Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Эхо за завесой

Глава 1: Вход со скандалом (и соплями)

Блаженство.

Не тьма. Блаженство. Густое, обволакивающее, как теплый мед. Душа (или то, что пока мнило себя Душой) нежилась в этом сладком небытии. «Ммммммф...» – мысль пузырилась лениво, как воздух в сиропе. «Теплынь... Тишина... Никаких Вейлстоунов... Никаких унизительных взглядов... Никакой этой дурацкой магии, которой у меня все равно не было... Просто... плыть... Блаженство...» Мир сузился до совершенства: равномерное бульканье где-то рядом (сердце? река? неважно!), глухой, убаюкивающий гул, и это невесомое парение в вечной сауне. «Кто я? А... да. Катарина Вейлстоун. Пустышка. Отщепенец. Та самая, чья мать звала «позором рода». А та... ха... сама же меня и прикончила. Ну и черт с ними. Надеюсь, теперь они все счастливы. И отстали от меня. Навсегда...» Покой окутывал ее, как пуховая перина, нагретая солнцем. «Так... спокойно... Тепло... Сладко пахнет... чем-то родным, солоноватым...» Она растворялась.

И вдруг – предательство! Идеальная теплынь стала душной, потом горячей, как в печи. Давление! Со всех сторон! СЖАТИЕ! Будто гигантская рука решила выжать из нее сок! «Эй! Что за чертовщина?! Ад начинается?! Или они даже после смерти нашли способ мне досадить?!» – панически забилась мысль в стремительно сужающемся туннеле. «Отпустите! Верните мое небытие! Я не хочу... Я не...» Толчки, скользкие стенки, дикий рев в ушах (ее собственный крик?) – все смешалось в какофонии кошмара.

И – БАМ!

Не свет. Сначала – ХОЛОД. Ледяной, режущий, как миллион игл. Он обжег кожу, которой, казалось, не было мгновение назад. «АААА! Ай-яй-яй! Морозилка! Это новые пытки Вейлстоунов?! Они меня и из небытия смогли вытащить?! Мать, ну хватит уже! Ты вроде же убила меня!» «Подожди... Кожа? Я ЧУВСТВУЮ кожу? И холод? И... И Я КРИЧУ?! Но я же была... ничем! Тьмой! Покоем! Что происходит?!» Хотела закричать она угрозы, но из крошечных, незнакомых легких вырвался только тоненький, пронзительный визг: «УА-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!»

«Что это?! ЭТО Я?! Нет! Я хотела крикнуть «Отвяжитесь, исчадия!» А получилось... ЭТО?!» Душа была в ужасе и глубочайшем возмущении. Ее предали собственные голосовые связки! «Это тело... Оно такое... крошечное? Беспомощное? Я... Я в теле МЛАДЕНЦА?! Я ТОЛЬКО ЧТО РОДИЛАСЬ?! Боги, неужели это реинкарнация? Или самый изощренный ад?»

Холодный воздух обдувал ее мокрое, липкое тельце, покрытое какой-то странной, скользкой смазкой (верникс? слизь прошлой жизни?). Кто-то большой, неуклюжий, с шершавыми пальцами переворачивал ее, тыкал, тер. «Куда дели мой теплый бассейн?! Верните! И уберите эти... эти колючие тряпки! Ай! Что ты делаешь с моим носом?! Фу-у-у! Какая мерзость! Это что, их метод допроса? Высасывание мозгов через ноздри?!» Протест вылился в новый, еще более неистовый вопль: «УААААААААААА!!!»

Голоса вокруг звучали глухо, как из бочки, громкие, навязчивые, перебивающие друг друга обрывки слов: «Красавица!..» «Здоровенькая!..» «Посмотрите на волосики!..»

«Красавица?!» – мысленно завизжала Катарина. – «Да я же вся в этой белой липкой гадости! Я мокрая! Я синяя! Я только что из ада! «Здоровенькая»? Я чувствую себя как выжатая тряпка! Это издевательство! Садизм!» «И кто эти люди?! Голоса... Неужели... неужели это Вейлстоуны? О боги, пожалуйста, пусть это будут не Вейлстоуны! Дайте мне шанс НЕ быть снова позором?!» Она пыталась выразить свое возмущение, требовала немедленного возврата в теплую тьму., но язык и губы предательски слипались и не слушались. Получалось только: «А-а-а! Гу-у-у! Плю-юх!» И слюни. Реки слюней. «О боги, я пускаю слюни! Как унизительно! Они наверняка смеются!»

