Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13: Лето самостоятельности и первый взгляд дракона

Девять лет. Девять! Целых девять лет под крылом папы-горы и в теплых волнах мамы-моря. И вот… бунт. Точнее, летний лагерь «Лесная Искорка» для детей магов и драконорожденных. На целых три месяца! Без родительских объятий перед сном, без Катиных пирожков по утрам, без храпа Далина, который, как ни странно, стал привычным белым шумом.

Конечно, попасть в лагерь без магии было не так просто. Требовалось официальное письменное согласие опекуна. И тут пригодилась моя находчивость. Я аккуратно подложила папе лист согласия в его вечный ворох бумаг, когда он был погружен в отчеты о новых артефактах.

– Что подписываю, Буря моя? – пробурчал он, пробегая глазами по строчкам, но явно не вчитываясь.

– Разрешение на участие в школьном мероприятии! – бодро ответила я, стараясь дышать ровно. Он махнул пером:

– Хорошо, Буря. Только без огненных проделок!

Через минуту заветная подпись красовалась на документе, разрешающем мне отправиться в лагерь «Лесная Искорка» на все лето. Совесть, конечно, слегка кольнула, но жажда свободы была сильнее.

Через неделю Далин Игниус, легенда, гроза артефактных бюро, стоял посреди прихожей, глядя на мой аккуратно упакованный чемодан (спасибо, мама!), как на гроб с любимым мечом. В руках у него было то самое подписанное соглашение. Он ткнул в него пальцем, как будто в улику:

– Вот разрешение… я же подписал? Я не отпускаю! В его голосе звучало настоящее драконье упрямство.

Я посмотрела на него снизу вверх, сделав самые большие и честные глаза:

– Ну, папа…

– Ты еще маленькая! – прорычал он, но в его тоне уже появилась трещинка.

– Ну, пап, – тихо, но настойчиво добавила я, – там же все ребята будут… И Крис… И Анна с Элизой…

Он замер, глядя то на меня, то на злополучный листок, то на чемодан. Его могучие плечи вдруг сникли. Он тяжело вздохнул, словно выпуская из себя последний клок дыма сопротивления.

Его лицо было картиной драматического отчаяния.

– Три месяца?! Целых три месяца?! Буря моя… ты же… ты же еще крошка! – он схватил меня, прижал так, что трещали ребра, зарылся лицом в мои волосы. –Кто будет проверять под кроватью привидений? Кто будет защищать тебя от этих… этих лагерных мальчишек?! Я похлопала его по спине:

– Папа, дыши…. Он отстранился, его янтарные глаза были подозрительно влажными.

– Ты вырастешь без меня! Пропущу всё!

Мама пыталась быть стойкой. Улыбалась, проверяла в сотый раз список вещей («Носочки теплые взяла? Солнцезащитное зелье? Запас эклеров для Тенебриса?»), но ее руки дрожали. Она поправляла мне воротник, гладила по голове, и в ее серо-голубых глазах (моих бывших глазах!) читалась тихая паника. «Пиши, солнышко. Часто. Малюсенькими записками через магическую почту. И… будь осторожна. Не лезь на самые высокие деревья, ладно?» Она знала меня слишком хорошо.

Игги, двухлетний комок энергии с уже уверенно светящимися янтарными драконьими глазами, тащил свой маленький, набитый до отказа чемоданчик. Туда втиснулись его любимая плюшевая саламандра, три камушка, ложка и папин носок (видимо, на память). Он ткнул пальцем в мой чемодан, потом в машину за окном:

– Игги! Се! Машина! Поехали!

Пришлось мягко объяснять, что лагерь – только для больших девочек и мальчиков. Его нижняя губа задрожала, глаза начали наливаться золотым светом обиды. Спасла мама, пообещав «специальную миссию по охране дома от крабиков» в мое отсутствие. Он надулся, но чемодан отпустил.

Прощание на площадке перед школой было эпичным. Ревущие матери, отцы, пытающиеся выглядеть суровыми (и не очень успешно), толпа детей с чемоданами. Автобусы были… необычными. Напоминали огромные, пузатые кабачки, только с окошками, дверями и мягкими сиденьями внутри.

