Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 37: Черный шар, вежливый хищник и пульс чистоты

Тронный зал казался холодным и бездушным. Эон Кадмон восседал на своем Солнечном Троне, но свет, падающий на него, был не золотистым, а мертвенно-белым, подчеркивая резкие черты его лица. Его глаза, холодные и оценивающие, буравили меня.

– Мадемуазель Игнис, – его голос, гладкий как полированный лед, разрезал тишину. – Разрешите поинтересоваться: что побудило вас, юную особу, тайком проникать в мою резиденцию? Любопытство? Или… что-то более конкретное?

Я стояла прямо, стараясь не выдавать дрожь в коленях. Страх был, но под ним клокотала ярость, а где-то в самой глубине – знакомое, тихое жужжание чистой энергии, согревавшее изнутри, как маленькое солнышко. «Он не должен знать, что я была внизу». Я сжала руки в кулаки, мысленно возводя невидимый барьер между своей сущностью и его пронизывающим взглядом. Моя метка на груди пульсировала слабым теплом.

– Чтобы проследить за отцом, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ложь была горькой, но единственно возможной. Правда о подземелье сейчас означала бы смертный приговор для тех сорока. И для него. – Я беспокоилась за него. После… инцидента с нападением.

Эон медленно кивнул, уголок его губ дрогнул в подобии понимающей улыбки. Но в глазах не было ни капли тепла.

– Трогательная забота дочери. И что же вы… увидели, пока следили за вашим драгоценным папой? – Он сделал паузу, давящую, как камень на груди. – Что-то интересное? Нечто, не предназначенное для посторонних глаз?

Сердце упало. Он знал. Знает, что я была внизу. Ловушка захлопнулась. Я проглотила комок в горле, чувствуя, как чистая энергия внутри вспыхивает ярче, реагируя на мой страх и ярость. «Держи себя в руках».

– Узников, – выдохнула я. Сопротивляться было бессмысленно. – В подземелье. Много людей.

Злобная, торжествующая улыбка расползлась по лицу императора. Она была страшнее любого крика.

– Ах, этих! – воскликнул он с фальшивой легкостью. – Ну что ж, раз уж вы проявили такой неподдельный интерес к моей системе правосудия… Приглашаю вас стать свидетельницей возмездия. На завтра как раз назначена их казнь. Преступники должны понести заслуженное наказание.

– И… дети? – сорвалось у меня, прежде чем я успела сдержаться. – Там были дети!

Холод в его глазах стал абсолютным.

– Дети – это будущее Империи, мадемуазель Игнис, – произнес он с ледяной, неумолимой логикой. – Их души еще чисты и податливы. Смерть – это милосердие для закоренелых преступников, но для юных умов… это пустая трата потенциала. Их ждет иная участь. Перевоспитание. Очищение от скверны, унаследованной от родителей. Я не монстр, чтобы убивать детей. Я – садовник, выпалывающий сорняки и взращивающий новые, верные побеги. Они послужат Империи на благо. В шахтах, на полях... или в качестве слуг в домах верных подданных. Это куда более... рационально.

Его слова были хуже любых угроз. Эта спокойная, обезличенная уверенность в своем праве распоряжаться судьбами, стирать личность и называть это «милосердием» и «рациональностью», заставила меня похолодеть изнутри.

Я открыла рот, чтобы крикнуть о несправедливости, о жестокости, но грубая рука стражника сжала мой локоть, прерывая любые попытки речи.

– Пожалуйте, мадемуазель, – процедил капитан стражи. – Вам будет обеспечен наилучший вид.

Меня не бросили в темницу. Меня поместили в роскошные апартаменты в восточном крыле. «Комната для особо важных гостей», как пояснила холодная горничная. Но решетки на окнах, массивная дверь с засовом снаружи и два неподвижных стража за дверью говорили сами за себя. VIP-тюрьма.