Потом ее вдруг крепко, но осторожно подняли. И... завернули во что-то шершавое и мягкое! «Ой! Мягко как! Это смирительная рубашка?! За что?! Я же только родилась!» – внутренний вопль. Но... под нежной тканью стало... теплее? «Хм... Теплее... Ладно, терпимо...» Но все еще ослепительно ярко («этот свет – орудие пыток!»), оглушительно шумно («заткнитесь уже!»). «Выключите этот фонарь! И прекратите орать!» – мысленно орала она, а вслух – лишь жалобно хныкала: «Ы-ы-ы-ы...»

И тут случилось нечто совершенно невообразимое и подозрительное. Кто-то большой, очень теплый, пахнущий чем-то... странным (молоко? мыло? кровь?) наклонился. И... прикоснулся губами к ее лбу! Легко, нежно. Тепло.

«ЧТООО?! Что это было?! Поцелуй?! В МЕНЯ?! В ЛОБ?! Меня... НИКТО... НИКОГДА... не целовал!» Шок был настолько полным, что вопль застрял в горле комом. Она просто замерла, широко раскрыв мутные, еще почти ничего не видящие глазки. «Это... новая форма психологической пытки? Очень... странная... Но... тепло... И опять же... кто, кто целует? Вейлстоуны так не умеют. Не могут. Может... может это и правда не они?» Надежда, крошечная, как она сама, дрогнула где-то внутри.

Но поцелуй повторился! На носик! «Ай! Щекотно! Прекрати!» Она непроизвольно сморщила нос и громко фыркнула пузырем слюны. «О нет! Опять слюни! И пузырь! Позор полный! Они точно будут смеяться надо мной!» – мысль горела от стыда.

Потом ее осторожно, но с неприятной тряской переложили на другие руки. Тверже. Гораздо тверже, как дубовая доска. И запах... Запах был другой – что-то тяжелое, основательное: старинное дерево, потускневший металл доспехов, воск для полов и... легкий, едва уловимый дымок камина? (новый начальник пыток?) «Осторожнее! Я же хрупкая! Только что из утробы, черт возьми!» «Пахнет... замком. Большим, каменным и чужим. Но точно не родовым поместьем Вейлстоунов. Там пахло пылью, магией и презрением. Здесь... историей? Камнем?» Надежда окрепла чуть-чуть, несмотря на дубовую твердость этих рук. Большой, шершавый палец вдруг коснулся ее крошечной, сжатой в кулачок ладошки... Инстинкт сработал быстрее подозрений – маленькие пальчики рефлекторно вцепились в него с силой, удивительной для такого слипшегося комочка. «Ага! Попался, громила! Теперь ты мой заложник! Быстро неси меня обратно в тепло и темноту! Иначе... иначе я тебя... заслюнявлю!» – мысленно торжествовала она, а на личике было написано лишь сосредоточенное усилие и капелька слюны: «Ммм!.. Гррх!..»

И началось... покачивание. Медленное, навязчивое, ритмичное движение вверх-вниз, из стороны в сторону.

«Эээ... что они делают? Гипнотизируют? Хотят усыпить перед казнью?» – пронеслось в голове. Но... «Ох... черт... а это... приятно... Очень... расслабляет...» Напряжение начало потихоньку утекать, как вода. Холод окончательно отступил перед теплом пеленки и теплом рук. Яркий свет расплылся в размытые пятна: белое, красное, зеленое. Громкие голоса приглушились, превратившись в неразборчивый, убаюкивающий гул. «Хм... ну ладно... можете продолжать... это... сойдет...» – мысль стала вязкой.

Ее снова поцеловали в лоб. Но на этот раз – это были не мягкие губы! Губы были жестче, а главное – вокруг них была та самая колючая проволока – щетина!

«Ай! Щиплет! Колется! А ну быстро прекрати, бородатый бандит!» – мысленно завизжала Катарина, пытаясь отклонить голову. – «Это не поцелуй, это наждачка! Мне щекотно! Твои колючки – орудие пытки, а не нежности!»