Мы подошли к нашему «Кабачку №3», который уже нетерпеливо пыхтел, выпуская струйки дыма, пахнущего мятой и искрами. Крис уже заскочила внутрь, махая мне из окна. Анна и Элиза стояли рядом, терпеливо ожидая, пока я закончу прощание.

Папа замер перед дверью автобуса, как скала. Его огромная рука все еще сжимала мое плечо, словно я была невесомым перышком, которое вот-вот унесет ветер. Его янтарные глаза, влажные и огромные, не отрывались от моего лица.

– Буря моя… моя крошка… – его голос звучал глухо, почти приглушенно шумом толпы и урчанием двигателей. Он снова притянул меня, обнял так крепко, что кости затрещали, но на этот раз я не жаловалась. Его щека, шершавая от едва заметных чешуек, прижалась к моей. – Пиши. Каждый день. Хоть слово. И… береги себя. Как же я буду без тебя? – В его тоне звучала такая щемящая тоска, что у меня в горле встал комок.

Мама стояла рядом, стараясь улыбаться, но ее руки не знали покоя. Она то поправляла воротник моей рубашки, то гладила по волосам, то снова застегивала уже застегнутую молнию на рюкзаке.

– Солнышко, не забудь зелье от комаров на ночь, оно в синем флаконе. И шерстяные носки, если похолодает, они в нижнем отделе… – ее голос дрожал, а серо-голубые глаза блестели от непролитых слез. Она поймала мой взгляд, и маска стойкости на мгновение спала.

– Просто… если захочешь домой, сообщи нам, ладно? – прошептала она, снова обняв меня, но уже мягко, впитывая мой запах, как губка. Ее объятия пахли домашней выпечкой и безопасностью.

– Ну па-а-ап! – я слегка потянулась к ступенькам автобуса, чувствуя, как его хватка наконец ослабевает, но не отпускает окончательно. – Все будет хорошо! Обещаю! – Я постаралась вложить в слова всю свою уверенность.

Папа тяжело вздохнул, его грудь вздыбилась. Он посмотрел на маму, ища поддержки, но она лишь сжала губы и кивнула, прижимаясь к его боку. Его пальцы разжались с видимым усилием.

– Я буду очень скучать. – Он отступил на шаг, освобождая путь. На его ресницах дрожали крошечные золотые искорки – драконьи слезы.

Мама быстро поцеловала меня в лоб, ее губы были холодными.

– Пиши! – это было ее последнее напутствие, вырвавшееся шепотом, прежде чем она отошла к папе, который тут же обнял ее за плечи, словно ища опоры.

– Поехали, Мелл! – позвала Анна из двери автобуса.

Я вскочила на ступеньку, обернулась еще раз. Они стояли плечом к плечу: мой папа-гора, вдруг показавшийся чуть меньше, и моя мама-море, пытающаяся сдержать волны тревоги. Я помахала им изо всех сил, улыбаясь, стараясь, чтобы улыбка была солнечной и беспечной.

Дверь с шипением закрылась. Я прильнула к окошку. Они стояли на том же месте. Папа поднял руку в прощальном жесте, мама прижала ладонь к губам, а потом прижалась лицом к его плечу. Автобус взревел (или заурчал?) двигателем и плавно тронулся. Фигуры родителей стали уменьшаться, растворяясь в толпе других машущих рук и улыбающихся, но влажных лиц.

Лагерь «Лесная Искорка» оказался сказкой. Пряничные домики, утопающие в зелени, чистый воздух, пахнущий хвоей и магией, прозрачное озеро с русалочьими смешинками, доносящимися по утрам. И благодаря Анне, которая моментально «договорилась» (читай: пригрозила поджечь домик вожатого) с распределением, мы – я, Крис, Анна и Элиза – заняли лучший домик. Четыре кровати, вид на озеро, свой душ и… отдельный туалет! Роскошь после садиковских и школьных будней.

Однажды вечером, уютно устроившись в домике после отбоя, Анна вытащила из-под подушки стопку карт.

– Девчонки, время главного лагерного ритуала! Гадаем на суженых! – объявила она с важным видом. Крис засмеялась, но глаза ее загорелись любопытством. Элиза лишь приподняла бровь, но не стала протестовать. Карты были самодельные, яркие, с изображениями разных магических существ и стихий.

