Текст книги "Сестры"
Автор книги: Наталья Невская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
21
Лето наступило стремительно. Сразу стало жарко, душно… Дожди, вконец надоевшие ранней весной, теперь вспоминались как благодать. Асфальт сделался мягким, а воздух превратился в смесь пыли и жара. Москву окутала желтая удушающая пелена.
Катя тащилась из университета после последнего успешно сданного экзамена и проклинала невыносимое лето. В нос, в уши лез тополиный пух, дышать и так было нечем, а неразумные дети вдобавок жгли скопившееся у тротуара белое воздушное облако. Один вид огня приводил Катерину в ужас. Она в который раз за день подумала о холодном душе. Скорей бы добраться до дома. Блузка уже прилипла к спине, из-под мышек стекал пот – отвратительно!
Достала из сумочки платок и осторожно промокнула лоб и щеки. Краска небось потекла, ну и черт с ней, тоскливо решила она. Угораздило Артема именно сейчас уехать по делам – и куда! На Кипр. Знаем мы эти дела. Катерина до сих пор злилась, что не смогла из-за сессии поехать на море вместе с ним. Правда, Артем обещал свозить ее на какой-нибудь сказочный курорт, но до этого еще дожить надо. А сейчас извольте топать домой на своих двоих. Катя уже привыкла, что любовник или сам подвозит ее, или посылает за ней машину.
Подойдя к метро, представила себе потную многоликую толпу, невыразимый запах, исходящий от жарких тел, – стало противно. Растяпа! Она даже ногой топнула. Ну почему я все время забываю, что теперь могу ездить на такси хоть каждый день. Подняла руку, и почти сразу возле нее затормозили белые «Жигули». Катерина, быстро привыкшая к иномаркам, невольно скривилась.
– Куда ехать, девушка? – На нее дружелюбно смотрел молодой парень в очках, джинсах и майке.
– На Каширку, – неохотно ответила Катя.
– Садись, подвезу. – Он открыл ей дверцу, и Катя села на переднее сиденье. – Жаркий денек сегодня, а?
Сейчас приставать с разговорами начнет, а потом телефончик попросит, привычно пронеслось в голове у девушки.
– Да уж, не холодно, – ответила она неприязненно.
– А сама чего хмурая такая? Экзамен завалила?
– Вот еще, – хмыкнула Катя. – Пять баллов.
– Отличница, значит, – парень усмехнулся.
– Сам-то учишься где-нибудь или на извозе живешь? – Катя решила все-таки поддержать беседу – парень показался ей симпатичным.
– Угадала. И учусь, и на извозе живу, – он засмеялся. – Ничего, на жизнь хватает.
Они проболтали о пустяках все полчаса, что ехали до места. Окошки в машине были открыты, приятно продувало, и Катя уже ничуть не переживала, что едет в «жигуленке», а не в «мерседесе».
– Ну вот и прикатили, – парень притормозил у подъезда.
– Сколько?
– Сколько не жалко, – он, ухмыляясь, смотрел на нее. Катя расстроилась: почему-то подумала, что и денег не возьмет, и телефон попросит. Ни того ни другого, нечего губы раскатывать.
– Хватит? – протянула пятидесятитысячную бумажку.
– Вполне. Спасибо.
Он небрежно сунул деньги в карман, а она выбралась из машины и зашагала к дому. Но не успела дойти до подъезда, как парень окликнул ее:
– Кать! Бумажник выронила!
Она машинально схватилась за карман – и правда обронила, наверное, когда выходила из машины. Та еще привычка – класть деньги в карман!
– Спасибо, – подбежала, взяла бумажник и на этот раз подождала, пока машина скроется за углом дома. Только после этого зашла в темный прохладный подъезд. Какая-то закавыка не давала ей покоя, и Катя, словно пытаясь разгадать ребус, сосредоточилась на недавних событиях. Что-то было не так. Не глядя по сторонам, подошла к лифту, и тут сзади обрушился удар по голове. Катя пошатнулась, но на ногах устояла. Обернулась. Замаячило перекошенное женское лицо. Даже не сразу сообразила, кто перед ней.
– Юлька? – наконец, узнала и глупо улыбнулась. – Ты что, подруга, рехнулась?