Весь день меня кормили изысканными блюдами, поили прохладительными напитками. Не обижали. Не угрожали. Просто держали. Как диковинную птицу в золоченой клетке, которую готовятся показать на потеху публике. Каждая минута тянулась вечностью. Перед глазами стояли испуганные детские лица за решеткой, и его прекрасное, искаженное страхом лицо… и теперь – ужас ожидания казни. Чистая энергия внутри меня волновалась, как пойманный в ловушку шмель, ударяясь о невидимые стенки моего самоконтроля. Я боялась, что она вырвется наружу, выдаст меня с головой.

Утро пришло слишком быстро. Меня отвели не на площадь, а на небольшой, закрытый двор замка, больше похожий на плац. Здесь не было толпы зевак, только строй стражников по периметру, несколько важных чиновников в мундирах… и Эон Кадмон, восседающий на невысоком помосте под балдахином. Рядом с ним – место для меня.

Первыми вывели мужчин. Двое. Их вид говорил сам за себя – грубые, заросшие лица, шрамы, взгляды, полные ненависти и отчаяния. Они не шли – их волокли, ругаясь и плюясь. Плевки летели и в сторону стражи, и в сторону помоста, в лицо императору.

– Ублюдок! – хрипел один. – Наше дело правое! Ты сгниешь в аду!

Эон оставался невозмутим. Он повернулся ко мне, его голос был спокоен, как будто он комментировал погоду:

– Мародеры. Сжигали деревни на дальних границах. Убивали всех подряд: стариков, женщин, младенцев. Любили… поиграть с жертвами перед смертью. Особо опасные твари.

Я сжала руки на коленях до побеления костяшек. Готова была отвернуться, закрыть глаза. Сейчас будет что-то ужасное – плаха, костер, пытки… Мои нервы на пределе.

Но казнь была иной. В центр плаца стражи прикатили нечто, похожее на массивный шар из черного, непроницаемого стекла или обсидиана. Он был около двух метров в диаметре и слабо светился изнутри зловещим, темно-лиловым светом. К нему подвели первого осужденного. Он вырывался, плевался, но его грубо толкнули вперед. Как только его тело коснулось поверхности шара, она словно растворилась, впустив его внутрь. Он исчез в черно-лиловой мгле. Шар сомкнулся. Ни крика. Ни звука. Через несколько секунд слабое свечение внутри шара чуть усилилось, потом погасло. Шар снова стал просто черным и непроницаемым. Следующий. Ни крови. Ни мольбы. Только зловещая тишина и быстрое, беззвучное исчезновение.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было страшнее любой кровавой расправы. Холодное, технологичное уничтожение.

– Энергия небытия, – пояснил Эон, следя за моей реакцией. Его голос был почти ласковым. – Концентрированная и управляемая. Растворяет материю и дух мгновенно. Боли они не испытывают. – Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. – А жаль. Для таких тварей боль была бы милосерднее забвения. Но я не садист. Я – хирург, удаляющий раковую опухоль. Быстро, эффективно и без лишних страданий. Такова моя воля.

Вечером меня снова привели к нему. На этот раз – в небольшую, изысканно обставленную столовую. Стол ломился от яств. Эон был любезен, как идеальный хозяин.

– Надеюсь, сегодняшнее… зрелище не слишком потревожило вашу впечатлительную натуру, мадемуазель Игнис? – спросил он, наливая в мой бокал густое, темное вино. Его пальцы были длинными и ухоженными. – Я хотел, чтобы вы поняли. Порядок требует жертв. Но я приношу их с минимальной жестокостью, на какую только способен. Не из слабости. Из эффективности.

Я нервно сглотнула, едва притрагиваясь к еде. Каждый кусок вставал комом в горле. Любезность императора была страшнее его открытой злобы. Что-то было не так. Слишком уж он был внимателен. Слишком… заинтересован.

Он смотрел на меня. Не просто смотрел – изучал. Его взгляд скользил по моему лицу, шее, рукам, задерживаясь чуть дольше, чем следовало. Иногда его ноздри чуть расширялись, будто он… вдыхал воздух вокруг меня. Как дракон, учуявший добычу.

«Запах!» – пронзила меня догадка, леденящая душу. Он пытается учуять запах! Но у меня его не было! Теперь мой запах принадлежал человеку в плаще. И Элис его ищет.