Несмотря на ядовитый внутренний монолог, само тепло от прикосновения и странное ощущение чего-то настоящего, грубоватого, заставило ее сопротивление таять. «Ну... если вы так настаиваете на своих пытках...» – подумала она, сопротивление таяло. Сон наваливался тяжелой, невероятно теплой и мягкой волной. Мысли о Вейлстоунах, ненависти и предательстве тонули в этом тепле, ритме покачивания смешанном запахе большого теплого существа – молоко, пот, каминный дым и дубовое мыло, поверх которого лежала колючая щетина. «Я... Катарина Вейлстоун... Пустышка... Но тут... вроде... не бьют... И целуют... Хоть и колючими бандитами... Странные методы... Имя... Кажется, кто-то ляпнул... Мелоди?..»

Последнее, что она смутно осознала перед тем, как погрузиться в глубокий, источающе-восстановительный сон, был тихий, убаюкивающий голос (женский? мужской? пока все звучало как шум прибоя) и нежное, почти эфемерное прикосновение кончиком пальца к щеке.

«Ладно...» – прошелестела последняя, уже почти бессвязная мысль. – «Посплю... чуток... Наберусь сил... А потом... потом разберусь с этими... целовальщиками... трясунами... и слюнявым... позором...»

И мир новорожденной Мелоди снова погрузился в тишину, на этот раз – не вечную, а лишь до следующего приступа голода, мокрой пеленки или внезапной икоты. Путь в новую жизнь, полную абсурда, нежности, леденящих воспоминаний и тактильных сюрпризов, был открыт. Со скандалом, соплями, слюнями и первым в ее жизни подозрительно-приятным поцелуем. И с одной тлеющей искрой надежды: «Мелоди... Мелоди... Пусть это будет мое имя здесь. И пусть оно не станет новым «позором рода». Пусть эти дубовые руки с колючей щетиной... эти целующие, хоть и наждачные, губы... принадлежат кому-то другому. Только не им. Пожалуйста...»

Глава 2: Два Я, дракон и унизительная физиология

Два месяца.

Шестьдесят дней ада, окрашенного в оттенки неожиданно вкусного молока и сокрушительного унижения. Мой мир, Мелоди (да, я смирилась с этим именем, хотя оно казалось мне слишком нежным для существа, познавшего предательство и смерть), сузился до цикла из трех состояний: голод, стыд и сон.

Голод: адский, всепоглощающий, сводящий внутренности в тугой узел. Он начинался как назойливое урчание, а заканчивался оглушительным ревом, который я, Катарина Вейлстоун, бывшая графиня, не могла контролировать.

«Опять! Опять этот животный вой! Я хочу есть, а не орать как варвар на площади!» – мысленно стенала я, пока мое крошечное тело корчилось в кроватке, издавая звуки, достойные раненого дракона. И тут появлялось Оно. Источник одновременно спасения и глубочайшего позора – Грудь.

«Нет! Нет! Нет! – внутренний вопль сопровождал каждое кормление. – Это унизительно! Я взрослая женщина! Я знала этикет! Я ела трюфели с золотых тарелок! А теперь... это?! Присасываться как... как паразит?!» Запах молока, теплый, сладковато-сливочный, витал в воздухе, неумолимо притягивая, несмотря на все мои моральные устои. Голод побеждал гордость.

«Ох... Ладно... Только потому, что я умираю... Омномном... Черт, а ведь... вкусно. ОЧЕНЬ вкусно. Какой-то волшебный нектар... Омномном... Но все равно унизительно! Остановись, тело! Не хнычь от удовольствия! Мое тело – предатель!» И так каждый раз. Битва, поражение и сладкое, стыдное наслаждение.

Стыд: если кормление было позором, то процесс опорожнения был настоящим кошмаром.

«Я! Бывшая графиня Катарина Вейлстоун! Хожу под себя! Как младенец! Потому что я и есть младенец, черт возьми!» – эта мысль жгла меня каждый раз. Ощущение теплой влаги, распространяющейся по попе и ногам, заставляло меня зажмуриваться от стыда. «Опять! И сидеть не могу! И ходить не могу! Сама сменить эту... эту проклятую тряпку не могу! Полная беспомощность! Это хуже смерти от руки матери!» Процесс смены подгузника был отдельным испытанием на прочность. Холодные салфетки! Дурацкие присыпки с навязчивым запахом! И эти умильные:

«А кто у нас тут пописал? Кто молодец?»

