Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7: Зал Истины, проклятый совок и бегство в пустоту

Пять лет. Пять лет тишины, любви и подспудного, выгрызающего душу страха сжались в тугой, болезненный узел под моими ребрами. Но перед тем, как передо мной распахнулись огромные, резные двери Зала Истины Астрала, были... другие двери. Двери в ад. Он назывался «Солнечный Лучик» – новомодный детский сад для отпрысков богатых магов, драконорожденных и прочей элитной нечисти.

Детсадовский Фронтир:

Священный Совок и Ведерко: не золото, не драгоценные камни – вот истинные сокровища «Солнечного Лучика». Обладание красным пластмассовым совком с треснувшей ручкой и синим ведерком с нарисованным улыбающимся солнцем (которое мне казалось зловещей насмешкой) возносило на вершину социальной лестницы песочницы. За них сражались с яростью дракончики, чьи родители могли купить им настоящие горы золота. Я, используя стратегический гений Катарины и проворство тела Мелоди, однажды удерживала совок ЦЕЛЫХ ДВА ДНЯ. Триумф! Пока драконич Тарк с огненным дыханием (слабым, но дымящим) не потребовал его в обмен на не поджаренное печенье. Предательство!

Колготки-Невидимки: волшебство в «Лучике» было повсюду. Особенно в раздевалке. Мои нарядные, только что снятые колготки могли чудесным образом… исчезнуть. А позже материализоваться на другом ребенке, который клялся, что это «его бабушка купила». Я научилась метить колготки карандашом (украденным у воспитательницы) и устраивать немые, но красноречивые «показы» вора перед группой, тыча пальцем в заветную метку. Позор вора был сладок.

Каша Проклятых и Компот Забвения: пища богов? Ха! Каша, обладающая странным свойством менять цвет и консистенцию в зависимости от настроения повара-алхимика: то серая слизь, то оранжевые комья неведомой субстанции. А компот… Секретный ингредиент «Лучика». Он не просто утолял жажду, он делал детей подозрительно сговорчивыми. Я подозревала применение легких усыпляющих трав. Я объявила молчаливую войну компоту, пряча его в горшки с фикусами (которые, кажется, начинали слегка покачиваться).

Мать-Предательница: каждое утро – битва. Катя, сияющая и неумолимая, как восходящее солнце, вела меня к этим проклятым дверям. «Там же весело, солнышко! Друзья! Игры!» – лгала она голосом моего прошлого тела. Я цеплялась за косяк, выражая протест всем телом – немым, но отчаянным. Я видела тень вины в Катиных глазах, но та была непреклонна: «Социализация нужна, Мелоди». Социализация? Больше похоже на школу выживания среди мелких магов-садистов!

Отец-Спаситель: но вечер... Вечер был священен. Ровно в пять появлялся ОН. Далин. Папа-Гора. Его шаги гулко отдавались в коридоре «Лучика», заставляя воспитательницу нервно поправлять прическу. Он входил, заполняя собой пространство, пахнущий корицей, дымом и спасением. Его янтарные глаза находили меня мгновенно, даже если я пряталась за самым толстым дракончиком. «Буря моя!» – его голос разгонял остатки ужасов дня. И я бежала. Сломя голову. Забыв про гордое молчание, забыв про все. Просто бежала в его широко распахнутые объятия. Он подхватывал меня, подкидывал вверх (мир на миг становился невесомым и безопасным), прижимал к груди. «Как мой генерал песочных войн?» – шептал он мне на ухо, и я, забывшись, тыкалась носом в его теплую шею. Рай. Абсолютный. Запах отца, его смех, его сила – лучшая награда за выживание в «Лучике».

Музыка – мой истинный голос:

Единственное светлое пятно в этом принудительном «веселье» – старое, немного расстроенное пианино в углу музыкального зала. Оно стало моим убежищем. Стоило пальцам коснуться клавиш, как мир «Лучика» исчезал. Вместо визга детей – музыка. Глубокая, мощная, моя. Музыкальный руководитель, магичка с огромной родинкой на носу, плакала от восторга после первого же моего «концерта» для неблагодарной аудитории (дракончики хотели печенье, а не «Лунную сонату»). «Гений! Невероятный слух! Чувство!» – восторгалась она. Я давала «концерты». Сидела за роялем, такой маленькой, что мои ноги не доставали до педалей, и из-под моих пальцев лились сложные, взрослые мелодии. Горечь прошлой жизни. Гнев. Мирная грусть. И проблески надежды. Музыка была моим криком, молитвой, единственной правдой, которую я могла излить без слов. Родители, приходя на утренники (Далин гордо выпрямившись, Катя, плача в три ручья), слушали, затаив дыхание. В эти моменты я почти верила, что я – не обуза. Что я могу быть чем-то.

