Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23: Запах одиночества и гнев небес

Обратная дорога на «Солнечном Гонце» казалась вечностью. Машина бесшумно скользила, впитывая последние лучи заходящего солнца, но внутри меня бушевал ураган. Золотая Печать под платьем тихо пульсировала теплом, постоянно напоминания о поляне, о Древе, о том непостижимом слиянии душ.

«Однозначно связало», – лихорадочно думала я, пальцы непроизвольно касались места над сердцем.

Тепло Печати было не просто физическим. Оно пульсировало в такт моему сердцу, но с легким, чужим отголоском – как будто где-то далеко билось еще одно, незнакомое. Это ощущение двойного ритма было одновременно пугающим и... пьянящим. Оно напоминало о том головокружительном слиянии под Древом, о потоке чистой силы и невыразимой близости. Но теперь, в замкнутом пространстве машины, это эхо чужого сердца лишь усиливало тревогу.

«Но почему он убежал? Кто он?» Образ человека в капюшоне, испуганно отпрянувшего в тень, стоял перед глазами ярче, чем сияние Печати. Стыд за то, что не рассказала Крис всего, смешивался с жгучим любопытством и тревогой. Крис, которую я завезла домой под веселые, но натянутые обещания «обязательно все обсудим позже», выглядела не менее ошарашенной.

Дом Игнисов встретил меня тихим вечерним покоем. Последние лучи солнца золотили стены дома. Из сада доносились смех и возня – явно папа и Игги предавались какой-то драконьей забаве. Я решила присоединиться, надеясь, что привычная семейная суета хоть немного развеет хаос в голове. Я направилась в сад, на ходу скидывая легкий плащ.

Едва моя нога ступила на мягкую траву газона, как воздух взорвался.

Из-за куста роз, где секунду назад слышался веселый визг Игги, вылетел папа. В незавершенном обороте. Огромный, бронзово-золотистый, с глазами, пылающими не привычной любовью, а яростью и невероятной, животной болью. Грудь вздымалась, изо рта вырывалось низкое, грозовое рычание, сотрясавшее воздух.

Он мчался ко мне не по земле, а почти в прыжке, короткими, мощными толчками. И прежде, чем я успела вскрикнуть от неожиданности, он был передо мной. Его горячее дыхание опалило мне лицо.

Запах. Он ударил в нос, как удар кулаком. Не привычный теплый аромат папиной драконьей сущности – корица, дым и кофе, а нечто дикое, острое, горькое. Запах паленой чешуи, озона перед ударом молнии и... горячей крови. Этот смрад ярости и боли был настолько чуждым, настолько опасным, что по спине пробежали ледяные мурашки. В его огромных, лишенных разума глазах отражалось не мое лицо, а какой-то внутренний кошмар, вырвавшийся наружу. Он смотрел сквозь меня, на того, кто посмел украсть его дочь.

– КТО ОН?! – прорычал он. Не вопрос. Обвинение. Ультиматум. Голос был нечеловеческим басом, полным щелкающих и шипящих обертонов драконьей речи.

Я заморгала, отшатнувшись. Сердце ушло в пятки. «Как?! Как он узнал?! Я же только вернулась! Даже Крис толком не знает ничего!»

Я не успела открыть рот. Папа не смог сдержаться. Словно его разорвало изнутри, он резко оттолкнулся от земли, взметнув фонтан земли и травы. Его тело завертелось в воздухе в яростном, стремительном обороте – боевой прием, разрывающий строй. Игги, до этого замерший в кустах, с визгом бросился в воздух следом, его меньший по размеру золотисто-медный дракончик, мгновенно повторяя гневные движения отца. Они взмыли в небо над домом, двое разъяренных драконов, и воздух наполнился не просто рыком, а настоящим боевым кличем. Низким, пронзительным, леденящим душу вибрационным ревом, который заставлял дрожать стекла в окнах и срывался в оглушительные раскаты огненного пламени, вырывавшегося из их пастей и бившего высоко в темнеющее небо.