Но страх, холодный и липкий, полз по моей спине, вопреки логике. Потому что в его глазах, в этом пристальном, хищном внимании, не было разочарования. Не было мысли: «Сроднена, неинтересно». Было… любопытство. Глубокое, ненасытное. И уверенность. Уверенность хищника, который уже загнал жертву в угол и знает, что она его.

Кажется… ему плевать на Истинного, – промелькнуло у меня с ужасающей ясностью. Его интересует что-то другое. То, что он чувствует, несмотря на отсутствие запаха.

Под столом я сжала пальцы. Метка горела на сердце, отвечая на близость опасности и на мой страх. Чистая энергия бушевала, требуя выхода, защиты. Я сильнее вжалась в спинку стула, стараясь дышать ровно, изображая лишь испуганную девушку, а не сосуд с неведомой силой, готовый взорваться.

Эон улыбнулся. Это была улыбка человека, знающего твой самый страшный секрет и наслаждающегося твоей беспомощностью.

– Кушайте, мадемуазель, – сказал он мягко, указывая вилкой на какое-то изысканное блюдо. – Вам нужно набираться сил. Впереди… еще много интересного. Ваше пребывание здесь обещает быть куда более продолжительным и... продуктивным, чем вы могли предположить.

Он отпил из своего бокала, его взгляд ни разу не оторвался от меня.

– И, раз уж вы теперь мой... гость, – он сделал многозначительную паузу, растягивая слово, – считаю непрактичным содержать вас в условиях, недостойных вашего происхождения. С сегодняшнего дня караул у вашей двери будет снят. Вы сможете свободно перемещаться по отведенным вам покоям и... – он широким жестом обвел комнату, – по территории внутренних садов. Разумеется, в сопровождении. Мои стражи будут рады составить вам компанию, если вы пожелаете подышать воздухом. Считайте их... вашими почтительными гидами.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли дружелюбия. Это была улыбка тюремщика, показывающего камеру с позолоченной решеткой.

– Надеюсь, вы оцените мое гостеприимство. Ведь теперь у нас с вами так много времени, чтобы... лучше узнать друг друга. И вам должно быть комфортно в моем доме. Пока вы здесь находитесь.

Его слова висели в воздухе, словно отравленный джем. Он не просто оставлял ей жизнь и комфорт. Он дарил ей иллюзию свободы, чтобы подчеркнуть всю глубину ее заточения. Он показывал, что она не узник в темнице, а ценный экспонат в его личной коллекции, которую он может выпускать под присмотром из стеклянной витрины, будучи абсолютно уверенным, что она никуда не денется.

Глава 38: Ночной визит, глаза с рябью и слово «прости»

На следующий день все изменилось. Стражников у двери не стало. Вместо них появилась тихая, незаметная горничная, которая приносила еду, убирала и почти не смотрела в глаза. Меня больше не называли пленницей. Теперь я была «гостьей Императора».

«Гостья» с почасовым питанием и временной пропиской, – язвительно подумала я. – Какая честь».

Свобода передвижения расширилась до прогулок по внутренним садам замка – роскошным, ухоженным, но ощутимо ограниченным высокими стенами. Каждая аллея, каждый куст роз напоминали мне лишь о том, что я все еще в золотой клетке.

День начался с нового «зрелища». Меня снова вывели на тот же закрытый двор. Снова прикатили Черный Шар. Казнили еще двух. На этот раз мужчины шли молча, с гордо поднятыми головами, бросая на Эона взгляды, полные не ненависти, но холодного презрения. Их молчаливое достоинство было страшнее прежних ругательств. Эон, как и в прошлый раз, сидел неподвижно, его лицо было каменной маской удовлетворения от свершившегося «правосудия». Я чувствовала, как внутри меня закипает ярость, а чистая энергия бьется о свои невидимые оковы.

Мне страстно захотелось швырнуть в эту каменную маску одним из идеально уложенных камней, украшавших двор. Жаль, они были прикопаны.

Мысли неотступно возвращались вниз. В сырой мрак подземелья. К той камере. К нему. Тяга была сильнее страха, сильнее здравого смысла. Его лицо, его голос, этот немой ужас за меня в его глазах... И та странная рябь, будто пытавшаяся сбросить маску.