Анне выпал гордый, пышущий жаром огненный маг с вьющимися, как пламя, волосами.

– Ого! Мой тип! – заявила Анна, подмигнув. –Будет с кем устраивать салюты!

Элизе достался спокойный и мудрый дракон Земли, его каменная чешуя сливалась с горными склонами.

– Сила и стабильность. Неплохо, – кивнула Элиза, явно одобряя выбор судьбы.

Крис карты показали ледяного мага – элегантного юношу с пронзительно-холодными, но добрыми глазами и инеем на одежде.

– Он... красивый, – прошептала Крис, слегка покраснев. – И не такой холодный, как кажется! – подбодрила ее Анна.

Мне же выпал стремительный, окутанный молниями дракон грома. Его фиолетовые глаза сверкали, как в грозу.

– Ух ты! Громовержец! – засвистела Анна. Я лишь смущенно улыбнулась, глядя на карту. Дракон Грома... Звучало мощно и немного пугающе.

Три месяца хаоса и свободы:

Время летело, как огненный шар Анны. Мероприятия мелькали:

Магический футбол: где мяч летал сам, а мы пытались его направлять заклинаниями (у меня, конечно, же не вышло) или просто ловить (у меня получилось… лицом). Анна забила гол, подпалив мяч – он влетел в ворота, оставляя дымный след.

Поход за травой сновидений: превратился в блуждание по лесу, потому что Элиза «чуть-чуть» ошиблась с картой. Нашли гигантский гриб, который чихал разноцветными спорами. Мы вернулись в лагерь, покрытые радужной пылью, без травы, но с кучей смеха.

Ночь ужасов у костра: вожатый рассказывал страшилки про Лесного Пожирателя. Мы с Крис дрожали. Анна зевала. Элиза спокойно комментировала:

– У нашего клана Пожиратель – это дядя Грок. Он просто очень громко ест. – Нагнетание атмосферы было убито наповал.

Хулиганство продолжается:

Мы перекрасили волосы строгому вожатому Станиславу в нежно-розовый цвет (спасибо, Анна, за незаметное зелье в шампунь!). Он три дня ходил как фламинго, пока зелье не выдохлось. Реакция была эпичной.

Подменили сахар в огромной сахарнице для всего лагеря на соль… но не простую, а «искрящуюся» (опять Анна!). Утренняя каша у всего лагеря искрилась и щипала язык. Хаос был прекрасен.

Устроили «нашествие призраков» в домик мальчишек, навесив на левитирующие палочки (украденные у младшей группы) белые простыни и записав жуткий вой (Элиза отлично рычала). Результат – три бессонные ночи у «врага» и гордость за операцию «Белый Шум».

И, конечно, конкурс «Самое высокое дерево». Я, используя навыки лазанья, выработанные в «Лучике» и дома (чтобы достать спрятанные эклеры от Тенебриса), забралась выше всех. Победила! Анна попыталась поджечь мою «конкурентку», но ее вовремя остановили.

Прощальный вечер: танцы и драконьи глаза:

Последний вечер. Танцы на большой поляне под звездами и музыку, которую создавали сами маги-вожатые – светящиеся сферы, издающие мелодичные звуки при движении. Мы с девчонками оторвались по полной: смеялись, кружились, пели во все горло. Анна пыталась танцевать брейк, Элиза двигалась с грацией хищницы, Крис просто сияла – свободная и счастливая.

И вот… медленная мелодия. Свет притушили. Пары потянулись на площадку. Я стояла в сторонке, ловя дыхание, глядя на звезды. И вдруг передо мной возник Он.

Высокий, старше, лет 12-13. Драконорожденный – это было видно по едва заметным золотистым чешуйкам на скулах и висках и по глазам. Огромным, ярко-янтарным, с вертикальными зрачками, как у папы в гневе… только сейчас в них горел мягкий, теплый свет. Темные, чуть вьющиеся волосы падали на лоб. Улыбка – чуть смущенная, но обаятельная.

– Привет. Танцуешь? – Голос был низковатым для его возраста, спокойным.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Катарина Вейлстоун, знавшая все придворные па, и Мелоди Игниус, делавшая первые шаги в «Лучике», слились в один комок нервов. Он осторожно взял мою руку, положил другую на талию (легко, почти невесомо). И мы закружились.