Это был не просто огонь. Это были сгустки чистой ярости, выплеснутой в ночь. Они рвали воздух с шипением и треском, оставляя за собой вонючий шлейф серы и гари. Каждый раскат пламени ослеплял, бросая резкие, прыгающие тени на стены дома и деревья сада, превращая мир в адскую дискотеку гнева. Звук рева проникал в кости, заставлял вибрировать зубы. Это был звук разрыва. Разрыва доверия, разрыва стаи. Игги, маленький и яростный, копировал отца с пугающей точностью, его более тонкий голос вплетался в громоподобный рев Далина жутким диссонансом. Страшно. Очень страшно.

Дверь с треском распахнулась. Мама выбежала на террасу, ее лицо было белым от ужаса, одна рука инстинктивно обхватывала огромный живот, другая пыталась прикрыть уши от оглушительного рева.

– Далин! Игги! Прекратите! – ее крик, усиленный магией или просто материнской яростью, ненадолго перекрыл драконьи вопли. Она повернулась ко мне, стоявшей как вкопанная посреди газона. – Мелоди! Что случилось?!

Я тряхнула головой, пытаясь собраться. Моя собственная тревога сменилась холодным страхом перед этой неконтролируемой яростью самых близких людей.

– Я... я не знаю, мам! – крикнула я в ответ, честно. – Я только приехала!

Игги, видимо, услышав мамин голос или почувствовав ложь в моем запахе (о, запах!), спикировал вниз. Он приземлился в нескольких шагах, грозно топая когтистой лапой, и с громким шипением вернул человеческий облик. Его лицо, обычно озорное и открытое, было искажено обидой и гневом. Он смотрел на меня не как на сестру, а как на предательницу.

– Твой запах! – выпалил он, его голос дрожал от детской ярости и непонимания. Он ткнул пальцем в мою сторону. – Его больше нет! Он... он закрыт! Пропал!

Мама ахнула, резко прикрыв рот рукой. Ее глаза, огромные и полные шока, уставились на меня. В них мелькнуло понимание, куда более страшное, чем ярость драконов. Понимание того, что значит этот пропавший запах для драконьей семьи.

– Мелоди... – ее голос был тихим, но резал, как лезвие. – Кто он? Кто скрыл твой запах? Кто твой... сродненный?

Ее лицо стало не просто белым – оно выглядело высеченным из мрамора. Рука, прикрывавшая рот, дрожала. В ее глазах, обычно таких теплых и мудрых, мелькнул первобытный страх, знакомый по древним легендам о потерянных душах. Она поняла, что ее «Буря» больше не принадлежит им полностью.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. «Запах! Конечно! Как я могла забыть!» Для драконов обоняние – целый мир. Запах «одиночества», незанятости, открытости – он был моей визитной карточкой для семьи. И Древо... оно не просто связало меня с незнакомцем. Оно скрыло мой запах от других драконов, обозначив меня как «занятую», как связанную истинным сродством. Для папы и Игги это было не просто изменой – это было стиранием части меня самой, моей принадлежности к их стае. Физическим доказательством, что я ускользнула в чужой мир.

«Ой-ей», – пронеслось в голове, холодной волной страха. «Папа меня убьет. В прямом смысле».

Слова Игги ударили, как ножом под ребро. «Пропал!» Не «изменился», а пропал. Как будто та часть меня, что была открыта для них, для семьи, просто испарилась. Я инстинктивно втянула воздух носом, пытаясь уловить свой старый запах, но... ничего.. Только легкий аромат духов, пыль дороги и... что-то новое, неуловимое, сладковато-терпкое, исходящее от самой Печати. Чужое. Это осознание было страшнее папиного пламени. Я физически ощутила эту потерю, эту отрезанность. И глядя в полные слез и предательства глаза брата, поняла – он прав. Для них я уже не та.

Я собрала всю свою волю, глядя в полные шока и вопроса глаза матери и в обжигающе-обиженные – брата. Наверху папа выл, и очередной столб пламени осветил темнеющее небо.

– Мам, – сказала я, мой голос дрожал, но я старалась говорить четко, глядя прямо в глаза маме, – я честно не знаю. Я не видела его лица. Не знаю, кто он. Я... я даже имени не знаю.

Тишина после моего признания была громче любого рева. Мама не шевелилась, лишь ее пальцы впились в ткань платья над животом. В ее глазах бушевала буря: страх за меня, за будущего ребенка, ужас перед неизвестностью этого «сродненного», горечь от разрыва и беспомощная ярость на мужа за его неуправляемость.