Я должна увидеть его снова. Узнать, кто он. Почему его так боятся? Почему он боится за меня?

План созрел за ужином. Эон снова пригласил меня. На этот раз он был разговорчив. Он говорил о будущем Империи. О «стабильности», которую он несет. О «новом порядке», где не будет места мятежам и хаосу.

– Сила – вот единственный язык, который понимают варвары и предатели, – вещал он, отрезая изящный кусок мяса. – Моя цель – не развитие в вашем, северном, понимании. Не хаос свобод и прав. Моя цель – абсолютный контроль. Дисциплина. Как в улье. Каждый знает свое место и работает на благо целого. А тех, кто высовывается... – он сделал многозначительную паузу и отпил вина, – ждет Черный Шар. Это не жестокость, мадемуазель. Это... санитария.

«Интересно, а кем в этом улье числюсь я? – лихорадочно размышляла я, делая вид, что с интересом слушаю. – Трутнем? Пчелкой-уборщицей? Или просто запасной банкой меда на черный день?»

Его слова вызывали тошноту. Пока он говорил, его взгляд блуждал по мне с тем же хищным любопытством. И в тот момент, когда он на мгновение отвернулся, чтобы подозвать слугу, моя рука молнией метнулась к вазе с фруктами на столе. Я схватила спелый, мягкий персик и спрятала его в складках своего платья. Сердце колотилось как бешеное, но лицо я сохраняла невозмутимым.

Ночь выдалась тихой, безлунной. Замок спал мертвым сном. Я прислушалась – за дверью тишина. Это был мой шанс.

Я скользнула, как тень, в знакомый служебный коридор. Путь вниз помнила. Каждый шаг отдавался гулко в тишине, но казалось, сама тьма обволакивала меня, скрывая. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения.

Подземный блок был погружен в сон. За решетками слышалось тяжелое дыхание, редкие всхлипы ребенка, нашептывания. Люди, превращенные в тени.

У входа в бокс, развалясь на стуле, храпел единственный охранник. Пустая стеклянная бутылка мирно покачивалась у него на коленях в такт его сопению. Он изредка всхлипывал и булькал носом, словно во сне тонул, а не сторожил самого опасного узника Империи. Именно этот звук я и приняла сначала за чей-то плач.

«Вот и вся имперская дисциплина», – с едкой усмешкой подумала я. Эон бы его на месте принародно кушаньем из Черного Шара накормил за такое рвение к службе.

Я прошла мимо, стараясь не смотреть, не думать о них сейчас. Все мое внимание было приковано к дальней двери. Она была прикрыта, как в прошлый раз.

Я проскользнула внутрь. Воздух здесь был теплее, чем в общем зале. От него по-прежнему исходило то странное, едва уловимое тепло. Он сидел, прислонившись к стене, голова склонена на грудь. Спал? Цепи все так же сковывали его руки.

Я присела на корточки перед ним, как тогда. При свете слабого факела из коридора его лицо казалось еще более прекрасным и беззащитным.

Даже в грязи, с синяками и в цепях некоторые люди умудряются выглядеть так, будто только что сошли с обложки журнала «Модный узник». Несправедливо.

Бледное, с резкими, но удивительно гармоничными чертами. Длинные темные ресницы отбрасывали тени на скулы. Он был молод. Лет двадцати пяти, не больше. И почему-то... он казался мне знакомым. Не лицом, а чем-то глубже. Энергией? Сущностью?

Метка сродства на моем сердце отозвалась тихой, теплой пульсацией, словно здороваясь, но не тревожной. Он явно не был моим Истинным. На его груди не было метки сродства. «А жаль...» – мелькнула предательская мысль.

Вдруг его глаза открылись. Не резко, не испуганно. Медленно. И уставились прямо на меня. Ни страха, ни удивления. Просто... смотрение. Глубокое, пронизывающее. И снова – в их глубине заплясала та самая рябь. Будто настоящее лицо его глаз пыталось прорваться сквозь наложенное заклятье или маску.