«Молодец?! Я опозорилась на весь свой внутренний мир! Заткнитесь!» – мысленно орала я, а вслух – кряхтела от неудобства.

Сон: единственное спасение. Глубокий, тяжелый сон после кормления или после приступа стыда. Мир без голода и стыда. Мир, где я иногда могла забыть, что я – «пустышка» в новом обличье, запертая в беспомощном тельце.

И вот, в один из редких моментов относительного спокойствия, когда голод и стыд временно отступили, я лежала в своей кроватке. Солнечный луч, пробившись сквозь кружевную занавеску, играл пылинками в воздухе. Я наконец могла рассматривать. Не просто видеть размытые пятна, а различать детали. Резные бортики кроватки. Яркую погремушку в виде птицы, висящую над головой. Складки на балдахине. Это было... почти интересно. Почти.

И тут – Запах.

Не молока. Не присыпки. Не «мамы». Что-то другое. Что-то... знакомое. Глубокое, теплое, с нотками... корицы? Древесного дыма? И что-то еще... что-то металлическое, как сталь на морозе, и... озон, как после грозы? Этот запах ударил по памяти, как молот. Он был связан с чем-то... ужасным. С болью. С мгновениями жизни в том теле.

«Нет...» – мысль замерла, ледяная. «Этого не может быть...»

Тяжелые, но мягкие шаги приблизились к кроватке. Тенистая громада наклонилась. И я увидела.

Высокий. Очень высокий. Широкие плечи, казалось, заполнили весь мой крошечный мир. Темные, чуть вьющиеся волосы. И глаза... Глубокие, пронзительно-янтарные, как расплавленное золото. Глаза, в которых я видела только холодное презрение и раздражение все годы нашей вынужденной помолвки. Глаза того, кто был обязан терпеть мое общество только из-за пыльного договора наших дедов.

Далин.

Мой проклятый жених из прошлой жизни. Тот, кто считал меня пустой обузой. Тот, кто, я была уверена, вздохнул с облегчением, узнав о моей смерти. Ведь это освобождало его от ненавистных обязательств!

ОН ЗДЕСЬ.

Паника, дикая, слепая, сжала мое крошечное сердечко. «Он узнал! Он понял, что это Я! Катарина! Он пришел добить то, что недоделала мать! О боги, нет! Нет! Нет! Женщина, отвечающая за мое питание! Где ты?! Спаси! Тут дракон! Он сейчас сожжет меня взглядом или раздавит пальцем! Спрячь меня от него!» Внутренний вопль был оглушительным. Мое тело отреагировало мгновенно: дыхание перехватило, личико сморщилось, готовое к реву, крошечные ручки и ножки дернулись в беспомощном ужасе. «Не подходи! Я ненавидела тебя тогда, ненавижу и сейчас! Убирайся!» Я зажмурилась, ожидая боли и уничтожения...

И тут он... улыбнулся.

Не зловеще. Не жестоко. Широко, тепло, с легкими морщинками у глаз. И заговорил. Голос был... нежным? Глубоким, как гул далекого грома, но... ласковым?

«Ну здравствуй, моя маленькая буря. Что это ты тут кряхтишь? Скучала по папе?»

«Папа?!» – моя мысль застыла в полном, леденящем недоумении. «Он... он называет себя моим... ПАПОЙ? Этот высокомерный драконий выкормыш?! Это какая-то изощренная насмешка? Или... или он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не узнал? Он думает, что я просто... его дочь? Мелоди? Но как?! Как он может не узнать мою ДУШУ? Или... или он просто рад? Чему? Что я его дочь? Он не узнал?» Сердце бешено колотилось где-то в горле. Я осторожно приоткрыла один глаз. Он все так же улыбался, протягивая ко мне ОГРОМНЫЙ палец. «Он хочет меня ткнуть! Убери свою лапу!»

В этот момент в комнату ворвался другой запах – знакомый, теплый, молочный, с оттенком меда и свежего хлеба. И голос, звонкий от беспокойства: «Милый? Что случилось? Мелоди плачет?»

Я инстинктивно повернула голову на звук. И... замерла.