А еще был Тенебрис. Мамин кот. Древний, как пыль под диваном, и мрачный, как грозовая туча. Он продолжал свою политику «эклерного рэкета». Раз в два дня – зеленая пристальность глаз, немой укор, и я тащила ему дань: эклер, кусок торта, ложку сгущенки. Он принимал с достоинством фараона. Я была уверена – он презирает меня. Видит во мне слабую, плачущую (внутренне) девчонку, недостойную его древней мощи. Но иногда... Иногда, когда в «Лучике» особенно назойливый дракончик пытался отнять у меня куклу (подарок Далина!), Тенебрис «случайно» оказывался под ногами у обидчика. Раздавалось шипение, похожее на рвущуюся ткань пространства, и дракончик в ужасе ретировался. Или когда воспитательница пыталась влить в меня очередную порцию Компота Забвения, кот «неловко» опрокидывал чашку. Я списывала это на его вредность. Но Катя как-то сказала Далину: «Тенебрис к Мелоди совсем привязался. Раньше так только ко мне ходил». Далин хмыкнул: «Буря нашла подход. Эклерами». Мелоди фыркнула мысленно: «Привязан? Он меня терпит за взятки!»

И вот, после всех битв за совки, побегов от компота, триумфов за роялем и выплат Тенебрису, я стояла здесь.

Передо мной распахнулись огромные, резные двери Зала Истины Астрала. Воздух ударил в лицо – озоном, пылью веков и чем-то невыразимо чистым, от чего мурашки побежали по коже, а волоски на руках встали дыбом. Я впилась ноготками в теплую, шершавую ладонь Далина. Его другая рука, тяжелая и защищающая, лежала на плече Кати – женщины в моем старом теле, сегодня особенно бледной, с тенью той же леденящей тревоги в моих серо-голубых глазах. Даже кот, наш древний, всевидящий страж, остался дома. Слишком много чужих глаз, слишком святое место для его темной натуры.

«Зал Истины Астрала. Регистрация и Верификация Стихийного Потенциала».

Фраза прозвучала как приговор. Воплощение мощи и холодной тайны. Зал подавлял. Огромный, круглый, он гулким эхом отдавал каждый шорох. Мой взгляд, против воли, рванулся вверх, к куполу, изображавшему не просто ночное небо, а саму Вселенную, пронизанную жилами магических потоков – северными сияниями космического масштаба. Бесконечность в каменной ловушке. В нишах стен замерли статуи из сгущенного света: титан Земли (непоколебимый, как Далин в гневе), танцовщица Ветра (изящная и смертоносная), воин Огня (ярость, которую я так и не познала), дева Воды (глубина, скрывающая бездну) и... та, окутанная молниями. Загадка. Все они смотрели сверху. Судьи. Палачи. На ярусах лож – шепот, шелест шелка, десятки, сотни глаз. Давили. Я прижалась к ноге Далина, чувствуя, как его ладонь, всегда такая уверенная, чуть влажнее обычного. «Он волнуется. За меня». От этого, ком в горле стал размером с яблоко.

Центр. Сердце зала. Источник Астрала. Сгусток чистейшего золотисто-белого света, пульсирующий в воздухе, как живое сердце божества. От него тянулись теплые, ласковые лучи-щупальца, трепетавшие в поисках… отклика. Энергия омывала кожу легким покалыванием, обещала чистоту и мощь. Мощь, которой у меня никогда не было. Только вакуум. Вечный позор.

– Мелоди Игниус? – Голос главного регистратора, мага в синих робах цвета ледяной глубины, гулко отозвался под сводами. Далин мягко подтолкнул меня вперед. Нежный толчок к эшафоту.