Мы молчали. Минута тянулась за минутой. Он не прогонял меня. Не кричал. Просто смотрел, и в его взгляде читалась усталость, горечь и... какая-то невероятная, глубокая печаль.

– Ты дракон? – вырвалось у меня наконец, нарушая гнетущую тишину, когда у него глаза снова пошли рябью не на долго.

Он отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня.

– Тебе не стоит об этом знать, – его голос был тихим, хрипловатым от долгого молчания, но удивительно мягким. – Знание – опасность здесь.

Он не отрицал. Он уклонился.

– Почему ты снова здесь? – спросил он, и в его голосе прозвучала усталая тревога.

– Я... что-то вроде пленницы императора, – призналась я. – Не успела уехать с папой домой. – Я опустила глаза. – Они схватили меня прямо перед отплытием.

Он резко сглотнул. Закрыл глаза на мгновение, как будто от физической боли. Когда открыл их снова, в них была мука.

– Прости меня, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Я вздрогнула.

– За что? – растерянно спросила я. Что он мог сделать мне?

– Тебе не стоит быть здесь, – повторил он, игнорируя мой вопрос. Его голос стал тверже, настойчивее. – Это для тебя опасно. Уходи. Пожалуйста.

– Ты голоден? – спросила я, доставая из складок платья украденный персик. В надежде еще чуть-чуть побыть с ним рядом.

Его глаза расширились. Он потянулся к нему инстинктивно, но цепи грубо напомнили о себе. По его лицу пробежала гримаса боли и досады.

– Подожди, – прошептала я.

Я отломила маленький кусочек сочной мякоти. Рука дрожала. Я боялась, что он откажется, что рассердится еще больше. Но он не отворачивался. Его взгляд был прикован ко мне, полный немого изумления.

Я осторожно поднесла кусочек к его губам. Он медленно открыл рот, и я положила еду ему на язык. Его губы коснулись моих пальцев – сухие, потрескавшиеся, но прикосновение было обжигающе нежным.

Мое сердце совершило немыслимый кульбит где-то в районе желудка. «Соберись, Мелоди! – приказала я себе. – Это же не свидание! Ты помогаешь дракону!» Он закрыл глаза, смакуя пищу, будто это была не простая краденая еда, а нечто божественное.

– Зачем ты это сделала? – прошептал он, проглотив. В его голосе не было злости. Была тревога. Глубокая, всепоглощающая тревога за меня. – Это безумие. Если тебя поймают...

– Не поймают, – я отломила еще кусочек, мои движения стали увереннее. – Пока я здесь, я буду приходить. И буду кормить тебя.

Он снова съел предложенное, но нахмурился.

– Ты не должна рисковать из-за меня. Никогда. – Его голос окреп, в нем зазвучали стальные нотки, несовместимые с его положением. Это был приказ. Приказ того, кто привык повелевать. – Твое благополучие важнее моей жизни. Запомни это.

Эти слова, сказанные в грязной темнице, прозвучали как самая страшная и самая прекрасная клятва.

– Почему? – снова выдохнула я. – Почему я для тебя так важна?

Он не ответил. Только посмотрел на меня с такой бездонной нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание. В его глазах снова зарябило, и на мгновение мне показалось, что я вижу в их глубине не карие, а яркие, золотые искры.

– Уходи, – сказал он снова, уже без просьбы, а с нежной, но неумолимой силой. – Просто уходи.

Я почувствовала упрямство, знакомое еще с детских бунтов, подниматься из глубины. «Не уйду! Я хочу помочь!» Но глядя в его глаза, полные немой мольбы и предупреждения, слова застряли в горле. Он не просто просил. Он умолял.

Я поджала губы. Поднялась. Его взгляд неотрывно следовал за мной. У двери я обернулась. Он все смотрел. Его глаза, все еще с остатками ряби, были полны такого отчаяния и такой странной нежности, что сердце сжалось.

– Я еще вернусь, – шепнула я, почти не веря своим словам, но чувствуя их правоту. – Я хочу помочь.

– Не надо, – его ответ был немедленным и резким. – Это опасно для тебя. Просто уходи. А лучше... – он сделал паузу, – уезжай поскорее. Обратно.

