. Снял их резко, будто хотел показать, что делает это не по её воле, а исключительно из презрения к чужим дощатым полам.

Зоря покосилась на него и с трудом удержала усмешку.

– Вон там кадка, – сказала она. – Вода чистая. Умойся. Если хочешь, потом нагрею ещё.

– Сам разберусь.

– Разберись.

Она двигалась по избе спокойно, привычно, без лишней суеты. Подкинула в печь дров, поставила чугунок, достала миски, отрезала хлеб. Каждое её движение было простым, уверенным, домашним. Не ведьма из страшилок, какими пугают детей, а женщина, которая знает свой дом до последней щели и ничего не боится под собственной крышей.

Это почему-то раздражало Яра сильнее, чем её колдовство.

Он подошёл к кадке, ополоснул лицо и шею. Вода оказалась ледяной, колодезной, до ломоты свежей. Потекла по загривку, смывая дорожную пыль и липкий запах толпы. Яр выпрямился, стряхнул влагу с рук и только тогда заметил, что кто-то пристально смотрит на него снизу.

Он опустил глаза.

Из-под лавки на него глядело маленькое, косматое существо.

Ростом едва ли по колено ребёнку, оно было всё будто собрано из клочков пыли, мха, шерсти и серого дыма. Борода торчала в стороны, нос был круглый, как лесной орешек, а глаза – живые, тёмные, с хитрым блеском. На существе была крошечная рубашонка, подпоясанная ниткой, а в лапке оно держало деревянную ложку, как важную хозяйскую вещь.

Существо глядело на Яра безо всякого страха.

Потом прищурилось, принюхалось и вдруг очень отчётливо фыркнуло.

Яр застыл.

Существо тоже застыло.

Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений.

Потом маленький косматый хозяин, не отводя от него глаз, медленно сунул ложку за спину, будто Яр мог её отобрать, и юркнул под печь с такой скоростью, что только пыль качнулась.

Яр резко обернулся к Зоре.

Она как раз ставила на стол миску с кашей.

– У тебя под лавкой... – начал он и осёкся.

Зоря даже не подняла головы.

– Что?

– Кто-то был.

– Конечно, был.

– Кто?

Она наконец посмотрела на него. В её глазах уже теплилось что-то опасно похожее на смех.

– Домовой.

Яр молчал.

Зоря поставила вторую миску и совершенно серьёзно добавила:

– Ты ему не понравился.

С минуту в избе стояла тишина.

Потом откуда-то из-под печи послышалось возмущённое, тоненькое:– Фырчит! Лапищами топает! Ложки мои глазами ест!

Зоря не выдержала и фыркнула в ладонь.

Яр медленно повернул голову к печи.

– Это... – произнёс он с каменным лицом, – сейчас со мной из-под печи разговаривали?

– Ага, – отозвалась Зоря уже почти весело. – Это Кузьма. Не обращай внимания. Он ворчит на всех новых.

– Я не ворчу! – немедленно оскорбился домовой. – Я порядок блюду!

Из-под печи высунулась маленькая мохнатая рука, быстро схватила оставленную на краю лавки луковицу и тут же исчезла обратно.

Зоря только вздохнула.

– Не смотри так, – сказала она Яру. – Он считает, что лук помогает от дурного глаза.

– А на меня зачем смотрел?

– Проверял, насколько ты дурной.

Из-под печи донеслось довольное сопение.

Яр медленно выдохнул через нос и сел за стол с таким видом, будто пережил уже немало в жизни, но вот это оказалось лишним.

Зоря отвернулась к печи, чтобы он не увидел её улыбки.

За окном ещё держался светлый летний вечер. Солнце уже опускалось ниже, мягко золотило оконные косяки, и в избе становилось особенно уютно – от тепла печи, от тихого потрескивания дров, от запаха каши и хлеба, от стрекота сверчка где-то под порогом. Снаружи доносились далёкие голоса деревни, лай собак, мычание коровы, которую гнали с выпаса. Всё было так просто, мирно и по-домашнему, что даже Яр, сидевший настороженный, как зверь у силка, невольно начал отпускать плечи.

Зоря поставила перед ним миску.

– Ешь.

Он глянул внутрь.

Каша была густая, томлёная, с маслом. Рядом лежал ломоть тёмного хлеба, кусок белого сыра и стояла кружка с травяным отваром.

– Не отравлено, – сказала Зоря.

– А если бы и было, ты бы сказала иначе?

– Сказала бы: ешь быстрее, пока тёплое.

Он посмотрел на неё, будто пытаясь понять, шутит она или нет. Потом взял ложку.