«Все повторяется». Фраза-кинжал вонзилась в висок. Словно меня снова поставили на ту самую арену позора, только теперь в теле другого ребенка, перед лицом отца, который меня любил, и матери, которая была моей прошлой плотью. Я сделала шаг. Еще один. Камень пола леденил босые ступни. Шепот на трибунах замер. Все смотрели. Ждали чуда от дочери Далина, Легенды, и Катерины, чуда, перевернувшего магические догмы. Ждали сверкающего фейерверка стихий.

Я замерла под светящимся сердцем Источника. Его пульсация билась в такт моему собственному, бешеному ритму. Лучи-щупальца заколебались, потянулись. Теплые, ласковые, невесомые. Обвили меня, как солнечные лучи. Покалывание усилилось, стало вибрацией, гулом в костях. Я зажмурилась, вцепившись в подол своего лучшего платьица (Катя выбирала с такой любовью!). «Пожалуйста. Хоть искру. Хоть слабый огонек. Не дай им увидеть Правду. Не убивай Рай».

Источник Астрала замер. Пульсация замедлилась. Гробовая тишина в зале стала осязаемой, давящей. Внутри меня – только знакомый, леденящий вакуум. Пустота. Затем, в сияющем сгустке, заплясали тени. И… все.

Пустота.

Абсолютная, всепоглощающая. В Источнике. В моей душе. В зале.

Энергия успокоилась, вернувшись к размеренному дыханию. Лучи отступили. От меня. От пустышки.

Тишину разорвал негромкий, но ледяной вздох разочарования с трибуны. Шепот. Нарастающий, как рой ядовитых ос. «Ничего?..» «Пустота?» «Но как?.. Ее же мать…» «Далин…» «Бесполезная…»

«Пустышка».

Слово-нож, знакомое до боли, вонзилось в самое нутро. Моя собственная мысль, заглушающая шепот. «Все повторяется. Сейчас. Сейчас я увижу это. В его глазах. В ее глазах. Отвращение. Стыд. Холод. Как тогда. Как всегда». Рай треснул с оглушительным грохотом обрушившихся небес. «Я не переживу этого». Не переживу их разочарования. Не переживу второго круга ада, особенно от них.

Я резко дернула головой. Взгляд, острый от ужаса, мельком поймал Далина. Его лицо – белое, как погребальный саван. Глаза – огромные, янтарные, полные… паники. Не за репутацию. За меня. Это было хуже всего. Рядом Катя вскрикнула, прикрыв рот моей старой рукой. Ее страх был физическим, острым, режущим воздух.

«Этого достаточно». Инстинкт, выкованный годами унижений Катарины Вейлстоун, сработал мгновенно. Приказ был ясен: БЕЖАТЬ. Не от зрителей, а от них. От боли, которую я им причинила. От разочарования, которое придет следом. От потери света в их глазах. Надо бежать, пока они еще чуть-чуть любят ту меня, которой я была до этой секунды. Пока память обо мне не запятнана позором «пустышки». Надо исчезнуть, оставив им только хорошее. «Храните это. Пожалуйста. Храните любовь ко мне чистой. Я не переживу, если увижу, как она умирает».

Не думая, не видя ничего, кроме размытого пятна свободы впереди, я рванула с места. Маленькие ноги понесли меня прочь от сияющего сердца Источника, прочь от шепота-плевка, прочь от бледных, искаженных страхом лиц родителей. Я слышала, как Далин рявкнул мое имя – «МЕЛОДИ!» – голосом, полным первобытного ужаса, которого я от него не слышала никогда. Слышала грохот его тяжелых сапог, рванувшихся за мной. Но я была меньше. Быстрее. Отчаяние и знание тел – этого маленького и того, прежнего, знавшего все тайные ходы Гильдии – давали фору. Я юркнула в узкий боковой проход для слуг, проскочила мимо ошарашенного стажера, свернула в знакомый, пропахший пылью и старым пергаментом коридор. Знакомый. «Боже, как знаком». Здесь плакала я – Катарина Вейлстоун, затравленная «пустышка». Здесь теперь ревет Мелоди Игниус, предательница собственного счастья. Я скользнула в нишу за гигантской статуей какого-то архимага-неудачника. Точь-в-точь как тогда.