«Отличный план, – бушевало у меня внутри. – Просто встану, попрощаюсь с императором и уеду.»

Я нахмурилась, чувствуя обиду и непонимание. Он отталкивал помощь. Почему? Из гордости? Или чтобы защитить меня? Но от чего? Я бросила на него последний взгляд – полный вопросов, упрямства и этой странной, необъяснимой тяги – и выскользнула из камеры.

Возвращаясь в свою «роскошную тюрьму», я уже не бежала. Шла быстро, но осторожно, обдумывая каждое слово, каждый взгляд. Он знал что-то. Что-то страшное. И он боялся за меня. А еще... он извинился. «Прости меня». За что?

Дверь моей комнаты бесшумно закрылась за мной. Я прислонилась к ней, переводя дух.

Глава 39: Три ночи в каменных объятьях и смех в тени цепей

Дни текли в натянутом, кошмарном ритуале. Каждое утро – новая казнь. Всего двое. Всегда двое. Черный Шар поглощал их беззвучно, а Эон Кадмон с каменным лицом наблюдал за этим, как садовник, пропалывающий грядки. Я стояла рядом, сжимая кулаки до боли в ногтях, чувствуя, как чистая энергия жизни во мне бьется в истерике, требуя вырваться и остановить это. Но я сжимала зубы. Я должна была держаться. Ради ночи. Ради него.

Каждое утро я возвращалась в свою комнату с частичкой его тепла на кончиках пальцев и с тихой песней его смеха в сердце. Это было моим тайным оружием против ужаса дня.

Завтраки, обеды и ужины проходили в ледяной компании императора. Его учтивость была безупречной и оттого еще более отвратительной. Он говорил о поэзии, о погоде, о стабильности. И все чаще – о будущем.

– Союз Севера и Юга, мадемуазель Игнис, – как-то раз произнес он, вращая в длинных, ухоженных пальцах бокал с кроваво-красным вином, – был бы... стратегически мудрым шагом. Объединил бы ресурсы. Укрепил бы границы. Пресек бы любые... мятежные настроения. – Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, словно я была не человеком, а редким, трудно добываемым артефактом. – Брак, скрепленный не чувством, а разумом и долгом, – куда более прочная вещь, чем хрупкие узы сродства. Не находите?

Меня бросило в жар, а в горле встал ком. Мысль о его прикосновениях вызывала ледяную тошноту. Как он смел? Как он смел говорить о долге, убивая своих людей? Как смел смотреть на меня, пока тот, чье прикосновение было единственным желанным, томился в каменной темнице?

Я сделала вид, что поперхнулась водой, лишь бы не отвечать. Он не настаивал. Он просто сеял семя, зная, что оно будет прорастать в страхе и отчаянии. Мысль о том, чтобы стать его императрицей, быть вынужденной прикасаться к нему, была отвратительнее самой темной темницы.

Но все это – весь ужас дня – отступало, стоило лишь спуститься вниз. Три ночи. Три ночи я кралась в его каменные объятия.

Я готовилась к этим визитам как к священному ритуалу. В моей комнате всегда стоял кувшин сладкого фруктового вина, которое я почти не пила. Я аккуратно переливала его в маленький, тщательно вымытый глиняный кувшинчик из-под микстуры, найденный в комоде. В складки платья, под широкий пояс, я заворачивала самое вкусное, что могла унести со стола императора: мягкий белый хлеб с хрустящей корочкой, кусок нежного сыра, сочные груши, сладкие пирожки с мясом, тающие во рту. Я рисковала всем, но мысль о том, чтобы накормить его, придать ему сил, ощутить мимолетное прикосновение его кожи, была сильнее любого страха.

Первая ночь была неловкой и трогательной до щемящей боли в груди. Я протянула ему кусочек сыра. Он потянулся к нему, но цепи звякнули, коротко и зло, напоминая о своем существовании. Он сжал губы от досады, и в его глазах мелькнула тень былой ярости.

– Позволь мне, – прошептала я, чувствуя, как горит все лицо.

