Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Последние слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Она тут же стиснула зубы. Яр некоторое время молчал. Потом сказал:

– Вот поэтому я и пошёл.

Зоря сердито посмотрела на него, хотя в темноте он едва мог это разглядеть.

– Это отвратительная логика.

– Зато честная.

– Ненавижу, когда ты честный.

– Врёшь.

– Иногда – нет.

Он тихо усмехнулся. Тропа начала спускаться ниже. Воздух стал холоднее. Из темноты впереди уже проступала серебристая полоска воды между камышами. Зоря остановилась. Подняла руку, предупреждая Яра.

– Дальше молча.

Он кивнул. Внизу, в низине, было темнее, чем вокруг. Будто ночь там лежала гуще, тяжелее. Камыши не шуршали. Вода не плескалась. И это молчание было хуже любого воя. Зоря почувствовала, как под кожей поднимается знакомый холодок.

Ждёт. Оно уже ждало их. Она шагнула вниз первой, к лугу, к чёрной воде, где между камышей едва заметно белело что-то, слишком похожее на лицо.

Глава 29

Зоря спустилась в низину медленно, не отрывая глаз от воды.

Трава здесь была выше колена и мокрая от ночной сырости. Подол сразу отяжелел, к сапогам липла грязь. Воздух стоял неподвижный, густой, с запахом тины, сырой земли и чего-то старого, как вода в заброшенном колодце.

За спиной, в двух шагах, бесшумно шёл Яр. Зоря не оборачивалась, но чувствовала его слишком ясно – как чувствуют в темноте живое тепло рядом. Это одновременно мешало и странно успокаивало.

У самого берега она остановилась. Лицо между камышей уже исчезло. Чёрная поверхность реки лежала тихо, только редкая рябь чуть трогала край воды. Но тишина эта была не мирная. Скорее выжидающая.

– Здесь, – шепнула Зоря.

Она опустилась на колено, поставила сумку на землю и быстро начала доставать всё нужное.

Сначала – мел. Потом – соль. Потом – три чёрные свечи и льняную нить. Яр молча стоял рядом, пока она не подняла на него глаза.

– Дальше не подходи, – сказала Зоря тихо. – Встанешь у того корня. Видишь?

Он посмотрел туда, куда она кивнула. Старая ива, выросшая почти у самой воды, выпирала из земли узловатыми корнями, как пальцами. Оттуда хорошо было видно и круг, и берег.

– Вижу.

– Если я скажу “не смотри” – не смотри. Если скажу “отойди” – отойдёшь. Если вода начнёт звать – не отвечай.

– Я помню.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Она задержала на нём взгляд ещё на миг, будто хотела убедиться, что он и правда понял. Потом отвернулась и провела мелом по земле первую черту. Круг вышел неровным – низина была сырая, трава мешала, земля проседала под пальцами, – но Зоря не пыталась сделать его красивым. Только рабочим. Замкнутым. Достаточно крепким, чтобы удержать одну тварь хотя бы на пару лишних вдохов.

Вторым кругом она отметила внешнюю границу. Между ними просыпала соль. У трёх точек поставила свечи. Четвёртую сторону оставила пустой – для выхода силы, если придётся рвать обряд резко.

Яр наблюдал молча. Луна ещё не поднялась высоко, и света было мало. Дрожал огонёк спички, когда Зоря зажгла первую свечу. Потом вторую. Третью. Тусклое пламя выхватило из тьмы её лицо, руки, край чёрной воды – и камыши впереди словно отступили ещё дальше.

– Дай нож, – сказала она, не оборачиваясь.

Яр сразу шагнул ближе, протянул ей завернутый в холст клинок и тут же отступил обратно.

– И не сходи с места, – бросила она.

– Пока не собирался.

– Вот и хорошо.

Зоря развернула холст, положила нож перед собой и достала из сумки серый лоскут рубахи Мирона, который ей всё-таки отдали – не без слёз, подозрений и перекрестков со стороны вдовы. Ткань пахла затхло, потом и немного дымом.