Сердце колотилось, вырываясь из груди. Слезы душили, текли солеными ручьями по щекам, заливая рот. Я сжала кулаки, закусив губу до крови, чтобы не выдать себя стоном. И увидела их. Сквозь щель в арке.

Далин метался по холлу, как загнанный в клетку дракон. Его мощь, всегда такая контролируемая, била через край. Он сгребал стражников за доспехи, его лицо, искаженное нечеловеческой тревогой, было близко к ярости. «ИЩИТЕ! ВСЕХ ПОДНЯТЬ! КАЖДЫЙ УГОЛ!» – его рев сотрясал стены. Это не было разочарованием. Это была агония. Катя стояла посреди хаоса, прижав руки к лицу – к моему лицу. Плечи ее тряслись от беззвучных рыданий. Страх. Настоящий, выворачивающий душу наизнанку. Они кричали, звали, голоса рвались от ужаса: «Мелоди! Малышка! Солнышко! Где ты?! ОТОЗОВИСЬ!»

«Ради всего святого, не смотрите на меня так!» – завывало что-то внутри меня. «Я же пустышка! Я ваше разочарование! Ваш позор! Почему вы не злитесь?! Почему вы… так боитесь меня потерять?» Но этот страх в их глазах, эта боль – они были невыносимы. Они подтверждали самое страшное: я причиняла им нестерпимые муки. Своим существом. Своей пустотой. Своим побегом. «Лучше я исчезну. Лучше они запомнят меня пропавшей, чем… пустой. Пусть думают, что меня украли, что я погибла, что угодно! Только не… не это. Пусть их любовь ко мне останется светлой». Не запятнанной позором «стихийной немочи».

Решение, безумное, детское, но единственно возможное в моем раздавленном мире, кристаллизовалось. Бежать. Подальше. Туда, где нет магов, нет Залов Истины, нет ожиданий. Туда, где никто не знает, что я – пустышка. Где можно быть никем. Исчезнуть из их жизни, как кошмар, и оставить им только хорошие воспоминания.

Я бросила последний взгляд. На Далина, готового снести Гильдию до основания. На Катю, сломленную горем в моем теле. Боль пронзила острее любого ножа. Но страх увидеть в их глазах холод, сменивший этот ужас и боль, был сильнее. Сильнее всего.

И тенью, призраком собственного прошлого, я выскользнула из ниши и побежала. По знакомым улочкам, мимо удивленных прохожих, мимо витрин магазинов, где мне покупали кукол и ноты. Я бежала от рая, который мне подарили и который я разбила вдребезги своей сущностью. Бежала в неизвестность, сжимая в кулачке лишь горькую, окончательную истину: «Пустышка – это навсегда. А любовь таких людей – слишком хрупкое чудо для меня». Я украла у них пять лет счастья. Теперь верну им шанс забыть.

Глава 8: Пыль заброшки и крик солдат

Бежала. Просто бежала. Куда глаза глядят. Ноги, такие шустрые еще час назад, когда я сбегала от Источника Астрала и его леденящей правды, теперь стали ватными, спотыкались о неровности брусчатки. Пять лет в шелках, любви и заботе – и вот я, Катарина Вейлстоун, вернее, моя жалкая реинкарнация Мелоди, драпаю по грязным улочкам, как последняя воришка.

Платье. Мое самое красивое платье. Голубое, как небо над нашим поместьем Игниусов (почему-то вспомнилось с щемящей тоской), с кружевным воротничком, который Катя застегивала с такой любовью. Теперь оно было испачкано в пыли, где-то порвалось о торчащий гвоздь забора, а подол отчаянно цеплялся за мои же ноги. «Пустышка в лохмотьях. Поэтично».

Живот заурчал предательски громко, напоминая, что драма драмой, а физиология – неумолима. Я миновала маленькую пекарню. Запах свежего хлеба и сладкой выпечки ударил в нос, заставив сглотнуть комок тоски. В витрине – пирожки. Румяные, пышные. Соблазн. «Графиня Вейлстоун, укравшая пирожок. Как низко пала». Но голод – зверь пострашнее стыда. Оглянувшись (солдат пока не было видно), я юркнула в открытую дверь, схватила первый попавшийся пирожок с витрины и рванула обратно. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. «Эй! Маленькая! Стой!» – крикнул пекарь. Я не оглядывалась. Бежала, вцепившись в теплый, маслянистый комочек теста. Откусила. Мясо. Показалось невероятно вкусным. «Пирожок позора. Но съедобный».