– Я тебе говорила, дрянь, говорила, не лезь! – От злости и испуга Юлька произносила слова как-то странно – по слогам.
Катя засмеялась.
– Ну ты и дура. Ну и дура! – Потерла ушибленное место. – Чем ты меня так?
Юлька смешалась. Она ожидала слез, страха, крика боли… А услышала только смех и какой-то несуразный в своей обыкновенности вопрос.
– Этим, – растерянно показала кастет, неловко зажатый между пальцами.
– Где только нахваталась этих бандитских приемчиков, – еще по-доброму сказала Катя. И вдруг, в мгновение ока переменившись, приблизила свое лицо к нападавшей и отчетливо произнесла: – Не попадайся больше мне на глаза, девочка. Не я тобой буду заниматься, если что, а люди посолиднее, не с такими смешными железками. Поняла?
Юлька испуганно кивнула. От ее ярости не осталось и следа. Катя, полностью игнорируя ее присутствие, вошла в лифт, нажала нужную кнопку, обернулась и, пока закрывались двери, смотрела, не отрываясь, на потерянную физиономию бывшей подруги.
Дома после спасительного холодного душа Катя приложила лед к шишке, легла на диван и закрыла глаза. Мысли унеслись к недалекому прошлому, когда рядом всегда находился Кирилл, когда на горизонте еще не маячил Артем, не было обмана и лжи, не били кастетом по голове.
Иногда Катя остро жалела, что так бездарно кончилась ее семейная жизнь, толком и не состоявшись. Кирилл звонил только раз после своего ухода, да и то сказать, что подал на развод. Что-то хорошее и чистое ушло из моей жизни, думала в такие минуты Катя. Началась другая эпоха с другими нравами и традициями. Но и она, может, не так страшна, как кажется. Могла бы я планировать поездку на Кипр, или в Париж, или в Вену? А теперь могу, только и делов-то – сказать Артему, куда больше всего хочется. И даже такой пустяк, как возможность поймать машину после экзамена, хоть немного, а греет. Ведь за всю совместную непорочную жизнь с Кириллом ни разу не могла себе позволить такси. Катя вздохнула: везде есть и свои плюсы и свои минусы…
И резко села в постели. Так, что заболела голова. Наконец, она поняла, какая несообразность была с этим «жигуленком».
– Черт, – прошептала. – Ведь я не говорила ему, как меня зовут. Точно не говорила. Черт…
Откинула лед и тревожно прошлась по комнате. Но никакие соображения, откуда водитель мог знать имя, в ее больную голову не приходили.
Лиза в этот жаркий день удила рыбу. Совсем недавно к рыболовству ее приучил Толя, и теперь, когда у обоих выдавалось свободное время, они часами просиживали у деревенского пруда, предаваясь оправданному безделью. В лучшем случае их общий улов составляли несколько худосочных окуньков, да пару раз Толя поймал карпов. Но не в улове было дело. Они сидели, иногда лежали в душистой мягкой траве, разговаривали и открывали друг в друге все новые и новые черты. Однако тип отношений оставался прежним. Лиза видела в Толе исключительно верного друга, и не больше, Толя это понимал и принимал, большего у судьбы не просил.
В этот день клева не было совершенно. Они долго молчали, глядя на воду, и Лиза уже поглядывала на часы. Дома все-таки ждали дела.
– Как Нина Григорьевна такую жару переносит? – спросил Толя, надеясь беседой подольше задержать Лизу.
– Не очень. Нитроглицерин глотает.
– Сердечникам в такую погоду сложно. – Он задумался, о чем бы еще спросить. – А Катя как? Не собирается в этом году приехать?
– Нет, Толя. У нее теперь другие интересы.
– Все-таки разводятся? – Он повнимательнее вгляделся в Лизу.
Та отвела глаза и кивнула.
– Кирилл на развод подал. А сам пропал. Снимает квартиру где-то на окраине и не звонит никогда, – положила подбородок на скрещенные руки, неподвижно уставилась на воду.
– Ты сильно переживаешь, – удивленно отметил Толя. – Из-за Кати?