Якорь. То, за что тварь уже зацепилась. Она положила лоскут в миску, туда же бросила полынь, щепоть зверобоя и соль. Потом надрезала палец – коротко, без колебания – и стряхнула несколько капель крови на ткань.

Сразу стало холоднее. Яр это тоже почувствовал – Зоря услышала, как он едва заметно изменил дыхание.

– Не двигайся, – сказала она.

– Я стою.

Кровь впиталась в рубаху быстро, почти жадно. Пламя свечей дрогнуло разом. Река ответила. Сначала едва заметно – мелкой рябью у берега, словно кто-то тяжёлый повернулся под самой водой. Потом тишина вокруг сгустилась ещё сильнее. Даже кузнечики смолкли. Даже ночной ветер, казалось, обошёл низину стороной.

Зоря села внутри круга, положила ладони на колени и заговорила.

Слова пошли старые, тёмные, не для церковного слуха. Не молитва. Не просьба. Призыв и граница, договор и угроза сразу. Она называла воду водой, берег берегом, мёртвое – мёртвым, живое – живым, а то, что застряло между, велела выйти и ответить за взятое.

Голос её звучал тихо, но ровно. Свечи горели ниже, чем должны были. Огонь у них стал синеватым. Яр стоял у ивы, не шевелясь. Только глаза его не отрывались от воды. На третьем повторе слова отклик пришёл. Камыши впереди дрогнули. Потом разошлись, будто кто-то невидимый провёл по ним рукой. И из воды снова поднялось лицо. На этот раз выше. Плечи не показались, тела под ним не было, только тёмная, густая вода, из которой проступали бледные щёки, впалый рот и длинные чёрные волосы, распластанные по поверхности, как водоросли. Глаза у него были слишком пустые для живого и слишком внимательные для мёртвого.

Яр чуть подался вперёд.

– Не двигайся, – повторила Зоря уже жёстче.

Лицо медленно повернулось к ней. И улыбнулось. Не губами даже. Чем-то глубже и хуже. Зоря не моргнула.

– Ты взяла его, – сказала она. – И взяла скот.

Круги пошли по воде.

– Назови себя.

Тишина. Потом в голове у неё будто прошёлестело: ты знаешь.

Она стиснула зубы. Да. Часть её и правда знала. Чувствовала за этой речной мерзостью не просто голод, а судьбу. Чью-то оборванную, утянутую вниз, забытая злость которой перележала под водой слишком долго. Но имя – это сила. И пока тварь не назовёт себя или пока имя не будет найдено по-настоящему, связь останется неполной.

– Назови себя, – повторила Зоря. – Или уйдёшь безымянной.

Лицо на воде дёрнулось, будто от злости. Пламя свечей вытянулось вверх тонкими языками. И тут тварь заговорила уже не только с Зорей.

– Яр.

Голос прозвучал тихо. Почти как шёпот женщины на ухо. Чуть хриплый. Ласковый. Зоря рвано выдохнула.

– Не слушай!

Яр не ответил. Он весь напрягся, будто от этого голоса у него под кожей натянулась невидимая струна. Лицо медленно повернулось к нему.

– Ты уже умирал, – прошелестела вода. – Ещё раз недолго.

– Яр, не смотри на неё! – резко сказала Зоря.

Он отвёл взгляд в сторону, на корни ивы, но было видно: голос уже задел его. Как задевает не ухо, а что-то внутри, что отвечает на страх раньше, чем разум успевает вмешаться. Тварь снова перевела взгляд на Зорю.

– Ты тоже, – прошептала она. – Останешься одна.

И прежде чем Зоря успела ответить, вода дрогнула. На миг ей показалось, что перед ней уже не речное лицо. А бабка. Старая, сухая, с тем самым тяжёлым взглядом, каким она смотрела перед смертью, когда понимала, что не успела научить, договорить, додержать. У Зори перехватило горло. Свеча слева едва не погасла.