Стыд настиг меня вскоре после пирожка. Знакомое, ненавистное давление внизу живота. «Нет! Только не сейчас! Не здесь!» Я металась взглядом. Никаких приличных туалетов в этом районе не предвиделось. Только грязные стены, мусорные баки и… кусты. Густые, колючие кусты у старой каменной стены. «Придется». Катарина Вейлстоун, делавшая свои дела только в фарфоровые ночные вазы с лепестками роз, а Мелоди Игниус в горшочек с нелепыми зайцами… теперь справляет нужду в кустах. Жгучий стыд заливал мое лицо краской, смешиваясь со слезами отчаяния. Я вытерла руки подолом платья (еще один удар по моей былой красоте) и выбралась, чувствуя себя окончательно опустившейся, грязной. «Пустышка и нищенка. Идеально».

Голоса солдат донеслись сначала издалека. Громкие, повелительные. «Мелоди Игниус! Мелоди! Отзовись!» Потом ближе. «Осмотреть каждый двор! Каждый переулок!» Сердце упало в пятки. «Ищут. Зачем они ищут?» Я прижалась к холодной стене, сливаясь с тенью. Мимо прошел отряд в начищенных до блеска доспехах Гильдии. Лица серьезные, озабоченные. Не злые. Но для меня они были палачами. Вестниками того разочарования, которое вот-вот обрушится на меня, когда меня притащат обратно. «Они не ищут дочь. Они ищут позор семьи Игниус. Чтобы запереть его подальше».

Прохожие становились страшнее. Лица на улицах менялись. Люди начинали вглядываться. Шептаться. Показывать пальцами в мою сторону. «Смотрите, это та самая? Потерявшаяся девочка?» «Похожа… Платье роскошное, хоть и грязное…» «Бедняжка, потерялась…» Я не слышала сочувствия. Я слышала только: «Вот она! Пустышка! Поймайте ее!» Каждое обращение, каждый шаг в мою сторону – это была попытка поймать, схватить, вернуть к позору. Я шарахалась от протянутых рук, выкручивалась, как угорь, бросалась в узкие проходы, под заборы, куда взрослым не пролезть. Мое маленькое тело, такое беспомощное в Зале, стало моим единственным спасением. «Оставьте меня! Я не заслуживаю вашего внимания! Идите своей дорогой!»

Я бежала, пока ноги не стали совсем деревянными, а в горле не пересохло. Город кончился. Началась окраина. Дома стали ниже, беднее, а потом и вовсе появились развалины. И вот он – мой дворец отчаяния. Дом. Вернее, то, что от него осталось. Покосившийся, с провалившейся кое-где крышей, с выбитыми окнами, похожими на черные, слепые глаза. Забор давно сгнил. Пахло плесенью, пылью и тоской. «Идеально для пустышки».

Я протиснулась в дыру, когда-то бывшую дверью. Внутри – мрак, хлам, горы какого-то тряпья и битого кирпича. Полусгнившие половицы жутко скрипели под ногами. Я нашла относительно сухой угол, заваленный обрывками старых обоев. Забилась туда, подальше от окон. Свернулась калачиком, обхватив колени руками. Платье было холодным и липким от пота и грязи. Начало смеркаться. Тени в заброшке удлинялись, становились зловещими. Каждый шорох, каждый скрип дерева заставлял меня вздрагивать и вжиматься в стену сильнее.

Снаружи мир не унимался. Голоса солдат доносились и сюда, с окраины. «Мелоди! Малышка! Где ты?!» Иногда ближе, иногда дальше. Факелы мелькали в окнах соседних домов. Я слышала, как кто-то кричал солдатам: «В старую Кузнецову усадьбу загляните! Там, на выезде, развалюха!» «Нет! Сюда не надо!» Я зажала рот рукой, чтобы не закричать от страха. Затаила дыхание.