Там, в дверях, стояла... ОНА. Точнее Я, а точнее – мое старое тело. Тело Катарины Вейлстоун. Те самые каштановые волосы. Те самые серо-голубые глаза. Тот самый овал лица. Но... все было по-другому! Лицо сияло (СИЯЛО! Катарина Вейлстоун не сияет!), глаза горели теплом и заботой. На ней была простая светлая блуза, запахнутая на животе... который, казалось, еще хранил память о недавней беременности? Она двигалась легко и стремительно.

«Это... это Я...» – мысль прозвучала оглушительно тихо. «Нет... Это не я. Этого не может быть. Это моя старая оболочка... Но... в ней... эта женщина? Моя нынешняя... мать?» Головокружение накрыло меня с новой силой. «Она называет Далина «милым»... И он ей улыбается! Как они могут?! И как ее ЗОВУТ? Он зовет ее «любовь», «дорогая»... Никто не сказал мне ее ИМЯ! Она просто «мама» или «та женщина в моем теле»!» Я видела СЕБЯ со стороны. Себя-Катарину, но... наполненную жизнью, любовью, светом – всем тем, чего у меня никогда не было. «Она... она выглядит счастливой в МОЕМ теле... Когда я так улыбалась? Когда глаза так светились? Это... мои глаза? Мой рот? Мое тело? Но это не Я! Это ОНА!»

Шок был абсолютным.

Я лежала тут, беспомощная, в кроватке, глядя на Далина (своего прошлого жениха, нынешнего «папу»), который улыбался мне (своей «дочке»), и на женщину (мою нынешнюю мать), которая была... моим старым телом! Логика трещала по швам. «Я... в двух местах сразу? Я тут... и я там? Как?! Это колдовство? Реальность сломалась? Или я сошла с ума от мокрых пеленок?!» Я металась взглядом между Далином и этой женщиной со вкусным молоком, между прошлым и настоящим, между своим старым и новым «я».

Женщина подбежала к кроватке, ее лицо (мое лицо!) выражало искреннее беспокойство. «О, Далин, видимо, у Мелоди болит животик?» – она нежно коснулась ладонью моего маленького, напряженного животика. Прикосновение было теплым, успокаивающим, но для меня оно стало последней каплей. «Она трогает меня... своим телом... которое было МОИМ! АААА! Это слишком! Слишком много!»

«Или просто увидела папу и испугалась его грозного вида?» – шутливо добавил Далин, все еще улыбаясь, его янтарные глаза сверкнули весело. Он аккуратно поддел пальцем мою крошечную ладошку. Инстинкт сработал – мой пальчики вцепились в этот могучий палец с отчаянной силой.

«Держись, сердце! Не взорвись от этой какофонии чувств!»

«Смотри, как крепко держится! – рассмеялась женщина в моем старом теле (и ее смех! мой смех в моих старых устах, звучал так чуждо и так... жизнерадостно). – Наша маленькая бутуза! Сильная, как папа!»

«Бутуза?! Сильная?! – Я мысленно задохнулась. – Я – пустышка! Бывшая пустышка! А сейчас... я просто слюнявый комок паники, который не может контролировать собственный кишечник! И они смеются! Они смеются надо мной, пока я переживаю экзистенциальный кризис посреди запаха молока и... и...» Я вдруг почувствовала знакомое предательское давление внизу живота. «О нет! Только не сейчас! Не при НИХ! Не в этот самый момент, когда все и так ужасно!»

Но мое новое тело не слушалось. Теплая волна пошла по ножкам, наполняя подгузник. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешался с паникой и полнейшей растерянностью. «Все. Конец. Я – Мелоди. Я – бывшая Катарина. Я – слюни, вопли и мокрые пеленки. Я – экзистенциальный ужас в розовом комбинезончике. И я даже не могу нормально заплакать от всего этого безобразия!»

Я издала странный звук – нечто среднее между всхлипом, кряхтением и бульканьем. Глаза наполнились предательски теплыми слезами. Я смотрела на Далина (папу? ненавистного жениха?), потом на женщину (маму? похитительницу тела?), потом снова на Далина, сжимая его палец, как якорь в этом безумном мире.

«Кто я? – единственная связная мысль пронеслась в моем перегруженном сознании. – Катарина? Мелоди? Пустышка в подгузнике? И что ОНИ знают? Знает ли ОНА, что это МОЕ тело? Знает ли ОН, что я – та самая Катарина, которую он презирал? Знает ли он, что меня УБИЛИ?»