Нет.

Она резко полоснула воздух ножом и сказала вслух первое пришедшее на ум – грубо, зло, по-живому:

– Не смей брать её лицо, дрянь.

Видение лопнуло. Снова вода. Снова бледное женское лицо. И в глазах – уже не насмешка, а голодная злость.

– Вот так, – сказала Зоря, чувствуя, как сердце колотится в рёбра. – Это ты и есть. Не она. Не память. Не правда. Только река и падаль под ней.

Вода резко вспухла у берега. Будто кто-то ударил изнутри. Яр невольно шагнул ближе.

– Назад! – рявкнула Зоря.

Он остановился. Сущность шевельнулась вся. Не телом – воды вокруг неё стало больше, она пошла вверх, вздулась, как тёмный пузырь, сохраняя лицо в центре. Камыши вокруг полегли, словно от подземного ветра.

– Ты не удержишь, – прошелестело у Зори в голове. – Тонко. Тонко здесь. Всё откроется.

– Закрою, – ответила она.

– Кровью?

Слово ударило остро. Зоря стиснула нож крепче.

Так. Значит, почуяло. Конечно поч связать такую дрянь по-настоящему, крови нескольких капель может не хватить. Она и сама это понимала ещё на подход он вчера падает на колени у шалаша. Как в мокрой траве под ним расползается кровь. Как глаза у него закрываются, а она не успевает – не удерживает – не доводит.

У Зори в груди всё оборвалось так резко, что она едва не сбилась со слова. Свеча справа затрещала.

– Зоря! – раздался голос Яра, уже настоящий.

Она моргнула. Сбросила наваждение. Вдохнула. Круг держался. Но с трудом.

– Я здесь, – сказала она сама себе и тварь тоже услышала это. – Я здесь. Не получишь.

Вода взбухла ещё раз, сильнее. Из неё пошли длинные тёмные нити – не руки, не водоросли, а что-то среднее, тянущееся к кругу по земле, по грязи, по траве. Зоря быстро схватила соль и швырнула вперёд. Нити зашипели, отпрянули. Но не исчезли.

– Яр, ножом по земле, вокруг себя! – бросила она.

Он понял сразу. Упал на одно колено у корней и быстро прочертил клинком полукруг, отделяя себя от тянущейся сырой тьмы. Нити ткнулись в черту и заметались по краю.

Хорошо. Не дурак. Слушает.

Зоря снова заговорила – теперь быстрее, резче. Не зов, а связывание. Она вытягивала сущность к имени, к рубахе Мирона, к смерти, которой та уже коснулась, и приказывала держаться только этого, не сметь ползти выше, не сметь брать живое из деревни.

Слова цеплялись друг за друга тяжело, будто низина сопротивлялась самому их звучанию.

И тут вода прошептала: Марья. Имя прозвучало так ясно, что даже Яр поднял голову.

Лицо на воде дрогнуло.

Стало почти женским.

Почти человеческим.

Марья.

Зоря запомнила это сразу, как хватают пальцами раскалённый уголёк: больно, зато уже не выпустишь.

– Марья, – повторила она вслух. – Чьей кровью тебя держит река?

Вода заволновалась. Тварь дёрнулась. Имя не понравилось ей, как не нравится поводок зверю.

– Кто тебя оставил? – продолжила Зоря, чувствуя, как нитка наконец нашлась. – Кто тебя не упокоил? Кто дал тебе сгнить здесь, у брода?

Пламя свечей вспыхнуло разом. Лицо исказилось. На миг показалось, что оно сейчас закричит. Но вместо крика низина сделала другое. Река рванулась к берегу.

Без волны.

Без всплеска.

Просто вся чёрная масса воды резко двинулась вперёд, как живая, ломая камыши, взбивая ил и грязь. Круг дрогнул. Соль у переднего края размыло.

– Яр, назад! – крикнула Зоря.