«Оставьте меня. Пожалуйста». Мысль была горячей мольбой, обращенной в пустоту заброшки. «Я, видимо, не заслуживаю любви. Никогда не заслуживала». Образы всплывали сами: холодные глаза матери-Вейлстоун. Брезгливые взгляды слуг. Шепот «пустышка» за спиной. «А эти… Далин и Катя… Они просто… обманулись. Подумали, что я… что-то стою. А я – пустое место. Ноль. Ничтожество». Слезы текли беззвучно, оставляя грязные дорожки на щеках. «Они будут счастливы без меня. Сильный дракон… Его имя гремит! Зачем ему дочь, которая не может даже искру магии высечь? Сильная магиня… Она в МОЕМ теле творит чудеса! Зачем ей обуза? Дочь-пустышка им не нужна. Я знаю. Я ПРЕКРАСНО знаю. Вейлстоунам не нужна была. Игниусам – тем более».

В заброшке стало совсем темно. Холод пробирал до костей. Живот снова заурчал, напоминая о единственном пирожке. Страшно. Очень страшно. Каждый шорох казался шагом солдата, каждый скрип – их тяжелыми сапогами на пороге.

«Я посплю», – решила я с отчаянной, детской логикой, вжимаясь в пыльные обои, как будто они могли меня защитить. «Просто посплю. А завтра… завтра придумаю, куда уехать. Подальше. Где никто не знает про Зал Истины. Где я могу быть просто… никем. Ни Мелоди. Ни Катариной. Просто… пустым местом. Так будет лучше для всех».

Я закрыла глаза, пытаясь не слышать далекие, настойчивые крики своего имени, которые все еще висели в холодном ночном воздухе. Крики, которые для меня звучали не как поиски потерянного ребенка, а как предвестники ненависти и отвержения, которые я знала так хорошо. Я предпочла холод заброшки теплу их любви. Потому что была уверена: это тепло вот-вот превратится в лед. А я не переживу этого дважды.

Глава 9: Изумрудные глаза в темноте и тайна за эклеры

Проснулась не от звука. От ощущения. Ледяного, ползучего, как слизняк по позвоночнику. Кто-то смотрел. Из самой густой, непроглядной черноты заброшки. Дыхание перехватило. Сердце – тук-тук-тук! – забилось, как перепуганная птица в клетке из ребер. Я вжалась в пыльные обои глубже, превратившись в дрожащий комочек. Зажмурилась. «Нет-нет-нет, это просто страшный сон...»

Но когда я осмелилась приоткрыть веки – они были там. В темноте. Два изумрудных угля. Неподвижные. Немигающие. Изучающие. Не кошачьи – слишком умные, слишком древние, слишком… знающие. Детская фантазия, разогретая страхом, мгновенно дорисовала картину: огромная клыкастая пасть, когти, вонзающиеся в гнилые доски, чешуйчатая шкура, сливающаяся с мраком. Ужас. Настоящий, парализующий. Он сковал меня, как лед, не давая пошевельнуться, вдохнуть, закричать. Я была мышкой под взглядом совы. Добычей.

И тогда раздался голос. Низкий. Бархатистый.

– Ну... и долго ты собираешься тут прятаться? Катарина Вейлстоун.

Воздух вырвался из легких со свистом. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение. Разум отключился. Ответ вырвался сам, хриплый, чужой, пропитанный страхом и сном:

– К-кто ты?!

В щель провалившейся крыши пробился бледный луч месяца. Он упал на край гнилого настила. Бесшумно, как тень, прыгнул... кот. Большой. Черный, как сама ночь. С теми самыми зелеными глазами. Знакомыми. Тенебрис.

– Как?! – выдохнула я, глаза округлились до невозможного. – Как ты нашел?!

Кот невозмутимо облизал лапу, будто обсуждал погоду.

– Вообще-то, я всегда с тобой, – промурлыкал он, и в его голосе не было ни капли удивления. – Просто ты не всегда замечаешь. И давно уже знаю, кто ты. Настоящая ты. Катарина. Застрявшая в этом маленьком теле.

Я уставилась на него, мозг отчаянно пытался переварить информацию. «Всегда с тобой». «Знаю». Слова бились о стену неверия.

– Откуда?.. – прошептала я, голос дрожал.

Тенебрис фыркнул. Звук был не кошачьим – снисходительным, почти человеческим.