Далин осторожно погладил мою щечку тыльной стороной пальца (шершаво! тепло! невыносимо!). «Все в порядке, крошка, – прошептал он, его дыхание пахло той же странной корицей и грозой. – Папа здесь. Мама здесь. Ты в безопасности.»

«Безопасности? – Я мысленно фыркнула сквозь слезы, стыд и кипящую ярость. – С драконом-отцом, который был моим проклятием, с матерью-призраком в моем старом теле и с мокрым подгузником? Да, просто идиллия! Особенно если они не знают, КТО я... или знают? АААА!»

Но почему-то сквозь весь этот хаос – запахи, слезы, мокрые штанишки, знакомые-незнакомые лица и леденящий душу вопрос «Кто я? И что они знают?» – в моем крошечном, перепуганном и злом сердечке дрогнуло что-то новое. Не просто страх или стыд. Что-то неуловимое... похожее на крошечную искру замешательства, смешанного с... ледяной решимостью выяснить правду? Или это просто газы?

Я громко рыгнула. И тут же икнула.

«Совершенно. Идеально. Просто символ моей новой жизни, – подумала я с горькой, ядовитой иронией, зажмурившись. – Пустышка... даже в реинкарнации. Но теперь у меня есть секрет. Или... он есть у них?»

Итак, вот я. Катарина Вейлстоун? 🤔 Мелоди-бутуза-с-мокрым-подгузником? 💦👶 Неизвестно. Но одно ясно точно: этот экзистенциальный цирк 🎪 с драконом-папой 🐉🔥, мамой-в-моем-старом-теле 👤➡️👩 (!!!), и моей совершенно предательской физиологией 😤💦 – только начинается!

Глава 3: Шаги к позору, или как зеленое пюре убило мои иллюзии

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней унизительной эволюции от слюнявого овоща до... слюнявого овоща, который научился передвигать свою позорную оболочку на двух шатких столбиках. Прогресс? Ха! Прогресс – это когда ты, Катарина Вейлстоун, бывшая графиня и знаток придворных интриг, можешь целенаправленно доползти до ножки дивана, чтобы с размаху стукнуть об нее лбом. От отчаяния. Или от скуки. Чаще – от скуки.

Ходить – это отдельный вид ада. Мои ноги, эти предательские палки, вечно путаются, подворачиваются и отправляют меня носом в ковер, который пахнет пылью и... чем-то еще. «Опять! – мысленно воплю я, уткнувшись лицом в ворс с узором из идиотских уточек. – Я падаю с высоты собственного роста! Это смехотворно! В прошлой жизни я падала только с лошади и с лестницы от магического удара. И то со стилем!» Рядом тут же материализуется Она. Катя. Так ее зовут. Катя. В моем теле. До сих пор мурашки.

«Ой, бух! – ее голос, мой прошлый голос, звучит так противоестественно жизнерадостно. – Наша Мелоди-путешественница упала! Ничего, солнышко, поднимайся!» Ее руки – мои бывшие руки, теперь умелые и нежные – подхватывают меня под мышки. Запах от нее... все тот же, сладковато-молочный, с нотками меда и чего-то свежего. Хлеба? Мыла? Признаюсь со стыдом, сквозь унижение этот запах все еще действует на меня как сигнал «безопасно». Предательские рефлексы младенчества. Она прижимает меня к груди – к той самой груди, источнику и спасению, и глубочайшего позора. «Агу-агушеньки! Все хорошо!»

«Агу-агушеньки» – это отдельный кошмар. Я для себя решила: Молчать. Абсолютно. Ни «агу». Ни лепета. Никаких звуков, кроме необходимых для выживания: рев голода, всхлипы боли, кряхтения перед... ну, вы поняли. Мой язык – последний бастион. Они не услышат от меня ни слова, пока я не пойму, кто они, что знают и почему Катя сияет в моем теле, как идиотская новогодняя елка. Молчание – моя броня, мое оружие, моя единственная контролируемая территория в этом цирке абсурда. Пусть думают, что я просто тихий, задумчивый младенец. Или туповатый. Мне все равно.