Он отскочил, как раз когда тёмная вода лизнула корни ивы. Но сущность уже не пыталась только пугать. Она рвалась наружу. Зоря мгновенно подняла нож, полоснула ладонь уже глубже и уронила кровь прямо на рубаху в миске. Капли впитались в ткань, и круг вспыхнул холодным белёсым светом. Тварь ударилась о границу так, что у Зори заложило уши. По воде пошёл визг – не звук даже, а тонкая боль в голове, от которой хотелось зажать уши и упасть в грязь. Яр пошатнулся у дерева и одной рукой схватился за висок.

– Не слушай! – крикнула Зоря, сама едва удерживая голос. – Держись за землю!

Он стиснул корень ивы так, что побелели пальцы. Хорошо. Ещё чуть-чуть. Но крови было мало. Зоря чувствовала это так же ясно, как холод на рассечённой ладони. Связь схватилась – и уже начала проседать. Тварь билась в неё, как рыба в сеть, слишком сильная для нитей, которыми её пытались стянуть.

Марья.

Теперь имя было у неё в руках. Но одной этой нитки недостаточно.

– Чтоб тебя... – выдохнула Зоря сквозь зубы.

Река дёрнулась снова. Передний край круга пошёл рябью. Одна свеча погасла. И Зоря поняла: сейчас или удержит, или низина прорвётся.

Глава 30

Дома Кузьма продержался ровно столько, сколько хватило углей в печи на один спокойный вдох.

Потом началось. Сначала вроде бы ничего особенного: дом стоял, как стоял, печь дышала ровно, ставни не скрипели, половицы не стонали. Но Кузьма слишком давно жил не только в этом доме, а рядом с Зорей, чтобы не различать беду ещё до того, как она войдёт в дверь.

Неладное пришло не звуком.

Тянущим холодком под полом.

Тонким звоном в стекле.

Тем, как вдруг притихли мыши за печью.

Как сверчок в углу оборвал песню на середине.

Как воздух в избе сделался будто пустее, будто из него вынули что-то тёплое.

Кузьма сидел на краю лавки, обхватив лапками колени, и мрачно смотрел на дверь.

– Не нравится мне это, – пробормотал он. – Совсем не нравится. Совсем-совсем.

Он сполз на пол, прошёлся по горнице, остановился, снова прошёлся. Заглянул в печь. Выглянул в окно. Там была только ночь, сад и плотная темнота за оградой.

– Ну и где вас носит, дурни, – прошептал он. – Вот сейчас как вернётесь мокрые, злые и полумёртвые, я же вас обоих...

Договорить он не успел. Под домом будто что-то тихо стукнуло. Один раз. Негромко.Но Кузьма застыл так резко, будто его за шиворот подняли. Это был не просто стук дерева о дерево.

И не ветер.

Дом так отзывается, когда по его хозяевам что-то ударяет издалека. Не прямо, не в стены, а по нитке, что тянется между живым домом и теми, кого он принял под свою крышу.

Кузьма медленно втянул воздух.

Сырость. Речная. Холодная.

С дурным привкусом ила.

– Ой нет, – шёпотом сказал он. – Ой нет-нет-нет. Это уже слишком.

Он заметался по горнице по-настоящему. Теперь уже без театра, без притворных стонов. Маленький, взъерошенный, босой, он носился от печи к двери, от двери к окну, будто мог выбрать правильный угол, из которого беда перестанет быть бедой.

Не переставала. Лучина вдруг затрещала и погасла сама собой.

Кузьма взвизгнул, подпрыгнул, снова зажёг её дрожащими лапками, выругался, потом плюнул.

– Нет, – сказал он уже вслух, упрямо, сердито. – Нет. Я тут сижу, как старый лапоть, а их там жрёт кто попало? Нет уж. Не выйдет.

Он замер посреди горницы. Решение ему не нравилось.

Совсем.

Потому что одно дело – тревога, соль, печной уголёк, шёпот в щели и маленькие домовые хитрости. И совсем другое – звать того, кого зовут только если правда прижало.