Лиза долго не отвечала, все смотрела на легкие круги на воде, что чертили водомерки и оставляли после себя упавшие с ивы листочки и веточки. Она могла бы не ответить, могла бы соврать что-нибудь необязательное, но почему-то врать Толе не хотелось. Он тоже молчал, не торопил. Понял, что затронул нечто больное, глубокое.
– Катя утешилась уже, – наконец со вздохом сказала Лиза. – Из-за Кирилла. Я и не думала, что простая мысль – «я больше никогда его не увижу» – будет доставлять мне такую боль. – Она постаралась улыбнуться, но с ресницы соскочила слеза и словно стерла улыбку.
– Ты любишь его, – тихо, потрясенно, самому себе сказал Толя. – Поплачь, если хочешь.
Он слегка обнял ее, плачущая девушка ткнулась носом в его голую грудь, и слезы послушно полились из глаз – одна за другой, одна за другой, – щекоча ему кожу.
Они просидели еще час. Жара к вечеру стала спадать, красное уставшее солнце заваливалось к горизонту, обещая на завтра такое же пекло.
Когда Лиза успокоилась, Толя осторожно вытер ей лицо своим мятым скомканным платком. Затем не торопясь смотали удочки, и он проводил ее до дома.
– До завтра, – сказала Лиза.
– До завтра, – ответил Толя и, не оглядываясь, широко зашагал по улице.
Часть
ВТОРАЯ
1
– Вы уже видели в программке? Видели? – Катя от переизбытка чувств все время срывалась почти в крик. – А ты, мам, не верила! Помнишь? А сейчас вот вам всем, неразумная дочь Катерина – и на экране на всю страну. Вот так вот!
– Ты приехать-то сможешь? – Любовь Константиновна немного отстранила трубку – неизвестно с чего вдруг прорезался у дочери такой громкий голос, прямо оглушал.
– Мужа сегодня проводила в командировку, – радостно завопила Катя. – И по такому случаю, конечно, приеду. От Лизаветы есть какие известия?
– Да она как раз сегодня возвращается из Лондона, обещала заехать…
– Как – сегодня? – радостно удивилась Катерина. – Я думала, не раньше следующего понедельника. Ну все! Мчусь!
Любовь Константиновна с улыбкой положила трубку. Постояла недолго около телефона, немного взгрустнула. Вот и выросли девочки, помнится, ждали этого, ждали: сначала – когда первые слова скажут, потом – когда ходить начнут, а дальше все в убыстряющемся темпе – когда школу закончат, университет, пойдут на работу… И когда годы промчались, непонятно, словно вчера ведь только из роддома Никита меня с Катюшкой привез.
Она вздохнула и, протерев телефонную трубку концом фартука, – руки были в муке, когда Катя позвонила, – поспешила на кухню. Дел сегодня и так невпроворот, а еще пироги затеяла, успеть бы к приезду девочек.
Катино «мчусь» обернулось в два с половиной часа. К этому времени вернулся с работы Никита Владимирович, красный с мороза, весь в снегу, как Дед Мороз. С порога, даже не успев раздеться, засыпал жену вопросами:
– Катя звонила? Приедет? А самолет? Ты не узнавала, не опаздывает? Катя-то, надеюсь, без своего благоверного? А чем это у тебя так вкусно пахнет?
Вошел на кухню, обнял Любовь Константиновну и попытался стянуть пирожок, однако был застигнут на месте преступления.
– Никита! Постыдился бы! Надо девочек подождать.
– Уж больно аппетитно они выглядят, – Никита Владимирович умоляюще посмотрел на горку румяных аккуратных пирожков.
– Ну ладно, один, на пробу, – сжалилась Любовь Константиновна.
И пока муж осторожно, боясь обжечься, откусывал от дымящегося еще пирожка с капустой, смаковал его, она молча наблюдала за ним, думая, как много изменилось у них за последние годы. После того как Катя повторно вышла замуж и уехала жить к мужу, и особенно после переезда Лизы на новую квартиру, которую – подумать только! – она смогла купить себе на последний гонорар, между супругами установились совершенно иные отношения. Словно нечего стало делить. Словно только теперь они осознали истинную цену взаимопониманию, уважению и теплоте.
Не успел Никита Владимирович доесть пирожок, как начал надрываться дверной звонок. И не надо было обладать даром пророчества, чтобы догадаться, что приехала Катя.