Но вернемся к ходьбе. Это «достижение» открыло новые горизонты унижения. Раньше позор был локализован: кроватка, пеленальный столик. Теперь я могу упасть и обмочиться в любом уголке этой проклятой светлой комнаты. А горшок... О, священный Грааль беспомощных! Горшок – мое личное Ватерлоо. Я подхожу к этому трону из пластика, украшенному идиотскими зайцами, с чувством глубочайшего недоверия. «Сиди, Мелоди! Пись-пись!» – поет Катя, усаживая меня на холодную (всегда холодную!) поверхность. Мое тело напрягается в немом протесте. «Сидеть тут? На этом? Пока ты пялишься? Ни за что!» И – ничего. Абсолютно ничего. Я сижу, тупо уставившись в стену, чувствуя лишь ледяной пластик под попой и ее полный надежды взгляд. А через пять минут, стоило мне встать и сделать два шага к яркой коробке с кубиками... «Ой! Опять сюрпризик! – весело констатирует Катя. – Ну ничего, солнышко, скоро научишься!» Стыд. Горячий, как лава. И полное ощущение, что мое тело издевается надо мной. Горшок победил. Пока что.

А потом появилось Оно. Прикорм. Его начали втискивать в меня еще месяцев в пять – сначала пюрешки из морковки и тыквы, потом та самая белая каша-обойный клей, затем соки. Катя, сияя моими серо-голубыми глазами, объявила, что «пора пробовать новенькое!». Сначала я отнеслась с подозрением. Что может быть лучше (и одновременно унизительнее) волшебного нектара из ее груди? Оказалось, мир полон странных субстанций. И все они – жалкая пародия на настоящую еду! Где соусы из трюфелей? Где паштеты из дичи? Где изысканные десерты? Да, моя прошлая семья видела во мне лишь обузу и позор, но даже они не смели подавать графине Вейлстоун на обед перетертое болото под видом пищи! Кормили-то по статусу...

Сегодня первой была эта... белая каша. Безвкусная. Липкая. Как обойный клей. «Ммм, кашка! Вкусно!» – лгала Катя, засовывая мне в рот ложку этой гадости. Я фыркнула, выплюнула половину. «Ну, Мелоди!» – она сделала мое старое лицо «очаровательного упрека». Я сглотнула остаток только потому, что голод – вечный диктатор.

Затем... затем пришла зелень. Пюре. Яркое, как яд, зеленое пюре. Катя называла его «брокколи». Я называла его «Оскорблением Чувств Бывшей Гурманки». Запах... травянисто-болотный. Консистенция – как перетертое болото. Вкус... Боги моих предков! Это, наверное, было хуже, чем подливы на моих же поминках. «Нет! – закричало все мое существо, когда ложка приблизилась. – Я ела трюфели! Паштеты из фазана! А не эту... болотную тину!» Я сжала губы, замотала головой. Катя настойчиво тыкала ложкой. «Ложечка за маму! Ложечка за папу!»

Папа... Далин. Он сидел напротив, наблюдая за этим фарсом с его чертовски теплой улыбкой (до сих пор не привыкла!). Его янтарные глаза смеялись. «Давай, буря, покажи характер!» – подбадривал он. «Характер?! – мысленно орала я. – Я покажу тебе характер, драконий выкормыш! Вот!»

Я собрала всю слюну, всю ярость, все отвращение к зеленой жиже и... ПЛЮНУЛА. Смачно. Целиком в ложку. И с довольным (надеюсь) видом посмотрела Кате в мои бывшие глаза.

Наступила тишина. Катя замерла с ложкой, удивленно подняв мои бывшие брови. Далин... Далин захохотал. Громко, раскатисто, как тот самый гром, на который был похож его голос. «Вот это да! – сквозь смех выдохнул он. – Нашла свое мнение о брокколи, да, Мелоди?» Катя сначала нахмурилась, но потом и ее лицо (МОЕ ЛИЦО!) расплылось в смехе. «Ох уж эта наша привереда! Ну ладно, ладно, не хочешь брокколи – дадим что-то другое!»

Этот эпизод... странным образом что-то сдвинул. Сквозь стыд (плевок-то все же не комильфо), сквозь ярость на зеленое пюре и на их смех, я почувствовала... крошечную искру чего-то другого. Может, потому что Далин засмеялся не над моим падением или мокрыми штанами, а над моим действием. Моим выбором. Пусть и выраженным через плевок. Это было... почти как признание моей воли. Пусть в таком убогом виде.