Мои пальцы дрожали, когда я поднесла еду к его губам. Он медленно открыл рот, и его губы, теплые и сухие, коснулись моих пальцев. Легкое, почти невесомое прикосновение, но от него по спине пробежали разряды молний, а воздух перехватило в груди. Он ел медленно, с закрытыми глазами, будто вкушая не просто еду, а сам вкус свободы, заботы и чего-то безвозвратно утерянного.

– Спасибо, – прошептал он, и его хриплый, неиспользуемый голос прозвучал так тепло и глубоко, что мне захотелось плакать от несправедливости этого мира.

– Пей, – я поднесла к его губам кувшинчик с вином. Он сделал небольшой глоток, и на его бледных, потрескавшихся губах осталась алая капля, похожая на рубин. Я инстинктивно, почти не думая, потянулась, чтобы стереть ее краем своего платка, но застыла в сантиметре от его лица, смущенная своей дерзостью. Он заметил мое движение, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он тихо рассмеялся – смущенно и безмерно благодарно.

– Прости за беспорядок, – пошутил он хрипло, и это была первая, крошечная искорка настоящего него сквозь маску измученного пленника. Мое сердце ёкнуло. Он пытался шутить. Сквозь боль, цепи и унижение он нашел в себе силы, чтобы утешить меня в моей неловкости. Это было так неожиданно и так трогательно.

Вторая ночь принесла смех. Чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, я рассказала о своих подругах. О моей банде. О Крис, Анне и Элизе. О наших безумных выходках в Аркануме.

– ...представляешь, Анна – наш личный маг-пиротехник, помешанная на всем, что горит и взрывается, – решила, что формула зелья света будет эффективнее, если добавить в нее щепотку пороха драконьего чиха! – рассказывала я, кормя его сочными кусочками груши. Его губы ненадолго легли на мои пальцы, принимая дар, и это простое прикосновение заставляло кровь бежать быстрее. – Фонтан во внутреннем дворе не просто засветился, он взлетел на воздух! Ректор был фиолетовый от ярости! А мы потом прятались в библиотеке и делали вид, что усердно учимся, пока он искал нас!

Он засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, будто забыв, как это делается, а потом громче. Его смех был низким, грудным, бархатным и удивительно заразительным. Он наполнял сырую, темную камеру таким светом и теплом, что казалось, вот-вот растают камни.

– А Крис? – спросил он, и в его глазах плескался живой интерес. – Она тоже... пиротехник?

– О, нет! – рассмеялась я. – У Крис ноль магических навыков, абсолютный ноль! Она нелюбимая дочь, мы познакомились в первом классе. И мы все ее любим, как сестру. Она просто Крис. Но какая же она незаменимая! Это она придумала, как отвлечь сторожа, когда мы пробирались ночью в оранжерею. Настоящий мозг наших авантюр! А сердцем нашей банды – была я. Элиза – наша совесть, всегда знала, где проходит грань. А Анна... Анна – это наш огонь, наша решимость. Элиза и Анна уже замужем, знаешь? И родили озорных малышей.

Он слушал, завороженный, а потом смущенно, почти робко, спросил:

– А... а ты? Ты... хочешь детей?

Вопрос застал меня врасплох. Он прозвучал так по-домашнему, так интимно в этих мрачных стенах. Я залилась такой краской, что, казалось, в темноте камеры стало светлей. Я потупила взгляд, перебирая складки платья.

– Я... я не думала об этом... серьезно, – прошептала я так тихо, что он едва услышал. Потом заставила себя поднять на него глаза и честно ответить. – Но да... Хочу. Детей. И семью. Очень.

Он не ответил, но его взгляд сказал все за него. В его глазах вспыхнул такой яркий, такой жгучий свет одобрения и... тоски, что мне стало тепло и одновременно бесконечно грустно. Он быстро опустил взгляд, и я заметила, как его собственные щеки покрылись легким румянцем. Величественный, загадочный пленник, смущенно краснел от разговора о детях. Это было до смешного мило и разбивало сердце.

Третья ночь была самой сокровенной. Я принесла сладкие пирожки и остатки вина. Он уже ждал меня, и в его глазах, таких изменчивых и глубоких, светилось нетерпение. Силы возвращались к нему, щеки порозовели, а осанка стала увереннее, даже скованный цепями.