Она шумно ввалилась в коридор, который сразу всем показался маленьким. Скинула на руки отцу роскошную норковую шубу, расцеловала родителей, причитая: как же я соскучилась по этому кошмарному дому, как же мне вас иногда не хватает, черт побери, а чем это так вкусно пахнет, я еще на лестничной клетке почувствовала…
– Лизка-то, Лизка еще не приехала? – И без перехода: – Мам, ну дай пирожочек, ну хоть один, ну пожалуйста…
Любовь Константиновна со строгой миной вручила Катерине один пирожок, при этом довольно думая: как угадала-то я с пирогами, как угадала…
А Катя все говорила и говорила, задавала вопросы и, не дожидаясь ответов, снова о чем-нибудь спрашивала или вдавалась в воспоминания. При этом переходила из одной комнаты в другую, а родители хвостиком спешили за ней и иногда умудрялись вставлять слова в ее монолог.
– А помните, как Лиза тихо расстраивалась, когда я переехала жить в ее комнату, помните? – Катя обвела глазами родителей. – И ведь как старалась виду не показывать, что переживает сильно, а я все равно чувствовала! – На мгновение Катя замолчала, погрустнела. – Как вспомню, сколько мы нервов друг другу потрепали, – она покачала головой. – И все зря. И все равно ничего не получилось…
– Сейчас-то ты хоть довольна жизнью? – удачно ввернула вопрос Любовь Константиновна. – Вроде не на что жаловаться.
Наверное, спрашивая это, она ожидала от Кати радостного знакомого блеска в глазах; наверное, потому так и удивилась, что углядела вдруг – ни с того ни с сего – проскользнувшую по лицу дочери печаль. Однако Катя быстро надела привычную для всех жизнерадостную физиономию.
– Еще бы! Весной собираемся махнуть во Флориду, представляете? На целых две недели! Рай, а не жизнь, – последняя фраза прозвучала чуть ли не саркастически.
Любовь Константиновна беспомощно посмотрела на мужа, но в эту минуту снова прозвенел звонок, и Катя со всех ног бросилась открывать, оглашая квартиру криком:
– Лиза пришла! Лиза пришла!
Распахнула дверь, буквально втащила сестру в коридор, зацеловала, заобнимала.
– Раздеться дай, Катька, – смеясь, взмолилась та. – Что это на тебя приступ нечеловеческой любви нашел!
– Ты, Лизка, с годами становишься все большей занудой, – радостно сообщила ей Катя. – А потому такие простые людские чувства, как, например, привязанность младшей сестры к старшей, тебе недоступны. – Обернулась к родителям: – Ну, что скажете?
– Из тебя, Катюш, сегодня слова – как из пулемета, только успевай уворачиваться, – Никита Владимирович помог Лизе снять пальто.
– Привет, – Лиза чмокнула в щеку отца, – привет, – маму. Разулась. – А чем это так пахнет? Неужто пироги? – Любовь Константиновна с готовностью кивнула. – И небось уже прикладывались без меня, – Лиза подозрительно посмотрела на Катю.
– А что я? Чуть что, сразу я! Мам, ну скажи!
– Господи, – сказала Любовь Константиновна. – Полчаса назад думала, вот, наконец, и выросли девочки, стали взрослыми, самостоятельными женщинами, а на самом деле? Ведете себя, как маленькие! – Выговаривая слова нарочито сердитым голосом, прямо лучилась от счастья.
– С нашим пустырем видела что сделали? – негромко спросила Лиза у сестры, отбирая пирожок.
– Лучше б не видела, – кивнула та. – Добили, гады. Называется «Прагматизм в действии!».
– Даже та безумная детская площадка для собак и то была лучше этих жутких гаражей, – Лиза покачала головой, а Катя только криво усмехнулась: забивать голову всякими сентиментальными глупостями не хотелось – зачем портить себе настроение?