Игги шмыгнул носом, отвернувшись к темным кустам, его маленькие плечики подрагивали – он плакал, стараясь этого не показать. А над всем этим, как саундтрек к апокалипсису, продолжалась папина агония. Каждый удар его крыльев о воздух, каждый новый столб пламени, рвущийся к звездам, был криком отца, потерявшего дочь в самом буквальном, драконьем смысле.

Золотая Печать жгла кожу, напоминая, что побег невозможен. Я стояла посреди рушащегося мира, связанная по рукам и ногам невидимыми нитями с призраком из леса, а моя настоящая семья горела в огне собственной ярости и боли из-за меня.

Глава 24: Истина, кот и драконья ирония судьбы

Маме удалось уговорить папу спуститься, но цена была видна в его глазах – огромная, бездонная боль, которая заставила его могучую фигуру казаться внезапно ссутулившейся. Он стоял твердо на ногах и смотрел на меня. Не с гневом, который бушевал минуту назад в небе, а с потерянностью раненого зверя, с немым вопросом, на который он боялся услышать ответ.

– Папа... – начала я, мой голос дрожал.

Папа только помотал головой. Словно сам звук причинял ему боль. Он сглотнул, его горло работало с усилием.

– Кто он? – спросил он хрипло, почти шепотом. Этот вопрос был не о таинственном незнакомце. Это был вопрос о пропавшем запахе, о разорванной связи, о дочери, внезапно ставшей чужой в самой своей сути.

Я поджала губы, собираясь с духом.

– Я не знаю, пап. Честно. Он был в длинном темном плаще, с глубоким капюшоном. Лица я не видела. Ничего.

Папа замер. Потом его рука резко впилась в собственные волосы, сжимая их в кулак. Из его груди вырвался не крик, а стон – низкий, полный отчаяния и бессилия.

– О, святые боги! – простонал он и, резко развернувшись, вбежал в дом, оставив меня и маму на пороге кабинета.

Мама бросила мне полный страха взгляд – страх не за себя, а за их семью, за ту любовь, которую они так бережно строили. Я не хотела это терять. Никогда. Мама поспешила за мужем.

Папа сидел в своем кресле у потухшего камина. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в пустоту, лицо было бледнее лунного света, падавшего из окна.

Мама подошла, осторожно положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, затем медленно повернул голову. Увидев ее, ее округлившийся живот, что-то дрогнуло в его застывших чертах. Он слабо улыбнулся, потянул ее к себе, обнял одной рукой. Другую руку положил на живот.

– Пожалуйста, – прошептал он, прижимаясь губами к ее животу, – родитесь мальчиками. Я больше такого не переживу. Никогда.

Это было одновременно смешно и бесконечно грустно. Смешно – потому что он просил то, на что не мог повлиять. Грустно – потому что это был крик души сломленного страхом отца.

Мама погладила его по голове, потом обернулась к дверям, где стояла я, замершая в нерешительности.

– Проходи, солнышко, – сказал папа неожиданно спокойно. Голос был тихим, усталым, но без прежней ярости. – Садись. Рассказывай. Все.

И я рассказала. Все. С самого начала. С того дня, когда Катарина Вейлстоун появилась на свет в теле их дочери Мелоди Игниус. О том, как не могла принять себя в новом теле. О том, как училась любить. О том страхе в зале истины, когда огласили результат. Что она пустышка, снова! Как решилась на побег, чтобы не мешать им жить. О том, как она безмерно полюбила их – и Катю, ставшую ей матерью, и Далина, который был «отвратительным женихом», но самым преданным, безумным, любящим отцом на свете. О том, как она смирилась со своей новой жизнью, полюбила ее всем сердцем. О том, как она решила с Крис просто посмотреть на легендарное Древо, а оно... связало ее с человеком, стоявшим по другую сторону. С человеком в капюшоне, который убежал, оставив ее в полном неведении.

