Текст книги "Сестры"

Автор книги: Наталья Невская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Наталья Невская
СЕСТРЫ

ПРОЛОГ

Я проснулась рано: хотелось съездить на кладбище до наступления жары. Быстро перекусила и отправилась на автобусную станцию. Путь недолгий, но на этом маршруте всегда многолюдно. Сегодня тоже, так что пришлось стоять всю дорогу.

На моей остановке, как обычно, сошло много народу. Но здесь я от потока отделилась, основная же масса направилась к химзаводу, конструктивистской уродливой громадиной видневшемуся за мастерской по изготовлению памятников.

А за кладбищенской оградой было пустынно. Я прошла не торопясь по гравиевой хрустящей дорожке. Солнце старательно просушивало землю от ливня, ураганом пронесшегося два дня назад. Он оставил следы и здесь: размыл холмики на свежих могилках, покосил недавно высаженные цветы. Но могила бабушки оказалась почти нетронутой. Я убрала мусор, подровняла землю, протерла голубую ограду. Потом привычно посидела на маленькой железной скамейке.

Уже собиралась уходить, когда на соседней дорожке увидела похоронную процессию. Черное молчаливое шествие медленно проплывало мимо меня. Склоненные головы, заплаканные лица – я не сразу поняла, что среди темных горестных фигур есть знакомые мне люди. Стало не по себе: значит, кто-то, кого я знаю. Кто?

Процессия скрылась за деревьями, и я пошла к выходу. Хотелось домой, в светлый, не замутненный смертью быт: успеть приготовить к приезду мужа обед, вытереть пыль, вымыть полы – какие замечательные на сегодня дела!

И только подходя к дому и глядя на рассеченный молнией во время все той же грозы молодой сильный дуб, по странной ассоциации снова вспомнила кладбище, темную шеренгу людей, смотрящих себе под ноги, и тяжкое молчание, почти ощутимо повисшее вокруг них в прозрачном солнечном воздухе.

Часть
ПЕРВАЯ

1

 
Аты-баты, шли солдаты,
Аты-баты, на базар,
Аты-баты, что купили?
Аты-баты, самовар…
 

Ну что за чушь! Лиза прибавила шаг, и назойливая ритмическая раскачка в ее голове тоже убыстрила темп – эта глупая детская считалка никак не хотела отлипать.

Скосила глаза вправо и привычно отметила перемены на их любимом пустыре за соседним домом. Когда-то – и она еще помнила эти времена! – здесь стояли старые дома с небольшими палисадниками. Воплощение мещанского счастья – кисейная занавеска, по вечерам свет в окошке и дымящийся чай из старого, с еле заметной трещинкой блюдечка. Потом дома снесли, и несколько долгих лет за домом существовал роскошный пустырь – место тайных свиданий, яростных драк и клятв в верности до гробовой доски.

С недавних же пор пустырь стала осваивать местная общественность. Его расчистили, поставили качели (как-то сразу, в один день, состарившиеся), а посередине сделали песочницу – источник вечного детского гвалта. Однако по вечерам пустырь привычно возвращался в руки прежних молодых хозяев. Девочки боялись проходить мимо, но тем не менее исправно (с бьющимся сердцем) проходили, а явившиеся на утренний выгул детей молодые мамаши брезгливо выбрасывали из песочницы в контейнер для мусора пустые грязные бутылки.

Привычное зрелище это никак не меняло сегодняшней главной новости.

Девушка еще убыстрила шаг, уже почти срываясь в бег. Но такого ребячества, как бег вприпрыжку, взрослая Лиза себе позволить не могла.

Она вспомнила, как недавно – ведь совсем еще недавно! – вот здесь, около этого самого подъезда, мимо которого ее сейчас несли ноги, прыгала с подружками через скакалку и била мяч о стену. А один раз – когда же это было? – ну да, точно, четыре года назад – они в пылу игры разбили окно на первом этаже и с воплями удирали от гневной, да еще замешанной на крепком мате, брани грозного хозяина разбитого стекла. Лиза усмехнулась, припомнив, как все они, девчонки, выгораживали виновника катастрофы Кирилла, и ей почему-то влетело больше всех. Наверное, потому, рассудила теперь взрослая Лиза, что она всегда отличалась излишней серьезностью. И учителя, и папа с мамой, и родители подруг ждали от нее верных решений и потому нагружали бедную девочку ответственностью за все проступки.