Мир сузился до поляны, звезд, музыки и его глаз. Я забыла про Анну, которая показывала мне рожки, про Элизу с ее понимающей улыбкой, про Крис. Были только его руки, уверенно ведущие, его запах – теплый, как солнце на камнях, с нотками чего-то древесного, и эти янтарные глубины, в которые хотелось смотреть вечно. В груди что-то вспыхнуло. Теплое, щемящее, незнакомое и… прекрасное. Легкое головокружение, не от кружения, а от этого взгляда. Любовь? Первая, наивная, ослепительная. Казалось, время остановилось.

Танец кончился слишком быстро. Он поклонился, по-старинному галантно:

– Спасибо. Это было… волшебно.

Улыбнулся еще раз, его глаза сверкнули. И растворился в толпе, прежде чем я опомнилась.

Утро было туманным, как мои мысли. Я собирала чемодан на автобус, но мысли были далеко. На губах – блуждающая улыбка. В душе – кавардак восторга и тоски по тому мигу у костра под звездами.

«Мой Дракон…» – думала я. Анна подмигивала, Элиза понимающе кивала, Крис тихонько вздыхала – ей тоже кто-то приглянулся.

Мы сели в наш «Кабачок №3». Двигатель заурчал, готовый к пути. Я прилипла к окошку, безнадежно вглядываясь в прощающихся ребят, ищу знакомые янтарные глаза и темные волосы.

И тут меня осенило. Имя. Я не спросила его имя! Ни в танце, ни после! Как?! Как я могла быть такой дурой?!

– Нет! – чуть не вскрикнула я. – Мой дракон… а я не знаю, как его зовут!

Автобус тронулся. «Лесная Искорка» поплыла за окном, унося с собой запах хвои, смех друзей, память о розовом вожатом и… тайну янтарных глаз. Три месяца самостоятельности, веселья и хулиганства закончились. Я везла домой чемодан грязного белья, кучу впечатлений, крепкую дружбу, легкие солнечные ожоги и… первую, жгучую, безымянную любовь. И предвкушение. Ведь лагерь будет в следующем году. А значит, шанс узнать его имя еще есть. Мой таинственный дракон из летнего танца.

Глава 14: Год разбитых крыльев и упрямого солнца

Десять лет. Юбилей. Круглая дата для всех этих взрослеющих детей. А для меня этот год начался не с праздника, а с тоски. Острой, гнетущей, как заноза под ногтем. Тоски по янтарным глазам, по той теплой руке на моей талии, по волшебству одного-единственного медленного танца под звездами «Лесной Искорки». Все остальное казалось бледным, ненужным.

Весь год я прожила в ожидании. От каникул до каникул, мыслями уже в лагере. Я писала туда. Не своим обычным почерком, а аккуратным, чуть дрожащим почерком Катарины Вейлстоун – когда нужно быть безупречной. Вежливые письма: «Здравствуйте! Не могли бы вы сообщить, будет ли в этом году в лагере дракон по имени…». Проблема была в том, что имени я не знала. Мои описания («Высокий, темные волосы, янтарные глаза, чешуйки на скулах…») возвращались с вежливыми, но ледяными отписками: «Информация о других участниках конфиденциальна. Списки формируются перед заездом». Разочарование. Каждый раз. Как пинок под дых. Казалось, земля уходит из-под ног.

И вот – заезд. «Кабачок №3» снова урчал на площадке. Мое сердце колотилось, как пойманная птица. Я влетела на территорию, глаза метались по толпе, выискивая каждое темноволосое, высокое мальчишеское лицо. Его не было. Жгучее разочарование ударило с новой силой, перерастая в гнев. Горячий, едкий, направленный на весь мир и на себя саму больше всего. А на следующее утро... горло сковало ледяным першением, голова раскалывалась, мир поплыл. Какой-то мерзкий летний вирус свалил меня с ног. Словно мое тело решило: раз сердце разбито, давай добьем и все остальное.

Мама забрала меня домой мгновенно, как только лагерный врач позвонил. Я, вся горячая и ватная, уткнулась носом в ее плечо, ненавидя свою слабость, но невольно впитывая этот родной, успокаивающий запах. Дома меня ждал настоящий цирк заботы, где главным клоуном был, конечно же, папа.