Мама Катя сидела, словно окаменевшая. Ее рука так и не опустилась с губ. Слезы катились по щекам молча, оставляя блестящие дорожки. В ее глазах мелькали обрывки воспоминаний: первая улыбка Мелоди-младенца, ее детские объятия, упрямый блеск в глазах подростка... И наложившееся на это – призрак Катарины Вейлстоун, той самой девушки, чье тело она теперь занимает. Как смешались эти образы? Как не заметила? Ощущение, что земля уходит из-под ног, было не метафорой. Папа Далин... он перестал дышать. Буквально. Его грудь не двигалась. Лицо стало не просто бледным – пепельно-серым, как потухший уголь. Только белые костяшки пальцев, впившихся в дерево кресла, выдавали чудовищное напряжение. Он напоминал статую, изваянную из боли и абсолютного непонимания.

Когда я замолчала, в кабинете повисла тишина, которую нарушал только тихий храп. На широком подоконнике, освещенный луной, свернулся клубком Тенебрис. Он открыл один изумрудный глаз, равнодушно оглядел комнату, и снова закрыл.

Папа медленно поднял голову. Его взгляд, полный немыслимой боли, замешательства и чего-то еще – ошеломленного понимания, – упал на кота.

– Тенебрис... – его голос был хриплым. – Ты... знал?

Тенебрис не просто зевнул. Он зевнул с непередаваемым, кошачьим презрением к драконьей недалекости. Его изумрудный глаз полуприоткрылся, скользнув по Далину, как по особенно тупому мышонку.

– Мяу. Что знал?... – прозвучало так невозмутимо, будто он сообщал о погоде. А потом добавил, вылизывая лапу. – Что она твоя бывшая невеста в теле твоей дочери? Да. С самого первого дня. С того момента, как она родилась. – Он закончил груминг и уставился в пространство, явно считая разговор исчерпанным.

Далин усмехнулся. Горько, беззвучно. Его плечи затряслись.

– Ты... ты второй раз не говоришь мне важнейшую для меня информацию, подлый котяра! – в его голосе прорвалась старая обида.

Тенебрис спрыгнул с подоконника, мягко приземлившись на ковер. Он прошелся мимо Далина, потерся о его ногу, затем подошел к Мелоди и запрыгнул к ней на колени.

– Я тебе не служу, огнедышащий, – замурлыкал он, укладываясь. – Я фамильяр Кати. А Мелоди... – он бросил на нее оценивающий взгляд, – Мелоди просто брала меня взятками. Лучшие эклеры на дороге не валяются.

Далин смотрел на кота, потом на меня, державшую пушистого негодяя на коленях, потом на жену, которая плакала, но уже скорее от облегчения, чем от шока. И вдруг он рассмеялся.

Этот смех был похож на ломку. Он вырывался судорожными рывками, сотрясая его мощное тело. Он смеялся до слез, до боли в животе, до хрипа. Он тыкал пальцем то в меня, то в кота, то в потолок, как бы показывая на невидимого режиссера этого абсурдного спектакля.

– Любимая дочь... – он выдохнул сквозь смех, – оказалась моей бывшей невестой... Которую я... о боги! – Он снова заходился, хватаясь за бок. – Которую я когда-то... отшвырнул как ненужную игрушку! – это прозвучало уже без смеха, с внезапной горечью, от которой смех тут же оборвался. Его взгляд упал на меня, полный вины и боли за давний поступок, который теперь обернулся такой чудовищной иронией.

– А теперь... теперь она связана Печатью с кем-то... кто ее БРОСИЛ! Человеком в плаще! – Осознание этого параллелизма – его собственного давнего поступка и побега незнакомца – ударило его с новой силой. Он замер, дыхание перехватило. Судьба поистине издевалась.

Глаза снова загорелись, но теперь не болью, а знакомой драконьей решимостью, подогретой абсурдом ситуации. Он встал, расправил плечи.

– Найду! – провозгласил он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. Он встал, и казалось, комната стала меньше. Прежняя ссутулость исчезла, сменившись знакомой драконьей мощью, но теперь подкрепленной чем-то новым – ясной, почти безумной решимостью. Его янтарные глаза горели, как расплавленное золото.