Лиза подошла к своему подъезду. Остановилась. Подняла лицо. Взглянула на родные окна.

Сказала сама себе: «Бедная девочка» – и улыбнулась. В самые теплые минуты детства, когда забиралась к папе на колени, да и теперь, когда брала его за руку или прислонялась к плечу, он иногда называл ее «бедная моя девочка». Интересно, почему? Лиза задумалась. Друзей всегда полно, в школе никогда никаких проблем, все, что задумывалось, получалось… Снова посмотрела на окна и вдруг поняла, почему старается думать о разбитом стекле или отвечает на свой же нелепый вопрос. Конечно! Конечно, таким смешным способом она пытается отключиться от мыслей о главной на сегодня новости.

«И еще тяну время, чтобы подольше не делиться своей победой. Жадина», – добавила про себя. На миг стало совестно: она знала, с каким нетерпением ее ждут дома.

Взлетела по ступенькам, нажала кнопку лифта, прислушалась: лифт, похоже, сползал с самого верха.

– А ну его!

И, круто развернувшись, понеслась на свой пятый этаж.

Уже стоя у двери квартиры, невольно прислушалась к звукам внизу и с удовольствием отметила, что лифт обогнала. Такие штучки она любила проделывать в детстве. Всегда стремилась опережать – лифт, одноклассников, даже свой возраст.

– Зачем, непонятно, – пробормотала тихо, скорее для того, чтобы взять себя в руки, принять обычный серьезный вид.

Подняла руку, наблюдая собственные нарочито медленные движения, и, наконец, позвонила. За дверью сразу же послышались торопливые шаги и громкий возглас мамы:

– Это Лиза! – И – в глубь квартиры: – Лиза пришла!

За дверью Лизу встретил немой крик, застывший не только в глазах, но в каждой складке лица Любови Константиновны.

– Ну?!

«…Как это у мамы получается, – промелькнуло в голове дочери, – даже без звука, а громко?..»

– Поступила, – степенно ответила она и была впущена в дом.

– Я и не сомневалась. – Любовь Константиновна с плохо скрываемым облегчением пожала плечами, словно перед невидимыми оппонентами, и обращаясь к мужу и младшей дочери: – В гостиную! К столу, к столу! – Сама же поспешила на кухню.

К Лизе подскочила Катька, младшая сестра, чмокнула в щеку, хлопнула по плечу, потрепала по голове (все это практически одновременно), крикнула:

– Поздравляю, Лизавета!

И полетела в комнату с криком:

– Дадут в этом доме, наконец, пожрать?

В коридоре остались Лиза и отец.

– Молодчина, – тихо сказал он. Дочь ткнулась носом ему в грудь, вздохнула запах знакомого с детства одеколона – папа был однолюбом во всем – и почувствовала себя окончательно счастливой.

– Я так рада, – прошептала она, и отец провел ладонью по ее волосам.

Стол в гостиной по случаю важного события был выдвинут на самую середину, словно это он был сегодня виновником торжества. Однако больше в комнате ничего не изменилось. Привычная с детства югославская стенка (когда-то предмет гордости и зависти соседей), старая мягкая мебель – раскладной диван, кресла с потертыми подлокотниками. Книжный шкаф в углу с зачитанными книгами. Странно, почему-то Лизе казалось, что гостиная к ее приходу должна была выглядеть как-то иначе.

Несмотря на открытое окно, в комнате было жарко. И не только по случаю летней погоды. Тепло, казалось, исходило от раскрасневшихся довольных лиц, от исходившего паром жаркого, даже от холодного шампанского, которое сегодня пили все, в том числе Лиза, принципиальная нелюбительница спиртного. Голова у нее кружилась – то ли от непривычного колючего вкуса во рту, то ли от удовольствия, волнами ходившего внутри.