Кузьма нервно облизнул губы. Потом быстро полез под печь.

Оттуда он вытащил старую деревянную коробочку, обмотанную чёрной нитью. Сдул с неё пыль, поставил на пол, сел рядом и некоторое время просто смотрел, будто надеялся, что коробочка сама скажет ему, что делать.

Не сказала.

– Не для болтовни ведь звал, – буркнул домовой себе под нос. – И не для дружбы. А по делу. Очень плохому.

Он развязал нить. Внутри лежали три вещи: обгоревшая собачья шерсть, маленький чёрный коготь, и тонкая полоска кожи от старого ошейника.

Кузьма сглотнул.

– Матушка-печка, не гневайся, – шепнул он дому. – Я не от дурости. Я от страха.

Потом поднялся, взял щепоть золы из печи, добавил к ней соль, растёр всё на ладони и посыпал у порога короткой дугой. В центр положил коготь и полоску кожи. Шерсть поджёг от лучины, дождался, пока она пойдёт едким, горьким дымком, и только тогда тихо позвал:

– Чёрный. Эй, Чёрный... Слышишь? Не для игры зову.

Дом притих. Пламя лучины вытянулось, как от сквозняка. Хотя никакого сквозняка не было. Кузьма оглянулся на окно. За стеклом стояла ночь. А потом в ней появилось что-то темнее ночи. Сначала просто тень у калитки. Потом два глаза – тускло-жёлтых, неподвижных. Потом силуэт пса.

Он стоял за оградой, большой, слишком большой для обычной собаки, с шерстью такой чёрной, что та не отражала свет, а будто поглощала его. Голова была опущена, уши насторожены, хвост неподвижен.

Кузьма замер. Хотя сам звал – всё равно каждый раз внутри холодело, будто открываешь дверь не гостю, а старому долгу.

– Пришёл, – пробормотал он.

Пёс не залаял. Не двинулся. Только смотрел.

Кузьма торопливо отодвинул засов и приоткрыл дверь. Ночной воздух вошёл в избу вместе с запахом сырой земли и дальней дороги. Пёс не пересёк порог. Такие сами не входят без права. Кузьма переминался с лапы на лапу.

– Помощь нужна, – сказал он, и голос вдруг стал совсем маленьким. – Хозяйка у реки. И медведь с ней. А от дома тянет так, будто вода уже зубы точит. Мне одному их не дотянуть, если что. Слышишь?

Пёс моргнул медленно, почти по-человечески. Кузьма сглотнул и зачастил:

– Я знаю, ты не за просто так. И не мне тебя просить. Но ты ж видишь – дело дрянь. Совсем дрянь. Она туда полезла, куда одной и сильной страшно. А он, дурак лохматый, за ней пошёл, хотя еле живой. Если их там прихлопнет, мне что потом? Дом пустой сторожить? Я не согласен.

Пёс шагнул ближе. Тихо. Бесшумно. Остановился у самой черты золы и соли. Голова его чуть склонилась, будто он принюхивался не к Кузьме, а к самому страху, которым тот сейчас весь пропах.

– Не забирать, – быстро сказал домовой. – Нет. Не за этим. Помочь. Доглядеть. Отогнать, если полезет лишнее. Ты умеешь. Я знаю, что умеешь.

Пёс поднял глаза. Жёлтые. Тяжёлые. Слишком разумные. И Кузьма вдруг очень ясно понял, что тот слышит не только слова. Слышит, как домовой боится. Как у него дрожат лапки.

Как он любит этот дом, эту дурную ведьму, этого раненого оборотня и даже их бесконечные ссоры.

– Пожалуйста, – сказал Кузьма совсем тихо.

Пёс долго смотрел на него. Потом медленно переступил через дугу золы и соли. Не в дом. Во двор. Как принимая просьбу, но не отдаваясь под власть. Кузьма шумно выдохнул, едва не сел прямо на пороге.