– Клянусь всеми драконьими богами! – он бросил взгляд на Тенебриса, который лишь благосклонно мурлыкал на коленях Мелоди. – Найду этого беглого жениха! Выкурю из его норы! Заставлю ответить! И... – его клыки блеснули в полумраке, – если он посмеет обидеть мою девочку... сожру! Медленно. Со всеми потрохами. – Это была клятва. Клятва папы-дракона, принявшего дочь во всех ее воплощениях и связях, но готового растерзать любого, кто причинит ей боль.

Тишина в кабинете стала иной. Напряженной, но уже не разрывающей. Мама вытерла слезы и слабо улыбнулась, ее рука инстинктивно легла на руку папы. Я неловко погладила Тенебриса, который урчал, как маленький моторчик, довольный произведенным эффектом. Папа стоял, глядя в потухший камин, но уже не в пустоту. В его взгляде горел огонь охотника, принявшего след. Абсурд не исчез. Боль – тоже. Страх за дочь – тем более. Но теперь у него была цель. Найти призрак в плаще. Выяснить правила этой новой, безумной игры, в которую втянула их судьба. И защитить свою стаю. Любой ценой. Даже если для этого придется иметь дело с призраками прошлого и загадками Древа. Он был Далин Игниус. И его Буря, в каком бы обличье она ни была, оставалась его дочерью. Этого было достаточно, чтобы снова встать в полный рост.

Глава 25: Слезы, щиты и чистейший хаос

Неделя прошла в нервной, хрупкой гармонии. Я три дня ходила хвостиком за Игги, пытаясь пробить стену его обиды. Одиннадцатилетний дракончик дулся по-крупному.

– Ты меня предала! – бросал он, отворачиваясь, когда я пыталась поймать его взгляд. – Выбрала какого-то вонючего Истинного!

Его золотисто-медная чешуя тускнела от обиды, а глаза, обычно сияющие озорством, смотрели на меня как на чужака. Он не просто дулся – он болел. Для дракончика его возраста сестра – центр вселенной, ее запах – часть домашнего уюта. А теперь этот знакомый, родной запах «одиночества» был наглухо запечатан чужим знаком. Для него это была не просто измена – это было стирание части его мира. Его фраза про «вонючего Истинного» звучала не просто капризом, а криком души, потерявшей опору.

– А я... я хотел, чтобы ты вышла замуж за Бронто! Он же мой лучший друг! И он сильный! И чешуя у него классная!

Я прятала улыбку, глотая смех. Бронто был милым, но до женитьбы ему было как до луны.

– Игги, солнышко, – уговаривала я, – я подыщу Бронто самую красивую невесту! Обещаю! Самую-самую!

– Таких красивых больше нет! – фыркал Игги, надувая щеки. – Мама замужем за папой! А ты теперь... связана! С каким-то... плащом!

Это было до невозможности мило, но и безумно трогательно. Его детское восприятие мира, где сестра должна принадлежать его другу, а не какому-то невидимке, ранило и умиляло одновременно. Помириться помог... папа. Вернее, его новая мантра. Он ходил по дому, бубня под нос, за завтраком, во время просмотра кристалла-телевизора, даже играя с Игги:

– Найду. И сожру. Обязательно сожру. С печеной картошкой.

Игги, как губка, впитал отцовский пафос. Он тоже стал хмурить бровки и повторять:

– Найду! Сожру! С маминым вареньем! – Однажды он, вдохновившись, попробовал съесть сырую курицу из холодильника «для тренировки». Последующие часы, проведенные им в объятиях белого друга (унитаза), и мамин гневный разнос, направленный на папу, охладили его пыл.

– Далин Игниус! – мама стояла перед ним, руки на бедрах, живот вперед, как щит.

Папа, услышав гневный вопль мамы и звуки страданий Игги из ванной, помчался туда с лицом человека, осознавшего свою глупость. Вид бледного, дрожащего сына, обнимающего унитаз, отрезвил его мгновенно. «Сожру с картошкой» уже не звучало геройски. «Сынок... – пробормотал он, виновато опускаясь рядом на колени и осторожно придерживая лоб Игги, – прости папу. Я... перегнул палку.» Игги только слабо застонал в ответ. Мамин взгляд, полный укоризны и «теперь ты доволен?!», висел в воздухе тяжелее запаха... ну, вы поняли.