«Как же я вас люблю, – временами думала она, окидывая родных взглядом и задерживаясь на отце. – Всех-всех».

– Ты, Лизка, все-таки нерациональная особа, – заявила тем временем Катя.

– Лиза – и не рациональна? – со смешком подхватила Любовь Константиновна.

– Ну да! – Катя отправила в рот кусочек ароматного мяса. – Кто сейчас поступает на исторический? – По очереди осмотрела собравшихся за столом. Дожевала. – В наше время кому легче всего устроиться на работу? Экономисту, финансисту, менеджеру. Причем обязательно со знанием языка, а лучше двух.

– Ну, с языками у Лизы все в порядке, – довольно вставила Любовь Константиновна.

– Вот и я говорю, – Катю нелегко было сбить с толку. – Языки-то есть, но какой от них толк без соответствующей профессии!

– Ты-то сама уже решила, куда поступать будешь? Один ведь год остался, – со снисходительной (совсем немного) улыбкой спросила Лиза.

– Естественно, – бодро ответила Катя и насладилась наступившей тишиной за столом. – На журналистику. – И как ни в чем не бывало снова принялась за жаркое.

– С какой это стати? – Любовь Константиновна даже вилку отложила; та стукнулась о нож, привесив к вопросу изумленный звяк.

– Еще десять раз передумает, – ответила за сестру Лиза.

– Увидите, – Катя тряхнула головой. – Во всяком случае, справки я уже навела.

– А почему бы и нет? – В разговор вступил Никита Владимирович. – На журналистов всегда спрос, а сейчас особенно…

– Ну о чем ты говоришь, Никита? – немедленно вскинулась на него жена. – Война же кругом. А вслед за солдатами кто туда прется? Журналисты. Чтобы с места событий.

– Мама, ну при чем здесь война? Существует же масса специализаций. Вот я, например, собираюсь работать на телевидении, вести утонченные светские программы, – гордо сообщила Катя.

– А что? – Лиза окинула ее оценивающим взглядом. – Ты неплохо будешь смотреться в ящике.

– Точно! – Катя вскочила из-за стола, схватила бокал, на время заменивший ей микрофон, и, прохаживаясь по комнате, завела: – Дамы и господа, сегодня мы в гостях у Полонских. В этот торжественный день в голубой гостиной собрались все члены семьи, дабы отметить вступление старшей дочери, Лизаветы, в новую жизнь. От всей души пожелаем ей больших успехов на выбранном поприще и поднимем бокалы в ее честь. – Катя жестами пригласила всех присоединиться. – Ура. – И скромно закончила: – Репортаж вела Екатерина Полонская.

– Непосредственно с места событий, – не утерпев, добавил Никита Владимирович. Он неожиданно поймал себя на мысли, что испытывает тайную гордость за своих дочерей и что возможное появление младшей из них на экране – он вдруг живо представил себе это – будет здорово тешить его самолюбие. – За вас, девочки! – Он залихватски осушил бокал и слегка хлопнул по столу: – Действительно, ура!

Катя подхватила, Лиза хмыкнула. Любовь Константиновна покачала головой – она не очень любила, когда инициатива уплывала из ее рук.

– Пора накрывать к чаю, – строго сказала она и поднялась. – Ты, Лиза, сегодня сиди, отдыхай. А ты, Катя, подключайся.

И пока звякала посуда, исчезали крошки и недоеденные куски хлеба, грязные тарелки заменялись чистыми блюдцами и чашками, а скомканные белые салфетки – новыми разноцветными, подобранными под цвет чайного сервиза (Катина работа), Лиза допивала шампанское, время от времени переглядываясь с отцом.

«Трудно было?» – молчаливо спрашивал он.

«Конечно», – отвечала она.

«А все уверены, что тебе раз плюнуть».

«Они, как всегда, ошибаются».