Ел Яр быстро, но не жадно – видно было, что давно привык не надеяться на вторую миску, однако честь в себе ещё не растерял. Зоря сидела напротив, подперев щёку рукой, и тоже ела, наблюдая за ним не в упор, а так, между делом. Теперь, в тепле дома, без рыночной пыли и шума, он казался ещё более чужим её миру. Слишком большой для этой избы, слишком тяжёлый лицом, слишком молчаливый. И всё же что-то в нём удивительно вписывалось сюда – как старая лесная коряга у порога или медвежья шкура на лавке: дикое, но настоящее.

– Почему ты меня купила? – спросил он вдруг, не поднимая глаз от миски.

Зоря отпила отвар.

– Уже спрашивал.

– А ты не ответила.

Она немного помолчала.

– Потому что не люблю, когда живое продают.

– Там были и другие.

– Были.

– Но выбрала ты меня.

– Тебя.

Он поднял взгляд.

– Почему?

Зоря провела пальцем по краю кружки.

– Потому что от тебя лесом пахнет, – сказала она наконец. – И бедой. А я с детства знаю: если судьба сама идёт тебе в руки, лучше не отворачиваться. Потом дороже будет.

Яр хмыкнул.

– Хорошая причина, чтобы притащить в дом незнакомца.

– Ты не первый незнакомец, которого я лечу, кормлю или терплю.

– Но первый, кого привязала словом.

На это Зоря ничего не ответила.

Из-под печи вдруг осторожно выкатилось маленькое яблоко – сморщенное, прошлогоднее. Следом показался Кузьма, весь важный, как староста на сходе. Он деловито подбежал к ножке стола, задрал голову на Яра и пробурчал:

– Миску за собой вылижешь – я тебя в доме, может, и потерплю.

Яр уставился на него.

Домовой уставился на Яра.

Потом Кузьма важно кивнул сам себе, будто принял великое решение, и деловито зашлёпал обратно под печь, волоча за собой яблоко. Но яблоко оказалось великовато, застряло у самого лаза, и домовой, пыхтя, дёргал его то так, то эдак. Наконец не выдержал и сердито прошипел:

– Ну чего смотришь, бугай? Подтолкни!

Зоря согнулась пополам от смеха.

Яр сидел неподвижно несколько мгновений, а потом – впервые за весь день – угол его рта едва заметно дрогнул. Он наклонился, двумя пальцами подтолкнул яблоко к печи, и Кузьма тут же исчез вместе с добычей, буркнув:– Вот. Могущество есть, а пользы пока мало.

После ужина Зоря постелила ему на лавке у стены.

– Места у меня немного, – сказала она. – Но под крышей не промокнешь.

– Я и на земле спал.

– Здесь не земля.

Она подала ему чистую рубаху – простую, льняную, из старых запасов.

– Надень. Твоя вся в пыли.

Он взял одежду не сразу.

Пальцы у него были тёплые, шершавые, с побелевшими старыми рубцами на костяшках. Зоря на миг задержала взгляд на его руках, потом отвернулась и занялась своими делами – убрала посуду, прикрыла ставни, погасила лишнюю лучину, оставив только одну.

Вечер медленно стекал в ночь.

За окном стало тихо. Только ветер шуршал в траве да где-то далеко, у реки, кричала ночная птица. Потом небо затянуло тучами – быстро, по-летнему. Воздух налился тяжёлой сыростью, и в ставни вскоре застучали первые крупные капли дождя.

Зоря легла на печи, как привыкла с детства. Яр – на лавке, лицом к двери.

Казалось бы, спи.

Но он не спал.

Долго лежал неподвижно, слушая, как дождь набирает силу, как потрескивают дрова, как тихо вздыхает во сне Зоря. Из-под печи иногда доносилось сонное бормотание Кузьмы – то ли домовой разговаривал с мышами, то ли ругал их даже во сне.

Яр смотрел в темноту.

В доме было тепло. Слишком тепло. Слишком спокойно. Это настораживало сильнее, чем кнут, цепь или чужая злоба. Он не верил в доброту, купленную за серебро. Не верил в ведьм, которые дают выбор потом. И уж точно не собирался ждать год, чтобы какая-то женщина решила, свободен он или нет.

Когда дыхание Зори стало ровнее, он бесшумно сел.

Пол под ним не скрипнул. Он поднялся, натянул свою старую рубаху, взял сапоги в руку и, ступая так тихо, как только мог человек его роста, подошёл к двери.

На миг замер.

Печь за спиной дышала теплом. Дом пах дождём, мятой и сном.