Папа виновато понурил голову, бормоча извинения и обещая больше не «заряжать атмосферу». Игги, бледный, но наученный горьким опытом, перестал говорить о поедании. И... постепенно оттаял. Детская обида не могла долго сопротивляться сестриной любви и обещаниям найти Бронто «принцессу с алмазной чешуей».

Прошла неделя. Мне пора было возвращаться в Академию – последний рывок, выпускной курс. Чемоданы стояли у двери. Прощались тепло, но с легкой грустинкой. Мама обняла крепко, шепча напутствия о здоровье и учебе. Игги, уже почти примирившийся, нехотя потыкал меня кулачком в бок:

– Пиши! И... найди Бронто принцессу!

И вот очередь дошла до папы. Он стоял, такой большой, такой сильный, но сейчас в его глазах читалась вся боль последних дней, смешанная с безумной любовью. Я посмотрела на него – на отца, который был когда-то моим женихом, на дракона, чей мир перевернулся дважды из-за меня, – и не выдержала. Слезы хлынули ручьем, некрасивые, детские, с соплями и всхлипами. Я бросилась к нему, вцепившись в его рубашку.

– Пап... – захлебывалась я, – ты... ты не перестанешь меня любить? Теперь? После всего? Я же... я же не та, кем ты думал...

Папа не просто прослезился. Он заревел. Громко, по-драконьи бесстыдно, обхватив меня огромными руками и прижимая к себе так, что кости затрещали.

– Никогда! – рыдал он мне в макушку. – Никогда, слышишь, Буря? Никогда! И я... я так счастлив! – Он отодвинул меня, чтобы посмотреть мне в глаза, его собственные были красными и мокрыми. – Счастлив, что твоя душа... что Катарина... вы выбрали меня своим отцом. Это... это шанс. Шанс искупить всю ту холодность, весь тот ужас, который я тогда, не думая, обрушил на тебя. Я буду самым лучшим папой на свете! Для тебя!

– Я... я могу тебя продолжать называть папой? – выдохнула я, всхлипывая.

– Конечно, крошка моя! – папа снова прижал меня, его голос дрожал от нежности. – Ты же родилась от меня! Я твой отец! И точка!

Годы тайны, страх быть отвергнутой, облегчение от признания – все это смешалось в один клубок, рвущийся из груди. Его слова «ты родилась от меня!» стали последней каплей. Это было признание не просто любви, а принадлежности, кровного родства, которое оказалось сильнее всех метаморфоз души. В этот миг что-то сжатое внутри, словно гигантская пружина, разжалось с невероятной силой. Я не чувствовала боли – только ослепительный всплеск освобождения, как будто с меня сняли невидимые оковы. А потом... мир взорвался белым шумом и давлением, сминающим все на пути.

Это не был луч или взрыв. Это был... волновой удар. Пульсация невидимой, но невероятно плотной силы, исходившая от меня. Воздух завибрировал с гулом низкой частоты. Окна в доме не просто разбились – они испарились в пыль. Стены дрогнули, мебель ближе к эпицентру просто разлетелась на щепки. От дома... от дома не осталось ничего, кроме груды мусора и торчащих из земли перекореженных балок. Мы стояли посреди поляны, где секунду назад был наш дом.

Папа застыл в шоке, все еще держа меня. Его слезы мгновенно высохли. Он уставился на разруху, потом на меня, которая смотрела на свои руки с диким ужасом.

– Мелоди... крошка... – прошептал он ошеломленно. – У тебя... проснулась магия?

Только тогда мы заметили маму. Она стояла за полупрозрачным, трещащим по краям щитом сложной структуры. Выставленный щит был не просто полупрозрачным – он переливался всеми цветами радуги, как мыльный пузырь, но невероятной прочности. По его поверхности бегали молнии, а края трещали и крошились, принимая на себя основную мощь волны. Перед ней, с вытянутыми руками и сосредоточенным лицом, стоял Игги. Его маленькое тело дрожало от напряжения, но щит выдержал основной удар, защитив маму и ее драгоценный груз.

– Ох, ребята, – сказала маму, ее голос был удивительно спокоен, хотя лицо было белым как мел. Она осторожно поддерживала Игги, который рухнул на колени, выдохшись. – Вы своими выходками так преждевременные роды у меня вызовете! – И, не обращая внимания на разруху, она шагнула вперед и крепко, крепко меня обняла, целуя в мокрые от слез щеки. – Дочка моя... сильная у меня дочка. Очень сильная.