«Тебя это задевает?»

«Ну что ты, я не в обиде».

«Я так за тебя рад…»

«…Бедная моя девочка».

Лиза подмигнула отцу и положила ладонь на его шершавую, с затейливым рисунком вен руку.

Мама уже наливала чай.

– Неплохо. Совсем неплохо, – Катя на всякий случай еще раз крутанулась перед длинным (Лизе всегда казалось, немного изумленным) зеркалом.

– Потому что здесь темно, – вдруг сказал за спиной знакомый голос.

– Фу, Лизка! – крикнула Катя. – Так и напугать до полусмерти можно. Зачем так тихо ходишь? – Катя наконец сообразила, что сказала ей сестра. – Да еще гадости всякие с утра говоришь!

– Ты все равно знаешь, что это неправда, – засмеялась Лиза.

Катя снова посмотрела на свое отражение.

– Конечно, знаю, – дружелюбно согласилась она. И тут же сменила милость на гнев: – Однако это не дает тебе права молоть всякую чушь, да еще спозаранку.

– Кстати, куда так рано?

– Молока надо купить, – Катя ненадолго задумалась и доверительно продолжила: – Знаешь, Лизавета, я, когда подрасту, тоже поставлю в коридоре вот такое зеркало. Чтобы без яркого света. А что? Правильная идея. Посмотрела перед выходом – и настроение себе не испортила.

– А как же правда жизни? – спросила Лиза, стараясь потянуть время. Ей нравилось наблюдать за сестрой: столько энергии, бодрости. И потом – она действительно красива!

– И почему все досталось тебе?

– Ну, во-первых, не все. – Младшая была великодушна. – Но если говорить о правде жизни…

Лиза ткнула ехидину в бок, обе захохотали.

– Катя! – В коридор заглянула мама. – Все перед зеркалом вертишься? Сколько можно!

– Исчезаю, – проворковала Катерина и на самом деле исчезла за дверью, на прощание шепнув: – Держись, сестрица.

Лиза же прошла в ванную и невольно всмотрелась в свое отражение. Да, не тот цвет, не тот размер. Ни тебе шарма, ни тебе изюминки, так… обычная славянская внешность.

– Просто свет яркий, – сказала сама себе и принялась чистить зубы. У нее никогда не было претензий к своей внешности. Что дано, то дано – в этом мире есть вещи поважнее. Так примерно рассуждала Лиза и ошибалась.

Мимо нее действительно можно было пройти, не заметив. Но, уж обратив на девушку внимание, забыть нежные линии ее лица, глубокие выразительные глаза было бы трудно. Весь ее облик – может, за счет светлых волос или голубизны глаз – казался светлым. Как и Катя, старшая обладала прекрасной фигурой: Однако Катерина с детства считалась признанной красоткой. А Лиза всегда оставалась в тени, сохраняя за собой репутацию девушки интеллектуальной, то есть, иными словами, занудливой и внешне малоинтересной. Да и сама она полагала, что ее сила не во внешности, а в чем-то гораздо более глубинном. Наверное, поэтому никогда не пользовалась косметикой, одевалась во что придется, главным в одежде считая удобство и опрятность. Так и повелось. Так все и привыкли.

– Лиза! – В дверь постучала мама. – Ты жива там? Завтрак уже на столе! Выходи!

– Ни минуты покоя, – вздохнула свежеиспеченная студентка и послушно вышла из ванной. Спорить с мамой было бесполезно. К этому тоже привыкли все.

Пока переодевалась, примчалась Катька. И сразу громко, но на ухо:

– Угадай!

Лиза невольно поморщилась:

– Ну что опять у тебя?

– Ну, кого я встретила? – Катя от нетерпения чуть пританцовывала. – Давай с трех раз.

– Юльку?

Энергичное мотание головой.

– Мимо.

Лиза, сощурившись, посмотрела на сестру. Конечно, она прекрасно понимала, что в такое радостно-возбужденное состояние ни одна из девчонок привести Катю не в состоянии. Только кто-то из ребят. И даже знала кто. Однако угадывать не хотелось.