– Ох, спасибо тебе, чёрный ты ужас.

Пёс повернул голову в сторону реки. Шерсть на загривке у него едва заметно поднялась. Он уже тоже чувствовал. Далеко, но ясно. Воду. Кровь. Рваную границу. Чужое голодное шевеление, которое пыталось выбраться туда, где ему не место. Кузьма тоже уловил этот рывок – тонкой дрожью пола под босыми лапками. И в ту же секунду понял: поздно.

Обряд уже ломается.

– Беги, – выдохнул он.

Пёс сорвался с места. Не прыжком даже – тенью. Мгновение назад стоял во дворе, а в следующее уже летел через калитку, чёрной стрелой вдоль тропы к реке. Кузьма застыл на пороге, вцепившись пальцами в косяк.

– Только успей, – прошептал он в темноту. – Только успей, пёс. А там уж я тебе и кость, и сливки, и что хочешь... Только успей.

Дом за его спиной тихо треснул бревном, будто тоже слушал ночь. А далеко у реки в этот миг круг уже начинал рваться.

Глава 31

У реки что-то треснуло.

Не дерево.

Не земля.

Скорее сам воздух – тонко, звеняще, как натянутая нить, которую дёрнули слишком сильно.

Зоря почувствовала это всем телом.

Передний край круга просел.

Соль, размытая чёрной водой, уже не держала линию так плотно, как должна была. Белёсый свет, вспыхнувший от крови на рубахе Мирона, дёргался, то усиливаясь, то почти гаснув, будто обряд бился о что-то куда более тяжёлое, чем она рассчитывала.

Марья.

Имя жгло язык.

Имя держало тварь – и в то же время злило её, делало яростнее.

Лицо в воде уже почти не было лицом. Черты расплывались, вытягивались, глаза становились чернее, глубже, а тёмные нити, ползущие по траве, толще и живее. Они обвивали корни, тянулись к кругу, пробовали его на прочность.

– Держись, – прошептала Зоря больше себе, чем кому-то ещё.

– Зоря, – позвал Яр.

В его голосе она услышала то, что не хотела слышать: он понял.

Понял, что круг не вывозит.

– Нет, – сразу бросила она, даже не глядя на него. – Не двигайся.

– Тебе не хватает силы.

– Мне хватает упрямства. Стой на месте.

Она схватила миску, сжала окровавленной ладонью ткань внутри и снова заговорила – быстро, жёстко, уже почти не разбирая, как грязно звучат слова. Это был не красивый обряд, не древняя стройная ворожба, которую приятно слушать у огня. Это была драка.

Грубая.

Мокрая.

На изломе.

Она тянула Марью к имени, к смерти, к той точке, где дух обязан признать, что мёртв, а не жив. Велела воде помнить своё русло, берегу – свой край, а мёртвому – лежать в мёртвом.

Но река не слушалась.

Река уже попробовала кровь.

Передний край круга вспух и разошёлся на ладонь.

Свеча слева погасла.

И в тот же миг одна из тёмных нитей рванулась внутрь.

Не к Зоре.

К миске.

Она ударила ножом вниз, отсекая.

Нить отпрянула, зашипела, рассыпалась тёмными брызгами, но за ней шли другие.

– Яр, назад! – крикнула Зоря.

– Не сейчас, – ответил он.

И прежде чем она успела выругаться, услышала его шаги.

Он не вошёл в круг – пока нет. Но уже стоял ближе, слишком близко к его внешней границе, с ножом в руке и лицом человека, который всё решил.

– Я же сказала...

– Я помню, – тихо сказал Яр. – И вижу, что толку от этого мало.

– Вернись к иве!

– Нет.

Тварь услышала их спор и будто обрадовалась.

Вода взбухла сильнее.

Из неё поднялся не только силуэт лица – теперь за ним проступало что-то вроде плеч, длинной шеи, мокрых волос, стекающих не вниз, а в стороны, словно сама река пыталась собрать из себя женщину.