Папа Далин превратился в ходячее воплощение драконьей тревоги. Он носился по дому, как угорелый:

Гора пледов: «Буре холодно? Надо утеплить!» – и на меня летел очередной шерстяной монстр. «Пап... душно...» – хрипела я, задыхаясь под тремя слоями шерсти. «Ага, значит, работает! Грипп боится тепла!» – радостно парировал он, водружая четвертый. Я чувствовала себя мумией.

Экзотические Лекарства: «Драконий Эликсир Силы! Сто лет выдержки в пещерах Игнис! Одну каплю – и ты как огурчик!» – он тыкал мне под нос склянку с чем-то дымящимся и цвета расплавленного камня. Мама ловко перехватывала ее: «Далин, дорогой, это для взрослых драконов после праздника Солнцестояния, и ты это знаешь. Давай лучше чай с малиной?» Он только виновато хлопал ресницами.

Воздушные цирковые номера: чтобы меня развеселить, он пытался жонглировать апельсинами... и уронил их все мне на кровать. Пытался показать фокус с платком... и так запутался в собственном рукаве, что маме пришлось его «спасать». «Буря, прости! Папа-дракон сегодня немного... неуклюжий дракон!» – бормотал он, потирая шишку от упавшего апельсина. Сквозь жар и тоску я еле сдерживала смех.

Ночные дежурства: он сидел у моей кровати глубокой ночью, бормоча угрозы в адрес «гадких микробов, посмевших тронуть его солнышко» и клянясь «выжечь их всех огненным дыханием, если температура не спадет к утру». Его громкое драконье сопение будило меня, но было... ужасно знакомым и почему-то успокаивающим. Рядом с его безумной заботой моя тоска казалась меньше.

Мама-терапевт была моим тихим островком. Терпеливо поила чаем, меняла прохладные компрессы, читала сказки тем самым убаюкивающим голосом, который усыплял когда-то меня маленькую. Когда я, измученная жаром и обидой, спросила хрипло: «Мама... а бывает, что ждешь... а он не приходит? И это... навсегда?», она крепко обняла меня: «Бывает, солнышко моё. Первая рана сердца... она самая глубокая. Кажется, что свет погас навсегда. Но это не так. Он просто прячется. Чтобы потом засиять снова». И в ее глазах я увидела отголоски чужой, давней боли. Не маминой, а Кати Бродской. Той девушки из прошлого. Это понимание было горьким, но... странно облегчающим. Я была не одна такая.

Игги-защитник: мой трехлетний братишка Игги воспринял мою болезнь как Вызов Рыцарю. Облачившись в картонную коробку (доспехи!), вооружившись деревянной ложкой (меч!) и картонным рулоном от полотенец (труба! волшебный посох!), он встал на пост у моей двери.

«Не бойся, Мело! Я засисю!» – он важно трубил в свою «трубу», когда мама приносила тарелку с супом, как будто это был дракон, несущий сокровище (или яд?).

«Миклобы, вон! Сил Игги Великий вас плогонит!» – он грозно размахивал ложкой перед воображаемыми врагами под кроватью и за шторами.

Однажды он притащил мне свой самый ценный «артефакт» – половинку бутерброда с вареньем, бережно завернутую в салфетку. «Чтобы сильнее была! Лыцалская еда!» Его серьезные карие глаза и липкие от варенья щеки заставили меня впервые за дни болезни слабо улыбнуться. Его безусловная, искренняя забота была как крошечный лучик солнца, пробившийся сквозь мою мрачную тучу.

Выздоровев, я собралась обратно в лагерь. Вот тут и началось настоящее представление. Папа Далин устроил истерику.

«Нет! Ни за что! Ты только отошла! Там опять эти вирусы, сквозняки, холодное озеро! Пусть лучше мумией будешь! В саркофаге из пледов! Без микробов!» – он метался по комнате, пытаясь спрятать мой полупустой чемодан то на шкаф, то за диван. «Далин, мой дорогой, – мама ловила его за руку, голос спокойный, но не терпящий возражений, – она здорова. Врач подтвердил. Лагерь ее ждет. Подруги ждут. Она должна вернуться». «Но... но она же моё солнышко! Там опасно!» – бубнил он, но уже менее уверенно, позволяя маме вытащить чемодан из-под дивана. «Она наше солнышко, – поправила мама, гладя его по плечу, – а солнцу нужен простор, чтобы светить. Отпусти ее». Он только фыркнул дымком, но сдался. Хотя весь вечер ходил хмурый и ворчал что-то про «неблагодарных дочерей и жен» и «коварных вожатых, которые не умеют следить за детьми».