– Сдаюсь.

– Кирилла, балда! – Катя победно засмеялась. – У него сегодня последний экзамен. Знаешь, куда поступают умные люди?

– На юридический, – бросила Лиза равнодушно. – Пойдем завтракать, а то мама сейчас вой поднимет.

Немного разочарованная, Катерина поплелась за сестрой.

– Хотела бы я посмотреть на человека, который способен тебя растормошить, – бормотала она спине Лизы. – Хоть бы вид сделала.

– Зачем?

– Ради приличия. Чтобы другим приятно было…

– Не вижу необходимости, – отрезала Лиза. Она и сама не могла понять, почему ее охватило раздражение – на сестру, на маму, на весь мир.

– С утра – и уже цапаетесь?

– Все в порядке, мама, – натянуто ответила старшая дочь. Села за стол: спина прямая, лицо – непроницаемо.

Катя – полная противоположность: ноги вытянула, на стуле развалилась, рожицу скорчила.

– Как маленькие, – привычно проворчала Любовь Константиновна. И чуть погодя: – Какие на сегодня планы?

– Я с друзьями встречаюсь, – быстро ответила Катя.

– Опять?

– Каникулы ведь! Последний месяц остался…

– Именно поэтому я считаю, – тон матери стал категоричен, – что август вы вместе с Елизаветой должны провести в деревне у бабушки. Подышите свежим воздухом, фруктов, ягод поедите…

– Мам, – взмолилась Катя, – ты что! Это же тоска несусветная!

– У меня и без тебя голова кругом идет! Надоело, что ты целыми днями и вечерами где-то шляешься. Там хоть под присмотром будешь. Ты, Лиза, должна повлиять на сестру.

Лиза невольно усмехнулась.

Катя, расстроенная едва не до слез, вылетела из-за стола, недоев. Умчалась в комнату, и дверь за ней захлопнулась сердито, как сообщница.

– Вопрос решенный, – поставила точку Любовь Константиновна.

– Папа знает?

– Перед работой я ему обо всем сказала. И он полностью меня поддержал в этом вопросе.

– Мам, ты не на собрании, – Лиза встала из-за стола. – Я вымою посуду.

– Вся надежда на тебя, – вздохнула за ее спиной мама. – Я что-то последнее время очень беспокоюсь за Катерину. Вечно где-то пропадает, с кем она там проводит время, понятия не имею. Вдруг со швалью какой связалась?

– Мама! Ну о чем ты, – Лиза вдруг почувствовала, что устала. Бесконечно устала от навязываемой ответственности, от Катькиных взбрыков и маминых причитаний. На миг представилось: деревня, тишина, покой. И пусть себе Катька шляется, где ей вздумается. – Когда поедем?

– Послезавтра, – с облегчением проговорила Любовь Константиновна. Больше всего она боялась, что откажется старшая.

– Ну что ж, отлично, – улыбнулась та. – Значит, послезавтра.

2

Первые две недели августа были смыты дождем. Хныкающая Катька словно привезла непогоду с собой из Москвы. Дни были безнадежно похожи друг на друга. Катерина, измучившая и себя, и Лизу, и бабушку бесконечным нытьем, каждый день с садистским удовлетворением заводила:

– А я говорила, что мы тут с тоски помрем. Вот и получите, уважаемая Лизавета Никитична, по полной программе.

Но только слова ее били явно мимо цели.

Сестра наслаждалась жизнью. Шуршание воды по крыше приводило ее в восторг, свежесть совсем еще не холодных дождей будила неясные, будто из другой жизни, воспоминания: размытая беседка, склоненные к лицу мокрые блестящие листья глубоко-зеленого цвета, брошенная на скамейке раскрытая книжка с намокшими страницами… Лиза садилась на веранде у окна и смотрела на лужи, на исклеванный каплями пруд, на серое прекрасное небо.