Скоро все семейство сидело за столом, поглощало ужин и в нетерпении посматривало на часы. Ждали программы с участием Кати. Сама она заметно нервничала, хотя виду старалась не показывать, все время шутила, задирала сестру, иронизировала над родителями. Жизнь, казалось, вернулась на несколько лет назад. Конечно, не считая того, что девочки заметно повзрослели, а родители – постарели. Лиза бросала взгляды на отца, на маму, про себя удивлялась переменам в их отношениях, радовалась этому и одновременно огорчалась, что только сейчас, когда уже виден возраст, и появились седые волосы, и столько морщин, – только сейчас родители по-настоящему стали понимать друг друга.
– Эй, Лизавета, – прервала ее размышления сестра. – Ты, случаем, в славном городе Лондоне жениха себе не нашла? А то ведь так и помрешь старой девой!
– Катя! – ахнула мама. Она всерьез испугалась, что старшая дочь сейчас обидится, – сама она считала, что жизнь Лизы, несмотря на успехи в работе, пока не сложилась. Главное-то ведь для женщины совсем не работа. И потому, говоря о ней с соседями, хоть и гордилась, но в душе всегда испытывала обиду на судьбу и с опаской ожидала вечных вопросов: Лиза-то наконец замуж вышла или все так и мыкается одна?
Но Лиза, к счастью, рассмеялась:
– Тебя бы туда вместо меня, Катька. Ты бы там точно пяток экземпляров обработала.
– А ты что? Небось, кроме работы, ничего и не видела?
– Ну почему же. – Это прозвучало загадочно.
Сестра тут же взвилась:
– Ну? Рассказывай давай, не молчи!
– Город видела. Музеи всякие. Достопримечательности. Слово такое есть, помнишь?
– Ну тебя, – Катерина так разочарованно махнула рукой, что все засмеялись.
– А если серьезно, – сказала Лиза, – то работы действительно было навалом. Сценарист такого наворотил, что пришлось все переделывать. Так что я оказалась не только консультантом по костюмам восемнадцатого века, но и практически соавтором сценариста. Да еще лекции в Оксфорде…
– Да, – протянула Катя. – Кто бы мог подумать, что твое хобби так далеко зайдет…
– Девочки, начинается, начинается. Никита! – заторопилась Любовь Константиновна.
Никита Владимирович прибавил громкость в телевизоре, и все как-то сразу подобрались, замолчали. Катя заметно побледнела, закусила нижнюю губу. Пошла заставка программы.
Передача называлась «Хороший тон» и задумывалась как еженедельная получасовая программа, рассказывающая зрителю о том, как себя вести, как одеваться и тому подобное в самых различных ситуациях – начиная от дружеской вечеринки и заканчивая приемом на самом высшем уровне.
Катя начала передачу красиво, с цитаты: «Манеры не пустяки; они плод благородной души и честного ума. Так говорил Теннисон. Эмерсон же утверждал: «Изящество в обращении лучше изящества форм; оно доставляет более наслаждения, чем картины и статуи; это самое изящное из всех изящных искусств…»
Сегодняшняя программа была первой и открывалась небольшим экскурсом в девятнадцатый век. Здесь, конечно, не обошлось без помощи Лизы, которая помогла отыскать в архивах уникальные материалы и несколько забавных исторических анекдотов. «Если вы идете с дамой, то должны оберегать ее от толчков проходящих, делая путь ее как можно более удобным… желая на улице закурить папиросу или сигару: во-первых, не просите огня у старших вас, а во-вторых, закуривая, не берите в руки чужую сигару или папиросу, даже вовсе не прикасайтесь к ней. Закурив же, поблагодарите и откланяйтесь…» И все в таком духе. Получилось неплохо. Особенно удачным было сравнение с нашим веком и современными нравами. Катерина смотрелась вполне профессионально. Вела себя непринужденно, очаровывала улыбкой и плавностью речи.
Правда, на взгляд Лизы, сестра была немного манерна. Но, глядя, как сияют родители, как млеет сама героиня дня, решила пока ничего не говорить. Никакой критики на сегодня, как-нибудь в другой раз.
Прозвучало финальное распевное «п-о-к-а», кокетливо взмахнула ручка, и пошли титры.
– Ну как? – Катя поочередно на всех посмотрела. Больше всего ее интересовало и страшило мнение сестры, которое, она знала, будет самым беспристрастным. Но первыми, конечно, откликнулись родители.
– Замечательно, Катенька!
– Какая же ты у нас умница!