Марья смотрела уже не на Зорю.

На Яра.

И улыбалась так, будто выбрала.

– Ты пахнешь кровью, – прошелестело вокруг. – Лесом. Зверем. Тёплым мясом.

Зоря рявкнула слово отсечения так резко, что горло обожгло.

Вода на секунду дрогнула.

Но Яр уже тоже почувствовал на себе этот взгляд. Напрягся весь – плечи, челюсть, рука с ножом.

– Не слушай её! – приказала Зоря.

– Я не слушаю.

– Врёшь.

– Я слышу. Это разное.

Проклятый упрямец.

Одна из нитей вдруг обвилась вокруг его сапога.

Яр резко дёрнул ногой, разрубил её ножом, но в ту же секунду ещё две полезли по траве.

Зоря выругалась, схватила с земли пригоршню соли и швырнула ему под ноги.

– Внутрь внешнего круга! Быстро!

На этот раз он послушался.

Прыгнул через соль в пространство между линиями, ближе к ней, ближе, чем следовало.

И Зоря поняла: теперь дороги назад нет. Если круг рухнет, их накроет обоих сразу.

– Ты идиот, – процедила она.

– Потом скажешь ещё раз.

– Если будет кому.

Марья засмеялась.

Это был не человеческий смех.

Скорее переливчатое бульканье, от которого по позвоночнику шёл холод, а в висках начинало ныть.

– Вместе, – прошептала она. – Хорошо. Возьму вместе.

Зоря резко вскинула нож.

– Не подавишься?

И полоснула ладонь ещё раз.

Боль вспыхнула ярко, острой белой искрой.

На этот раз кровь полилась щедрее.

Капнула в миску.

На землю.

На внутренний круг.

Белёсый свет вспыхнул сильнее – и Зоря едва не задохнулась.

Сила пришла резко, тяжело, как ледяная вода в лёгкие. На один короткий миг ей показалось, что низина разверзлась под коленями, что она слышит не только реку, но и что-то куда глубже: сырое подземелье, старые корни, гниль веков, шёпот того, кому вообще не нужен голос.

Чернобог не отвечал словами.

Но смотрел.

И этого хватило.

Круг загорелся снова.

Марья дёрнулась так, будто её за волосы рванули назад.

Вода зашипела.

Камыши легли на землю.

Зоря заговорила уже другим голосом – тем, который редко выпускала наружу. Более низким. Тяжёлым. Без человеческого тепла. Голосом ведьмы, которая не просит, а велит.

– Марья, взятая водою и оставленная без имени, держись своей смерти и не тяни живых.

Сущность забилась.

Черты лица поплыли.

– Марья, оставленная без плача, без свечи, без дороги, вспомни свой берег и своё дно.

Вода ударила в круг снаружи.

Яр шагнул ближе к Зоре.

Он ничего не говорил.

Но она чувствовала его рядом – живого, тёплого, упрямого, настоящего – как опору, за которую не цеплялась руками, а цеплялась всем остальным.

И именно в этот момент Марья ударила по нему снова.

Не нитями.

Не водой.

Памятью.

Зоря увидела это по его лицу.

Как он вдруг побледнел сильнее.

Как взгляд его ушёл в сторону, не к воде уже, а куда-то внутрь.

Как пальцы на рукояти ножа сжались так, что побелели костяшки.

– Яр, – резко сказала она. – Смотри на меня.

Он не ответил.

Марья шептала.

Тихо.

Нежно.

Только ему.

Зоря не слышала слов, но видела, как они входят под кожу.

– Яр! – рявкнула она.

Он моргнул.

С усилием.

Словно вынырнул.

И в этот миг одна из нитей, пользуясь его заминкой, прошмыгнула по краю круга и хлестнула Зорю по запястью.

Боль была ледяной.

Рука сразу онемела до локтя.

Нож выпал в грязь.

Круг дёрнулся.

– Чёрт!