Мне снова невероятно повезло – по пути я не встретила ни одной стражи. Ни на лестнице, ни в длинных коридорах, ведущих в темничное крыло. Словно сама судьба расчищала мне путь, подмигивала и шептала: «Иди, он ждет тебя». Эта мысль заставляла мое сердце трепетать от радостного возбуждения. Может, фортуна наконец-то повернулась ко мне лицом?

Я рассказывала о детстве в Замковом Гнезде. О проказах с Игги. И решилась – рассказала о первой любви. В лагере «Лесная Искорка». О мальчике с янтарными глазами, с которым мы потанцевали всего лишь один танец. Но я по своей глупости забыла спросить его имя.

– ...а на следующий год его не было, – закончила я, стараясь говорить легко, будто это была просто забавная история из детства. – И я так обиделась на весь мир, что объявила траур по всей несправедливости вселенной: перекрасила челку в ядовито-оранжевый, а все остальные волосы – в угольно-черный. Перестала носить платья. Мама с папой чуть в обморок не упали.

Я ожидала улыбки, его тихого, теплого смеха. Но вместо этого на его лице застыл шок. Глаза расширились, в них заплясала знакомая рябь. Он резко сглотнул, отвел взгляд.

– Тебе плохо? – испугалась я, протягивая ему кувшинчик. Сердце упало от страха, что я невольно причинила ему боль.

– Нет, – его голос прозвучал сдавленно, будто сквозь строй. Он заставил себя выдохнуть и посмотреть на меня снова. Шок сменился какой-то невероятной, жгучей сосредоточенностью. – Просто... продолжай, пожалуйста. Умоляю. Что было дальше? После того, как ты его не нашла?

Его интерес был жадным, почти отчаянным. И я, успокоившись, продолжила, рассказывая о своих детских «трагедиях» и бунте с наигранной драматичностью, чтобы снова услышать его смех. И он смеялся. Его смех на третью ночь звучал свободно и глубоко, наполняя меня до кончиков пальцев сладким, трепетным теплом.

В один момент, смеясь над историей о том, как мы пытались заклинанием покрасить волосы учителю в розовый, он запрокинул голову. Цепи звякнули, и он замер, будто снова вспомнив, где находится. Его смех стих, сменившись тихой, смущенной улыбкой. Он потупился, и я увидела, как его длинные ресницы отбрасывают тени на порозовевшие щеки. Он выглядел таким... обычным. Милым. Застенчивым, а не закованным преступником. И в этот миг я поняла, что безвозвратно потеряла сердце. И не просто интересовалась им – оно теперь навсегда принадлежало ему.

Он смотрел на меня с такой нежностью, с таким обожанием и какой-то щемящей грустью, что у меня перехватывало дыхание. В его взгляде было что-то... бесконечно знакомое. Что-то очень старое и дорогое, будто я смотрела на отражение самой себя в самых глубинных водах своей души.

В такие моменты я забывала о цепях. О том, что он пленник, а я – заложница в позолоченной клетке. Здесь, в круге трепещущего света от факела, пахло сладким вином, свежим хлебом и его теплой, чистой кожей. Здесь звучал наш смех, сплетаясь в единую мелодию. И было полное, абсолютное ощущение, что я знаю его целую вечность. Что я пришла сюда не просто так. Что я вернулась к нему.

И я понимала, что это уже не просто жалость или интерес. Это было что-то хрупкое, острое и прекрасное, растущее в моей груди с каждым его взглядом, с каждым прикосновением. Я влюблялась. Влюблялась в тайну, закованную в цепи. В смех, рождающийся во тьме.

Так пролетели три мои самые прекрасные, самые странные и самые опасные ночи. Ночи, наполненные смехом в тени цепей, смущенными взглядами, тихими признаниями и растущим, трепетным чувством, которое пугало и манило одновременно. И с каждым разом предчувствие надвигающейся беды становилось все сильнее, звенело в ушах навязчивым диссонансом. Эта хрупкая идиллия не могла длиться вечно. И от этой мысли сжималось сердце, потому что терять уже было нечто гораздо большее, чем просто пленника.