Иногда к ней тихо подходила бабушка, несмело, с междометий, начинала разговор, что-то вроде: «Охо-хо, льет-то как, вот, помню, в двадцатом…» И только когда Лиза оборачивалась, Нина Григорьевна с готовностью присаживалась рядом и теперь уж только ждала вопроса: а что же такого было в двадцатом? А потом обстоятельно рассказывала внучке о прожитом и навсегда въевшемся в память.

Памятью Нина Григорьевна обладала удивительной. Она без труда могла вспомнить, во что была одета маленькая Лизочка, когда впервые ее привезли сюда, в деревню, на парное молочко. И как смешно выговаривала слова Катюшка, упорно путая буквы местами: вместо «окно» у нее получалось «онко», вместо «опять» – «отяп», вместо «пятки» всегда звучала «тяпка». И дальше, отматывая назад, бабушка рассказывала о своей дочери Любушке, которая ведь тоже была маленькой и уже в детстве показывала характер.

Но больше всего Лиза любила слушать воспоминания бабушки о ее молодости, прошедшей в далекой гоголевской украинской деревне, раскинувшейся на холмах, где когда-то было у Нины Григорьевны немалое хозяйство, где даже озеро и дубовая роща были названы ее фамилией.

Катя, иногда заглядывавшая на тонувшую в сером веранду, невнятно хмыкала и исчезала за дверью. Ей был совершенно непонятен интерес сестры к запыленным временам. Бесконечные беседы с бабушкой она объясняла ее сдвигом на исторической почве. Пожалуй, только раз младшую заинтересовал рассказ Нины Григорьевны. Было это под вечер, и Катерина совершенно измаялась от безделья. Читать она уже не могла, от телевизора – черно-белого, который, кряхтя, из последних сил ловил две программы, – тошнило. А чем еще себя занять, представления не имела. Выглянула на веранду. Сидят. Лизка, закутанная в шерстяную, продранную на локтях древнюю кофту, с ногами на диване. И бабушка – в цигейковой жилетке, в чистом выглаженном платочке. Света не зажигают. Сумерки размывают очертания предметов, и если долго смотреть, то кажется, что и диван, и сидящие на нем парят в воздухе.

– Фу, черт! У меня от вас уже глюки начались!

– Не чертыхайся, – строго выговорила бабушка. – И уж не к ночи…

– Я в привидения и в черта не верю.

– А зря, – Нина Григорьевна поджала губы.

– Для того чтобы верить, надо руками потрогать, – Катя забралась на диван. – Подвинься, сестрица. – Отобрала кусок рукава необъятной кофты, накинула на плечи. Оказалось, уютно. – И о чем вы тут балакаете? – спросила с ехидцей.

– Бабушка рассказывает, как ее чуть не похитили, – довольно ответила Лиза: она знала – эта тема сестру зацепит. И точно.

– Ну да! Расскажи, ба! – поерзала младшая на диване, устраиваясь поудобнее.

Нина Григорьевна рассмеялась:

– Ты и в детстве, Катюша, так – обхватишь колено и: расскажи, ба, да расскажи.

– Ну, так как было дело?

– Глаза у тебя горят, Катерина, а история-то простая. Сватали меня за одного из нашей деревни. Жених – куда с добром. Родители согласны, засватали. А поехали с девчатами в соседнюю деревню… я ведь в хоре пела… – Нина Григорьевна замолчала, глазами ушла в прошлое.

– Ну а дальше?

– Кать, не торопи человека.

– А дальше на следующий день приехал Степан. Ну, из той деревни, где пели. И сразу ко мне: выходи за меня, и все. Я ему: так ведь засватали. А он: ну так я тебя украду.

– Ух ты, – прошептала Катька. – И что?

– Что! Приехал с парнями, караулил у колодца, все ждал, когда выйду.

– А ты?

– А я дома просидела, даже к окну не подошла.

– Ну… – разочарованно протянула Катя. – Испугалась?

– А ни к чему мне это было, – ответила Нина Григорьевна и плечом повела. В движении этом Лиза уловила давнее кокетство и вдруг ясно увидела, какой когда-то была ее бабушка.