Папа, придя в себя первым (драконья устойчивость к шоку), принял единственно верное решение.

– В родовое гнездо! – рявкнул он. – Немедленно! Катя, ты как?

– Живая, – ответила мама, гладя живот. – Но малыши явно не в восторге от ремонта. Гнездо – отличная идея.

Меня на неделю отпросили из Академии. Ректорат, получив срочное сообщение от папы («Магический инцидент с пробудившейся магией») и зная мои безупречные оценки, пошел на уступки.

Следующие дни были сумасшедшими. Папа, забыв на время о «плащастом» женихе, свозил меня по всем светилам магической медицины и стабилизации. В меня опять тыкали посохами, обвешивали диагностическими артефактами, которые трещали и дымились, едва приближаясь ко мне.

Один артефакт в виде хрустальной сферы просто лопнул с громким хлопком, осыпав мага-диагноста мелкими осколками. Другой, бронзовый компас с маятником, начал бешено вращаться, пока его стрелка не оторвалась и не вонзилась в потолок. Третий, сложный механизм из резонирующих кристаллов, завыл на пронзительной ноте, заставив всех зажать уши, прежде чем окончательно расплавиться в бесформенную каплю. Маги в белых халатах переглядывались с растущим ужасом. «Чистейшая... нестабильная... первозданная...» – шептали они, как заклинание. Папа стоял рядом, его челюсть была сжата так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут. Каждый сломанный артефакт был ударом по его отцовскому сердцу – напоминанием о мощи, таившейся в дочери, и о своей неспособности защитить ее от нее самой.

Кульминацией стал визит в «Зал Истины Астрала». В центре зала, на пьедестале из черного камня, пульсировал шар чистой энергии – Источник. Меня подвели к нему. Как только моя рука коснулась шара, Источник вспыхнул ослепительно-белым светом, заполнив весь зал. Гул стоял такой, что с потолка посыпалась пыль. Надпись на магическом экране, куда проецировались результаты, была кратка и пугающе:

«Чистейшая энергия. Потенциал: экстремальный. Категория опасности: абсолютная».

Выходя из Зала, папа был мрачнее тучи. Не из-за опасности, а из-за осознания упущенного времени. Но в его глазах горела решимость. Он достал кристалл связи и позвонил в ректорат Академии Арканума.

Итог: у меня добавились три новых, индивидуальных, крайне интенсивных предмета:

1.Основы канального контроля и подавления первозданного потока (с практикумом в безлюдной зоне).

2.Теория и практика артефактной стабилизации высшего уровня.

3.Медитативные техники абсолютного фокуса (под наблюдением мастера-астральщика).

Моя жизнь превратилась в бесконечный марафон: лекции, практикумы, медитации, ношение неудобного стабилизирующего браслета, который жег кожу при малейшей эмоциональной волне. Времени не было ни на что: ни на прогулки, ни на встречи с подругами, ни на размышления о таинственном «Истинном».

Жениха папа, конечно, не нашел. Пока. Но, на каникулах, по вечерам, после изматывающих тренировок, когда я падала без сил на кровать в гнезде, папа иногда приносил мне горячее какао (которое само по себе было чудом, учитывая его кулинарные «таланты»). Он молча садился рядом, его большая рука осторожно гладила мою голову.

В тишине слышалось только потрескивание огня в очаге и его тяжелое, задумчивое дыхание. Он больше не говорил о «сожру» вслух при мне.

Но в его янтарных глазах, когда они смотрели не на меня, а в темное окно, за которым бушевала ночь, горел тот самый огонь. Огонь охотника. Огонь дракона, поклявшегося найти того, кто связал его детеныша древней силой и бросил на произвол судьбы, – и судьбы, и собственной пробудившейся мощи, пылал тихо и непоколебимо.

Это было тихое, непоколебимое обещание. И когда он его выполнит... плащу не поздоровится. А пока... пока он был просто папой, сидящим рядом с измотанной дочерью и пытающимся своей неуклюжей лаской хоть как-то облегчить ее нелегкий путь.