– Не ходи, – сонно пробормотал из-под печи Кузьма. – Она утром злая бывает...

Яр не ответил.

Открыл дверь. Вышел в ночь.

Дождь уже лил как из ведра.

Холодные струи ударили в лицо, по плечам, мгновенно промочили волосы и рубаху. Двор утонул в серой водяной дымке, огород блестел под молниями, за плетнём шумел тёмный лес – близкий, живой, зовущий.

Яр босиком пересёк двор, на ходу влез в сапоги и шагнул за калитку.

Раз.Другой.Третий.

Невидимая привязь натянулась где-то глубоко внутри, под сердцем. Он стиснул зубы и пошёл дальше.

Дорога к лесу раскисла, липла к ногам. Дождь хлестал по лицу, мешая видеть. Яр шёл упрямо, будто мог перебороть колдовство одной только волей. Воздух впереди пах мокрой корой, хвоей, свободой.

Ещё шаг.

И тогда слово ведьмы настигло его.

Не голосом – памятью.

Тонкое, беспощадное: стой.

Тело сковало мгновенно.

Яр замер посреди тропы, в нескольких десятках шагов от лесной кромки. Не упал – так и остался стоять, чуть подавшись вперёд, будто ещё пытался идти. Но ни руки, ни ноги больше не слушались. Только дыхание было при нём. И ярость.

Дождь лил на него всю ночь.

Сначала он рвался мысленно, до боли, до потемнения в глазах, пытаясь сдвинуть хотя бы пальцем. Потом злился. Потом просто стоял, слушая, как гремит небо и шумит лес совсем рядом, недосягаемый из-за одного женского слова.

К утру дождь поутих, но холод пробрался уже под кожу. Волосы липли к лицу, рубаха и штаны стали тяжёлыми, сапоги хлюпали. С ветвей капало за шиворот. Мир посерел, наполнился сырым рассветным туманом.

Он стоял и молчал.

Когда Зоря нашла его, небо только начинало светлеть.

Она шла быстро, босая, накинув поверх рубахи старый тёмный платок. Вид у неё был такой, будто спала она мало и хорошо знала, где искать свою беду. Подол её платья промок от травы, коса расплелась на ходу, а в руке она несла кувшин с чем-то горячим, от чего поднимался пар.

Увидев Яра на тропе, Зоря остановилась.

Несколько мгновений смотрела молча.

Мокрый, продрогший, с потемневшими от холода губами, он был сейчас не страшным и не грозным. Просто упрямым дураком, которого ночь наказала раньше, чем ведьма.

– Ну и кто из нас двоих с головой не в ладу? – тихо спросила она.

Яр смотрел на неё так, будто если бы мог двинуться, то или ушёл бы наконец в лес, или задушил бы её прямо здесь.

Зоря подошла ближе, поставила кувшин на пень у дороги и подняла руку.

Пальцы её коснулись его груди – там, где держало заклятье.

Слово распалось.

Яр пошатнулся и едва устоял на ногах. Зоря тут же подхватила его за локоть, не дав рухнуть в грязь.

– Не тронь, – хрипло бросил он.

– Поздно, уже тронула.

Он дышал тяжело, сдерживая и дрожь, и ярость. Зоря сунула ему в руки кувшин.

– Пей.

– Не хочу.

– Пей, пока зубы не застучали так, что вся деревня услышит.

Он всё-таки сделал глоток. Внутри оказался горячий травяной настой с мёдом и чем-то крепким, обжигающим горло. Тепло сразу ударило в грудь.

Зоря вздохнула и посмотрела на мокрый лес, потом на него.

– Хоть бы плащ взял, – сказала она с неожиданной мягкостью.

И это почему-то оказалось унизительнее любого упрёка.

Яр молчал.

Зоря подобрала край платка, сильнее закуталась от сырости и кивнула в сторону дома.

– Пойдём. Будешь сушиться.

– Я всё равно уйду, – глухо сказал он.

– Когда я разрешу – уйдёшь.

Он обернулся к ней медленно, с ледяной злостью.

– Ненавижу ведьм.

Зоря чуть приподняла брови.

– А домовых?

Секунду он смотрел на неё непонимающе. Потом из дома, далёким эхом сквозь утреннюю сырость, донёсся возмущённый вопль Кузьмы:

– И сапоги у порога сними! Наносют грязищи, а мне потом мети!

Зоря фыркнула.

И, к собственному раздражению, Яр понял, что если сейчас не рассмеётся, то, пожалуй, действительно кого-нибудь загрызёт.