А моя тоска уже сменилась яростью. Гнев на себя («Дура! Поверила в сказку!») и на него («Трус! Сбежал!») искал выхода. Нашел его в бунте. Бунте против всего, что напоминало о той наивной, влюбленной девчонке у костра.

Одежда: мама положила новое платье – воздушное, нежно-сиреневое, красивое. Я посмотрела на него, как на врага. Швырнула его на самое дно чемодана, подальше от глаз. «Не буду носить!» – заявила я подругам, когда приехала. На смену пришли практичные шорты, удобные штаны, темные футболки. Никаких бантов, рюшей, пастельных тонов. И особенно – никакого розового! Цвета глупых девичьих фантазий, которые меня так подвели.

Занятия: я демонстративно игнорировала кружок «Магического рукоделия» (плевать мне на светящиеся вышивки! Все равно магии нет у меня) и «Гадания на звездной пыли». «Глупости! – фыркала я, когда Крис робко предложила пойти. – Выдумки для малышей». Вместо этого я рвалась туда, где можно было тратить физическую энергию, кричать, соревноваться, чувствовать себя сильной.

Настроение: романтичные вздохи подруг вызывали у меня раздражение. Разговоры о симпатиях – презрительное пожатие плеч. Я строила из себя циника, закаленного жизнью (в 10 лет, да!). Анна была в восторге от такой «новой» меня – дерзкой, неуправляемой. Крис растерялась и немного побаивалась. Элиза… Элиза просто смотрела своими спокойными, мудрыми драконьими глазами и молчала. И от этого молчания почему-то не было дискомфорта.

Вся моя энергия, весь накопленный за год гнев и разочарование ушли в действие. Я искала вызовы, где можно было доказать себе и миру, что я – не хрупкая фарфоровая куколка, ждущая принца.

Покорение скалы Грома: самая высокая, самая сложная, почти отвесная скала с ледяными выступами на вершине. Многие старшие ребята побаивались. Я пошла первой в своем отряде. Каждый зацеп, каждый рывок вверх был битвой. Камни сыпались из-под ног, руки сводило, дыхание сбивалось. А в голове, как проклятие, крутилось: «Дура!.. Трус!..» И вот вершина. Ветер рвал волосы, обжигал щеки. Внизу – крошечные домики лагеря, озеро, фигурки людей. Я вдохнула полной грудью и КРИКНУЛА. Крикнула так, как никогда не кричала. Вопль, полный гнева, обиды, разочарования, улетал в ветер, уносился над лесом. Эхо подхватило его, разнесло, растворило. Наверху стало… тише. Пусто, но спокойнее. Как будто часть боли унес ветер.

«Война красок» вместо танцев: когда объявили о традиционном прощальном вечере с танцами, я скривила губы. Но Анна уже шептала что-то на ухо вожатому. И вместо медленных мелодий на поляне развернулся грандиозный магический пейнтбол. «Война красок»! Зелья в специальных шариках, взрывающиеся яркими, смываемыми, но очень заметными пятнами. Я стала капитаном одной из команд! Я носилась по полю, разрабатывая тактику, орала указания, метко палила в «противников». Моя команда победила. Я была вся перемазана в синий и зеленый, волосы слиплись от какого-то липкого розового зелья (ирония судьбы!), но на лице сияла улыбка настоящего, боевого азарта. Это был мой триумф. Триумф действия, драйва, силы – над томным ожиданием и разбитым сердцем.

Девчонки видели. Видели мою боль, спрятанную за броней цинизма и агрессии. И каждая поддержала по-своему.