И Катя... она не злилась. Она просто... приняла мой «отказ». Перешла к тыкве (тоже сомнительно, но терпимо). Эта ее гибкость, это отсутствие ожидания, что я буду идеальной куклой... это сбивало с толку. Я ждала приказов, холодности, раздражения – как в прошлой жизни. А получала... терпение. И смех. И эти чертовски теплые объятия после особенно эпичного падения или особенно полного подгузника.

Сближение... оно подкрадывалось, как вор, несмотря на мою настороженность. Когда Далин брал меня на руки после работы, пахнущий корицей, дымом и чем-то металлическим (как стальные доспехи, но без крови и пота), и его большая, шершавая рука полностью закрывала мою спину, держа уверенно и безопасно... я ловила себя на том, что не дергаюсь сразу. Позволяю этому теплу просочиться сквозь баррикады. Ненадолго. Потом вспоминала его прошлое презрение и внутренне корежилась. «Предатель! – шипела я себе. – Он же считал меня пустой обузой!» Но его низкий голос, рассказывающий что-то о «большом мире за окном» (наверное, о работе? Он что-то делал с металлом, судя по запаху с одежды), его смех, когда я хватала его за нос... это было... ново. Сбивало с толку.

А Катя... Катя была постоянным источником тепла, молока (все еще волшебного, черт возьми, даже через год!) и этого неистребимого сияния. Она называла меня «нашим маленьким чудом» или «самой желанной радостью» в моменты особой нежности. «Моя самая любимая девочка на свете», – шептала она, качая перед сном, и от этих слов, таких простых и полных обожания, внутри что-то сжималось. Это резало по живому.

Любимая? Я? Та, кого убили как надоевшую мешающую помеху, позор рода? Нет, тут было что-то иное, незнакомое и пугающее своей искренностью – чистая, безусловная любовь, которой я не знала никогда. Каждый раз этот контраст, этот вопрос «Почему? За что?» впивался в мозг, как заноза.

Но главное достижение года – не шаги. Не попытки с горшком. Даже не победа над зеленым пюре. Главное – Молчание. Я его держу. Ни звука. Когда больно – просто плачу. Когда страшно – замираю. Когда они дурачатся, пытаясь рассмешить – смотрю на них своим самым проницательным (надеюсь) младенческим взглядом. Я – крепость. Я – загадка в розовых ползунках с мокрой попой. Они смеются, думая, что я просто «серьезный ребенок». Пусть. Моя тишина – мое расследование. Мой щит. Мое напоминание себе, что где-то внутри все еще есть Катарина Вейлстоун, а не только Мелоди с вечно мокрыми штанами.

Хотя... насчет штанов. Вот он, итог года: я стою, держась за край дивана. Я только что сделала три шага. Три шага к Кате, протягивающей кусок яблока. Три шага к... знакомому предательскому давлению внизу живота. «Нет! – мысленно стону. – Только не сейчас! Не перед...» Но тело Мелоди уже сделало свое дело. Тепло разливается по штанишкам. Я замираю, чувствуя, как по щекам ползут предательски горячие слезы стыда. Опять. Всегда в самый неподходящий момент.

Катя вздыхает, но без раздражения. «Ой-ой, снова авария. Ничего, солнышко, бывает. Идем меняться!» Она берет меня на руки. Далин, наблюдавший за моим «подвигом», улыбается. «Зато шагает наша буря! Шагает! Горжусь тобой!»

«Гордишься? – мысленно шиплю я, уткнувшись носом в плечо Кати, пахнущее молоком и яблоком. – Я обосралась посреди триумфа! Это не гордость. Это – квинтэссенция моего нового существования. Шаг вперед, два шага назад... прямо в лужу позора. Но... черт возьми... их лица...» Я украдкой смотрю на Далина. Он подмигивает мне. И что-то внутри, что-то крошечное и глупое, несмотря на мокрые штаны, стыд и вечный вопрос «Кто я?», дрогнуло. Я... я почти улыбнулась ему в ответ. Почти.

Но поймала себя. Молчание. И никаких улыбок врагу. Пока не выясню правду. Пусть мокрые штаны будут моим знаменем, а молчание – оружием. Впереди еще куча зеленого пюре и горшков-предателей. И я выясню, что скрывается за сиянием Кати в моем теле и теплой улыбкой Далина-дракона. Или... или сойду с ума от этой какофонии. Что более вероятно.