– И ни разу не пожалела? – не унималась Катька. – Неужели за всю жизнь хоть разочек не подумала: а вот если бы я тогда убежала…

– Да на что? – искренне удивлялась бабушка.

– Ты бы сбежала, Кать, скажи, – вставила Лиза.

– Да уж ни минуты не сомневалась бы!

– Ох, Катерина, Катерина, наживешь себе беды, – вздохнула бабушка. – Ну, ужинать, да и спать. А завтра опять посумерничаем.

Но на следующий день как-то наотрез кончились дожди – словно кто воду выключил. Выглянуло умытое солнце, и сразу обнаружилась куча дел. Прибрать двор, собрать яблоки, наварить варенья. Лиза с удовольствием ходила по мокрому саду, ойкала, когда вода с листьев скатывалась за воротник, легко злилась на ветки, цепляющие волосы… Старалась не наступать на яблоки, которых упало с веток за время дождей немало. Если вдруг под ногой раздавался сочный ароматный хруст, вздрагивала и всякий раз невольно думала: яблоку больно.

Катя два дня честно, с постной физиономией, помогала. А на третий – пропала. Сразу после завтрака откуда ни возьмись к ним заглянула соседская девчонка, помялась на пороге и, не войдя в дом, робко спросила:

– А Катя выйдет?

Лиза сначала вскинулась – дел у нас полно! – но, видя одновременно упрямое и просительное выражение лица сестры («Только Катька так может!»), тут же сдалась. И лишь когда младшая радостно убежала на улицу, запоздало поняла, почему так не хотелось отпускать сестру с соседкой. Уж больно глаза у той бегали, прятались будто, в памяти всплывало забытое русское слово: шельма.

Однако беглянка, пришедшая обедать, имела такой счастливый вид, что у Лизы просто язык не повернулся сказать: никуда больше не пойдешь. Все-таки последние дни каникул. Если самой интереснее сидеть дома да в саду, резать яблоки и мешать выструганной палочкой варенье в тазу, то это еще не значит, что надо заставлять сестру делать то же самое. Попробовала спросить у бабушки, что за человек эта Аленка, но ответа внятного не получила. Говорят разное – и весь сказ.

Вечером Катя вернулась, когда уже спали. Лиза сквозь сон услышала, как крадется сестра, как в темноте задела стул, чертыхнулась шепотом и затем минуты три стояла, стараясь уловить: не разбудила ли домашних. Наутро, конечно, соврала, что пришла в двенадцать, ну, может, чуть позже. Бабушка с Лизой только переглянулись: обе знали, что было три часа ночи.

То же повторилось и на другой, и на третий день. На четвертый вечер в доме наступило тревожное молчание. Ужин прошел скомканно и как-то воровато: старались не говорить о Катерине. В девять часов Лиза не выдержала.

– Ба, ну скажи, надо Катьке объяснить, что не дело это – гулять целыми днями и ночами, причем неизвестно с кем.

– Надо-то надо, Лизочка, – Нина Григорьевна вздохнула, – только не послушается она нас.

Помолчали.

– Не нравится мне это.

– А может, зря мы тревожимся?

– Зная Катерину, так и ждешь, что она во что-нибудь вляпается! – Лиза вскочила на ноги неожиданно бодро. – И ведь что интересно! Мне же потом и влетит. – Она обернулась к бабушке с веселым изумлением, за которым сквозила тревога.

– Не суетись, – бабушка старалась быть рассудительной. – Дело молодое, может, ей приглянулся здесь кто. У нас ребята есть хорошие…

– Вот этого я больше всего и боюсь, – Лиза присела перед бабушкой на корточки. Сказала доверительно: – Я однажды видела, как Катька в подъезде целовалась с парнем. По-настоящему, понимаешь? И я видела, как он ее трогал. А было тогда ей, – выдержала вполне театральную паузу, – пятнадцать лет. – И встала во весь рост, ожидая эффекта.