– Ты же знаешь, что я не просто кот. – Его глаза сверкнули в лунном свете. – Твоя мать места себе не находит. Не спит, рыдает. Далин... Далин грозится спалить полгорода дотла. Рыщет сейчас по канавам, как безумный. Его страх... он висит в воздухе. Тяжелый. Горячий.

Я сглотнула комок в горле. Губы предательски задрожали, слезы – предательски теплые – навернулись снова. Не от страха перед котом теперь. От вины. От стыда. От дикого, невыносимого облегчения, что я не одна в этой ледяной, страшной тьме.

– Я ... не знаю, кто я теперь, – вырвалось жалобно, по-детски. Катарина растворилась в смятении Мелоди.

Кот вздохнул – долгим, человеческим вздохом – и устроился поудобнее, свернувшись бархатным клубком.

– Ладно, слушай. Есть мир. Далёкий. Земля. Там люди... без магии. Твоя... нынешняя мать. Катя Бродская. Погибла там. Спасая ведьму. Старую, и очень сильную. – Тенебрис сделал паузу, его зеленые глаза стали глубже. – А та, в благодарность за жертву, спасла ее душу. Переселила в этот мир. Но... – Кот помахал кончиком хвоста. – Расчет был не совсем верен. Катя должна была родиться! Младенцем. Чистым листом. А вместо этого... попала в твое мертвое тело, Катарина. Твое только что покинутое духом тело. И вовремя. Очень вовремя. Никто не заметил подмены. Пульс только затих – и снова забился. Только уже другая душа внутри. – Он помолчал, давая словам осесть. – И, кажется, случилась... привязка. Твоя душа, Катарина... не ушла совсем. Не нашла покоя. Родилась заново. Естественным образом. Здесь. От Кати и Далина. Они твои настоящие родители. Ты – это... отражение. Искупление. Вторая попытка. Называй как хочешь.

Я сидела, окаменев. Миры... Спасение... Переселение душ... Привязка... Рождение заново... Голова кружилась, мир плыл. Я была Катариной. И Мелоди. Одновременно. Плодом жертвы и древней магии.

– Далин знает все про Катю, – продолжил кот, его мурлыканье стало громче, успокаивающим фоном. – С самого начала. Она ему все рассказала. До их свадьбы. Он... принял. Не просто принял – полюбил ее. Искренне. Без памяти. Твою бывшую мать... ту, что тебя... – Тенебрис не договорил, но я поняла. – Казнили. По настоянию Кати. Она добилась правосудия. А твой отец и брат разорены. Бежали, сломя голову, лишь бы сохранить шкуры. Мир Вейлстоунов... рухнул. А теперь твой... твой новый мир, – кот кивнул на меня, – только начинается.

После минутного молчания, тяжелого, как свинцовая плита, я прошептала, в голосе – мольба:

– Не... не рассказывай. Где я. Кто я на самом деле. Им. Пожалуйста. Им не нужна... пустышка. Им не нужна дочь-призрак.

Изумрудные глаза прищурились, стали узкими щелочками.

– Уже поздно, дитя. Я как тебя нашел – сообщил Далину. Мысленно. Он уже в пути сюда. Летит, как бешеный. С бешеным сердцем. Скоро будет.

Отчаяние накрыло меня с новой, сокрушительной силой. Все кончено. Они узнают. Увидят во мне не Мелоди, а неудачницу Катарину. Обманщицу.

– Тогда... не говори им, кто я! – вырвалось у меня, голос сорвался на визг. – Что я... она! Катарина! Пусть... пусть думают, что я просто Мелоди! Испуганная, глупая Мелоди, которая убежала!

Кот замурлыкал, долго и протяжно. Звук вибрировал в тишине заброшки, странно умиротворяя.

– Хм... – промурлыкал он. – За дополнительные эклеры... самые жирные, с двойным кремом и шоколадом... буду хранить твою тайну. Пока сама не захочешь рассказать. Но! – Его голос стал резким, как сталь. – Ты больше не будешь убегать! Никогда. Ни в коем случае. Иначе тайну – выложу на первой же подушке Кати, и никакие эклеры не помогут. Договорились?

Я кивнула, слишком ошеломленная, слишком измотанная, чтобы спорить. Эклеры? Да хоть весь магазин кондитерской! Главное – они идут. Он идет. И пока Тенебрис молчит...