– Мы так тобой гордимся!
И все в таком же духе. После подобных похвал даже и мнение Лизы уже не так пугало.
– Ну а тебе как? – осторожно спросила у сестры.
– Неплохо, – веско сказала та. – Даже здорово. Молодчина.
Катя просияла:
– Так чего мы сидим, спрашивается? Пап, наливай!
Посыпались тосты – за Катю, за Лизу, за папу с мамой. Дебютантка рассказывала, как делалась передача, вспоминала студийные хохмы, анекдоты. Много смеялись, и время пролетело незаметно. Спохватились, когда зазвонил телефон. Никита Владимирович снял трубку и после нескольких «да» позвал Катю.
– Твой благоверный, – сообщил, прикрыв мембрану рукой. – Беспокоится.
Катя невольно сморщилась, буркнула под нос: «Как же, беспокоится – проверяет». Подошла к телефону.
– Приветик… Хорошо… Как долетел?.. Скоро поеду… Ладно, позвоню тебе из дома. Диктуй, – записала номер телефона, название гостиницы, в которой остановился муж, и дала отбой.
Некоторое время постояла с задумчивым видом, вертя в руках карандаш.
– Все в порядке? – озабоченно спросил Никита Владимирович.
– Да, – кисло ответила Катя, помолчала и все-таки не удержалась, проворчала: – Про передачу даже не спросил.
Очень хотелось добавить какое-нибудь смачное словцо – например, скотина или сволочь. Или говнюк – тоже неплохо. Но при родителях – Катя для себя это твердо решила – никаких отрицательных эмоций.
– Устал, наверное, с дороги, вот и забыл, – примирительно сказала мама. – Ты не расстраивайся, Катенька. Главное, все у тебя получилось.
Катя улыбнулась, посмотрела на родителей, на Лизу, увидела их глаза, полные сочувствия и понимания. И ощутила, как комок встал в горле. Вот где меня любят по-настоящему, внезапно подумалось, только здесь, только здесь…
– Ехать пора, к сожалению, – тихо сказала она.
– Жаль, конечно, но мы понимаем, – грустно кивнул Никита Владимирович.
– Ты как, Лиз? За мной машина придет, могу тебя прямо к подъезду.
– Идет, – кивнула Лиза.
Стали собираться. Мама отправилась на кухню «собрать девочкам пирожков», папа стал убирать со стола, а сестры на недолгое время оказались одни. Они стояли в коридоре, и невольно взгляд их упал на зеркало, висевшее в прихожей.
– Знаешь, Лиза, – сказала Катя отражению сестры. – Я у себя дома повесила точно такое же зеркало, представляешь? Каждый раз, как куда-нибудь выхожу, вспоминаю нашу квартиру.
– Это ты здорово придумала, – кивнуло отражение. – Надо будет и мне об этом подумать.
Некоторое время молча разглядывали друг друга.
– А ты здорово изменилась, – тихо произнесла Катя. – Стильная такая стала. Я по сравнению с тобой смотрюсь как-то кукольно.
– Ерунда какая, – искренне возразила Лиза. – Тебе только так кажется, потому что ты накрашена сильнее.
– Может, и правда поменьше пользоваться косметикой?
– Ты лучше скажи, что у тебя дома? – Лиза отвернулась от отражения и посмотрела прямо в глаза оригиналу. – Что-то у тебя, по-моему, не то происходит.
Сестра только успела плечами пожать. В коридор одновременно вошли родители. Началась небольшая суматоха: мама совала дочерям пакеты с пирожками, а Лизе еще и баночку с салатом: «Тебе ведь некогда готовить, бери без разговоров», дочь упиралась, мама настаивала, папа настойчиво звал дочерей в субботу на обед; потом долго одевались и прощались. Наконец, входная дверь с жалобным скрипом выпустила девушек, и квартира как-то вмиг опустела.
– Ну вот, – сказал Никита Владимирович.
– В субботу, может, подъедут, – сказала Любовь Константиновна.
Они еще потоптались у двери и пошли домывать посуду. Надо было торопиться: через пятнадцать минут начинался их любимый сериал, пристрастие к которому они скрывали от дочерей, боясь насмешек, и под который так приятно дремалось почти каждый вечер.