– Тоже мне дело! – вдруг фыркнула бабушка. – Я в шестнадцать уже Любушку родила.

– Вот что, – медленно и внятно произнесла Лиза. – Пойду-ка я ее поищу. – И стала одеваться.

– Ты, Лиза, поосторожнее там, – Нина Григорьевна засуетилась, сунула внучке кофту, попыталась навязать платок, но встретила решительный отпор. – Никуда не лезь. Катенька-то сорванец. Ей что! А ты нежная. Катюшу и обидеть непросто, а ты ведь только с виду грозная…

Она еще что-то говорила, говорила… Лиза уже шагнула с крыльца на шуршащий гравий, слова бабушки остались за спиной, в проеме света, слились с вечером, и девушка, не оглядываясь, вышла за калитку. За спиной скрипнула дверь, стало темнее.

Сделала несколько решительных шагов и остановилась. Было пасмурно и неуютно. По всклокоченному небу бежали облака, пряча ущербную на один бок луну, деревья густо шумели – совсем осень.

– Ну и куда я пойду? – тихо вслух сказала Лиза. – Катька, черт.

Постояла, пооглядывалась; глаза привыкли к темноте, и за ивами в овраге стал заметен огонек. Набрав воздуху, зашагала смело и решительно в сторону костерка. Однако шаг замедлился, а походка машинально сделалась крадущейся по мере того, как приближалась к месту. Она уже могла различить слова.

– Дай еще, Шершавый. Вот, блин, перебор, блин!

– Скидывай башмак, Суслик!

– Сдавай еще!

– Сдаю, сдаю. А ты, Катюх, не замерзла еще? Погреть не надо?

Послышался смех, немного, показалось Лизе, нервный.

– А ну как проиграешь еще пару раз? Тогда как? Кто первый греть будет?

Лиза не заметила, как остановилась. Теперь было ясно: их трое, играют в очко. И с Катькой как-то неладно.

– Давай, Шершавый, карты, много болтаешь. – Это Катька.

– Держи, дорогуша.

Стало тихо, шелестели карты.

– Еще… Еще…

– Ну, что же замолчала, Катерина?

Какой вкрадчивый мерзкий голос, отметила Лиза. Она никак не могла сдвинуться с места.

– Перебор.

Снова смех. Аж захлебываются.

– Кофточку позвольте, барышня.

– Да у меня под ней…

«Господи! – ахнула Лиза. – Да они на раздевание играют!»

Думать стало некогда. Она вступила в круг света.

– Катерина! Быстро одевайся и домой!

На Лизу глянули три пары глаз. Растерянные и в то же время полные пьяного удальства – Катины, чуть испуганные и бегающие – длинного тощего пацана (Суслик – безошибочно определила Лиза) и залитые веселой похотью – принадлежащие взрослому, самоуверенному красивому парню.

Шершавый! Их взгляды скрестились. «И кличка какая-то гадкая», – невольно подумала Лиза.

– Присаживайтесь к огоньку, девушка, нам как раз четвертый игрок нужен, – Шершавый говорил, растягивая слова, словно вбивал колышки. Взглядом медленно ощупывал ее глаза, рот, шею, грудь…

– Катя! – Лиза с презрением отвернулась. – Домой. Быстро.

Она говорила спокойно и уверенно, кожей ощущая опасность и в то же время свою силу и способность справиться с ситуацией. Катя послушно вскочила, пошатнулась, но на ногах устояла. Дернула из рук Суслика свой свитер, сняла с его плеча ремень, подхватила с земли кроссовки, пробормотала:

– Пока, ребятки, – и уж совсем по-детски ухватилась за руку сестры.

Лиза повернулась и, заставляя себя не торопиться, направилась к дому. В затылок ей, не мигая, смотрел Шершавый. Когда они с Катей отошли на несколько шагов от костра и стало зябко и совсем темно, но зато безопасно, услышала отчетливую негромкую фразу, посланную ей в спину:

– Встретимся еще, Елизавета Никитична.