И тут снаружи – грохот. Топот тяжелых сапог, сметающих все на пути. Отчаянный, хриплый, сорванный крик, полный такого ужаса и надежды, что у меня снова перехватило дыхание:

– МЕЛОДИ! ДОЧКА! ОТЗОВИСЬ!

Дверь (вернее, то, что от нее осталось) с треском распахнулась, отлетев от удара могучей ноги. В проеме, залитый серебристым светом луны, стоял Далин. Весь – воплощение бури. Волосы всклокочены, лицо исцарапано ветками, в грязи, плащ разорван в клочья, одна перчатка потеряна. Но его глаза... Его янтарные глаза горели диким огнем – безумием страха, отчаянием и безумной, хрупкой надеждой. Взгляд, как молния, метнулся по темной хижине, на миг задержался на коте, невозмутимо сидящем на настиле, и тут же – нашел меня. Замерзшую, перепачканную, с широко распахнутыми от страха и изумления глазами.

– МЕЛОДИ! – Он не бежал. Он рухнул к настилу. Огромные, сильные руки вырвали меня из гнезда, из обоев и пыли одним движением, прижали к груди так крепко, что кости затрещали, а воздух с хрипом вырвался из легких. Он целовал мои грязные щеки, лоб, макушку, его губы дрожали, бормотание было прерывистым, бессвязным: – Боже... Доченька... Крошка моя... Солнышко... Жива... – Потом он оторвался, держа меня на расстоянии вытянутых рук. Его лицо стало строгим, почти грозным, глаза сверкнули гневом: – Мы с ума чуть не сошли! Мать чуть не умерла от страха! Ты... Ты...! – Но гнев растаял, как дым. Сменился такой мукой, такой немой мольбой и облегчением, что я снова разрыдалась, захлебываясь слезами и соплями. Он снова прижал меня, крепче прежнего, его голос срывался: – Прости... Прости папу... Я не хотел кричать... Не убегай! Никогда! Не смей! Мы тебя любим! Больше жизни! Больше всего на свете! Ты слышишь? ЛЮБИМ!

Я не могла говорить. Ком в горле был огромным, горячим. Но я сделала то, что требовало мое маленькое, измученное сердце: молча обхватила его шею своими ручонками, вцепилась мертвой хваткой, прижалась мокрым, грязным лицом к его груди. Чувствовала бешеный стук его сердца – гулкий, быстрый, живой. Это был ответ. Самый честный. Самый главный.

Он встал, не выпуская меня из объятий, как величайшую драгоценность, которую едва не потерял навсегда. Шагнул к выходу. Шел быстро, мощно, его шаги гулко отдавались в ночной тишине окраины, разгоняя мрак. Я не видела дороги. Только чувствовала: его крепкие руки, тепло его тела, стук его сердца под ухом. Истощение, стресс, слезы – все навалилось разом. Веки стали свинцовыми. Я засыпала. Прямо на ходу. В его объятиях. Впервые за долгие, страшные часы – в абсолютной безопасности. Шелест листьев под его сапогами, мерный гул шагов, знакомый запах корицы, дыма и него... И его шепот. Тихий. Глубокий. Как клятва, произнесенная прямо над моим ухом:

– Люблю тебя... Моя девочка... Моя Мелоди... Доченька. Сильно... Очень-очень сильно... Никто не посмеет тебя обижать... Никто и никогда... Я положу весь мир к твоим ногам... Весь... Только будь с нами... Не уходи... Никогда не уходи...

Я не слышала конца. Сон – глубокий, темный, целительный – уже унес меня. Но последние слова, как теплые камни, упали в самую глубину моей израненной, сомневающейся души. Мир у ног? Мне не нужен весь мир. Мне нужны только эти руки. Этот голос. Этот запах. Этот... ПАПА. И МАМА, которая ждет. И даже этот странный, древний, вымогающий эклеры кот с зелеными глазами. Мой рай, оказалось, не рухнул. Он просто дал трещину, но его стены, его основа – любовь – стояли нерушимо. И я больше не хотела бежать. Никогда. В этих руках было мое место. Мой дом. Мое настоящее. И я – Катарина и Мелоди в одном лице, наконец это поняла.