Зоря рванулась за клинком, но тёмная нить уже тянулась обратно, вместе с чем-то ещё – как будто выдирала из неё не кровь даже, а саму силу.

Яр среагировал быстрее.

Он в один шаг оказался рядом, ухватил её за плечо, не давая завалиться вперёд, и другой рукой вбил свой нож в землю прямо поперёк нити.

Раздался визг. На этот раз уже почти настоящий.

Нить задёргалась, задымилась у стали и отпрянула.

Но Марья только разъярилась.

Река встала.И наче этого не назвать.

Не волной – стеной.

Чёрной, мутной, полной ила, травы, дохлой тины и чего-то белёсого, похожего на костяные пальцы в толще воды.

Свечи погасли все разом.

Белёсый свет круга остался единственным.

Зоря тяжело дышала.

Рука не слушалась.

Крови ушло уже достаточно, чтобы в голове начинало звенеть.

Яр всё ещё держал её за плечо.

– Что делать? – спросил он хрипло.

Она не сразу ответила.

Потому что правдивый ответ был очень плохим.

– Если не удержим, – сказала Зоря, не сводя глаз с поднимающейся воды, – она прорвётся к деревне.

– А если удержим?

– Тогда, может, утянет нас.

– Прекрасный выбор.

– Я старалась.

Он коротко, почти беззвучно усмехнулся.

И в этот момент стена воды рухнула.

Не на них – на круг.

Зоря успела только вскинуть здоровую руку и выдохнуть последнее слово запечатывания.

Удар пришёлся такой силы, что земля под ними дрогнула.

Круг вспыхнул.

Лопнул на переднем краю.

Их обоих швырнуло назад.

Зоря ударилась спиной о мокрую землю, воздух выбило из груди.

Рядом рухнул Яр, перекатился, сразу попытался подняться.

А из разорванной воды полезло уже не лицо.

Целиком она всё равно не выходила – река держала своё. Но теперь над берегом поднялась верхняя половина чего-то женского и водяного, длинного, худого, со струящимися вместо рук чёрными потоками.

Марья.

Уже без притворства.

Без почти человеческого лица.

Только голод.

Только ярость.

И та страшная пустота, которая бывает у забытых мертвецов.

Зоря лихорадочно потянулась к ножу.

Не достала.

Марья склонилась над ними.

Тьма от неё пахла водой, тиной и могильным холодом.

Яр поднялся первым.

Слишком быстро для раненого.

Слишком зло для уставшего.

Закрыл собой Зорю.

– Даже не думай, – выдохнула она, пытаясь сесть.

– Поздно, – бросил он.

И в ту же секунду из темноты за их спинами раздался низкий, глухой рык.

Не медвежий. Не волчий. Не человеческий.

Так рычит что-то, что знает дорогу и к дому, и к могиле.

Марья замерла.

Яр тоже обернулся.

Из ночи, по самому краю луга, бесшумно вышел чёрный пёс.

Огромный.

Чёрнее воды.

С глазами, в которых тлел тусклый жёлтый огонь.

Шерсть на загривке стояла дыбом, лапы мягко ступали по грязи, не вязнув в ней, будто земля его не держала.

Он остановился между ними и тропой к дому.

Посмотрел на Марью.

И снова зарычал – уже громче, глубже.

Звук прошёл по низине, как удар колокола под водой.

Марья дёрнулась назад.

Впервые за всё время в её движении был не голод.

Страх.

Зоря, всё ещё сидя на земле, медленно выдохнула.

– Кузьма... – прошептала она.

Ну конечно.

Мелкий пакостник. Домовой. Болтун.

И единственный, кто додумался звать того, кто ходит по границе и умеет отгонять тех, кому пора назад.

Пёс не смотрел на неё.Т олько на реку.

Марья зашипела, и её длинные водяные руки рванулись вперёд – не к людям теперь, к нему.

Чёрный пёс шагнул навстречу. Оскалился.

И ночь вокруг них стала ещё холоднее.