Анна и ритуал огня: накануне отъезда Анна затащила всех к тайному костру у озера. «Ритуал!» – объявила она торжественно. Достала маленькую, нежно-голубую стеклянную бусинку – точь-в-точь как те, что светились в моих волосах в тот вечер. «Бросай! – приказала Анна. – Бросай свою тоску в огонь! Пусть сгорит!». Я сжала бусинку в кулаке, глядя на пламя. Вспомнила янтарные глаза, тепло рук… Сжала губы и швырнула бусинку в самый центр костра. Маленькое плюх – и она исчезла в огне. «Сгорела!» – торжествующе крикнула Анна. И стало легче. Немного. Как будто пепел той бусинки унес часть тяжести.

Крис и общая боль: позже, когда мы лежали в домике, Крис тихо сказала: «У меня тоже… был один. В прошлом году. Из старшего отряда. Думала, он… Но он даже имени не спросил. Просто улыбался. А потом уехал». Ее голос дрожал. Я повернулась к ней в темноте. Впервые за год я почувствовала не раздражение, а жгучее понимание. Мы были в одной лодке. Лодке разбитых надежд и глупых ожиданий. Я молча протянула руку. Крис взяла ее. Так и заснули, держась за руки, – два солдата, пережившие одну и ту же маленькую войну.

Элиза: тихая гавань: Элиза никогда не лезла с расспросами. Не пыталась развеселить насильно. Она просто была рядом. Сидела рядом на скале после восхождения, когда я отходила от своего крика. Шла со мной плечом к плечу на «Войне красок», прикрывая спину. Ее спокойное, уверенное присутствие было как скала – надежная опора в моем бушующем море эмоций. Иногда молчание – лучшая поддержка.

Последний вечер в лагере. Я снова стою на вершине Скалы Грома. Внизу горит прощальный костер, слышны смех и веселая плясовая музыка. Анна и Крис машут мне от подножия, крича что-то неразборчивое. Элиза стоит чуть поодаль, ее спокойная улыбка видна даже отсюда. Закат заливает небо багрянцем и золотом.

Грусть еще живет где-то глубоко внутри. Тень от разбитых крыльев еще лежит на душе. Но гнев утих. Выкричанный в ветер, истоптанный на скале, сожженный в костре с бусинкой. Выплаканный в мамины плечи, высмеянный папиной неуклюжестью, защищенный картонным мечом Игги.

Я смотрю на огромное, уходящее солнце. На его упрямый свет, который все равно пробивается сквозь облака. Вспоминаю мамины слова. О свете, который прячется, но не гаснет.

«Ладно, Дракон», – думаю я, и в этих мыслях уже нет ни ярости, ни презрения. Есть усталое принятие и даже капелька... странной благодарности за этот жестокий урок. «Ты выбрал исчезнуть. Не нашелся. Не приехал. Сбежал. Твой выбор».

Я глубоко вдыхаю воздух, пахнущий хвоей, озером и свободой. Поворачиваюсь спиной к закату и смотрю вниз, на своих подруг, на огоньки лагеря, на свое настоящее. Вспоминаю папины смешные пледы и его отчаянные попытки меня удержать, мамин тихий голос, читающий сказку, и Игги в его коробке-доспехах. Их безумную, неуклюжую, всепоглощающую любовь.

«А я... я выберу светить. Для них. Для себя. Несмотря ни на что».

И это не просто мысль. Это решение. Твердое, как камень под моими ногами. Я поднимаю руку, машу Анне, Крис и Элизе внизу. И улыбаюсь. Настоящей улыбкой. Не натянутой, не защитной. Улыбкой Мелоди Игниус, которая прошла через разочарование, выплеснула гнев, ощутила крепкую дружбу и безумную, до абсурда доходящую, но самую надежную в мире любовь своей семьи. Улыбкой, которая обещает: мой свет никуда не денется. Даже если для этого иногда нужно залезть на самую высокую скалу и прокричаться в ветер. Или пережить папин «Драконий Эликсир Силы». Или... в спешке сборов, когда папа в последний раз ворчал, чтобы я ничего не забыла, оставить на дне чемодана в лагере то самое сиреневое платье. Случайно? Или намеренно? Не знаю. Но оставила. Как символ той девочки, которой я больше не хотела быть. Пусть остается здесь, с разбитыми крыльями этого лета. Мне оно больше не нужно. У меня есть шорты, скалы и упрямое солнце внутри.