Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Перед рассветом третьей ночи, когда уже пора было уходить, в воздухе повисла странная, горькая сладость. Повинуясь порыву, я легонько коснулась его руки, сжатой кандалом.

– До завтра, – прошептала я.

Он медленно, с невероятным усилием, будто цепи стали вдвое тяжелее, перевернул ладонь. Его пальцы дрогнули и слабо сомкнулись вокруг моих, не в силах сжать их по-настоящему. Это был не жест силы, а жест бесконечной нежности, словно он боялся раздавить хрупкую бабочку моего пальца в своей ладони. Его прикосновение было обжигающе теплым и до боли хрупким.

– Конечно, – сказал он тихо, и его голос звучал как последний луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.

Я восприняла это как обещание. Как надежду. Он ждет нашей встречи. И я буду ждать.

И в его глазах я увидела бездонную, неизбывную грусть – такая грусть бывает у тех, кто смотрит на что-то прекрасное в последний раз. Мне показалось, будто он прощается. Но это же невозможно? Мы увидимся завтра, в четвертую ночь. Это просто усталость, боль, тяжесть цепей...

Глава 40: Последний луч и крик души

Я вернулась в свою комнату на рассвете с сердцем, полным сладкой горечи и тревожного предчувствия. Его прощальный взгляд, полный неизбывной грусти, жёг мне душу. «Это просто усталость, – убеждала я себя, срывая с себя платье. – Просто цепи и боль. Завтра всё будет иначе». Я верила в это. Я должна была верить.

Меня вырубило как подкошенную. Я провалилась в беспокойный, обрывистый сон, где смех переплетался с лязгом цепей, а тёплое прикосновение пальцев сменялось ледяным дыханием пустоты.

Меня разбудили шаги служанки, принёсшей воду для умывания и свежее платье. Всего пара часов забытья – и снова в бой. Я двигалась как автомат, отдаваясь в руки девушки, которая молча и безучастно делала свою работу. Мысли путались, сердце ныло, но я заставляла себя дышать глубже. «Всё хорошо. Сегодня будет четвертая ночь. Я снова увижу его».

В столовой император уже ждал. И он был… весел. На его лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Он шутил о погоде, о новом сорте винограда, о глупости придворных поэтов. Его учтивость сегодня не резала, а скорее пугала своей неестественностью. Он был похож на кота, играющего с мышью, прежде чем перегрызть ей горло.

– Вы сегодня особенно прекрасны, мадемуазель Игнис, – заметил он, отпивая из хрустального бокала. – Видимо, ночные прогулки по прохладным коридорам идут вам на пользу. Освежают.

Ледяная струя страха пробежала по моей спине. Он знал. Он всегда знал.

Завтрак подошёл к концу. Император откинулся на спинку стула, и его взгляд внезапно стал острым, цепким.

– Ну что ж, приближается час утреннего правосудия, – произнёс он со сладковатой интонацией. – Сегодня зрелище будет особенным. Публичным. На центральной площади. Уж слишком опасен этот преступник, чтобы его казнь осталась в стенах дворца. Народ должен видеть, как империя карает своих врагов.

Он поднялся, и мне пришлось последовать за ним. Мои ноги стали ватными.

– И да, мадемуазель, – он обернулся на пороге, и его глаза сверкнули холодным торжеством. – Успели попрощаться? Я заметил, вы мило беседовали с ним все эти дни. Не стал вам мешать. Его последние дни… он побыл счастливым.

У меня перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами. Он не просто знал. Он позволял это. Он наблюдал. И теперь… теперь он вел меня на казнь. На его казнь.

– Я… я не пойду, – выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– О, нет. Вы обязаны, – его голос стал стальным. – Как моя гостья. Это важный государственный момент. Пойдёмте.

Путь до площади показался бесконечным кошмаром. Солнце слепило, крики толпы нарастали, сливаясь в оглушительный, ненавистный гул. Император, улыбаясь, вёл меня под руку, как на праздник, к возвышению, с которого открывался вид на эшафот, застланный чёрным бархатом, где уже стоял шар. Энергия небытия.

Он усадил меня рядом с собой в приготовленное кресло. Прямо напротив зловещего шара.

– Устраивайтесь поудобнее, – прошептал он. – Представление начинается.

Я пыталась дышать, но воздух не шёл в лёгкие. Всё во мне кричало, рвалось наружу. Я молилась, чтобы это был кто-то другой. Кто угодно.

Заскрипели массивные двери у подножия эшафота. Из тёмной пристройки вышли стражи. И между ними… Он.

Его вывели. Он шёл медленно, волоча невыносимо тяжелые цепи, сковавшие руки и ноги. Каждый шаг давался ему мукой. Но он не сгибался. Его спина была прямой, как клинок. Голова – гордо поднята. И его глаза сразу устремились к возвышению, к креслам, и мгновенно нашли мои.

В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший рёв толпы. Я видела, как шевелятся губы императора, но не слышала ни слова. Видела, как стражи толкают его в спину, но не ощущала больше боли – лишь ледяное, всепоглощающее онемение. Весь мир сузился до двух точек: его измученного, но непокорённого лица и чёрной, мерцающей глыбы кристалла, что жаждала его жизни.

Он увидел моё лицо – искажённое ужасом, безнадежностью, слезами, которые я уже не могла сдержать. Они текли по щекам, не встречая препятствий. И тогда… он улыбнулся. Тепло, нежно, как вчера ночью, когда я рассказывала ему глупости. В его глазах была бездонная грусть, прощание… но не страх. Ни капли страха. И он… подмигнул. Легко, почти по-мальчишески. «Всё хорошо. Держись».

Он остановился у лестницы, ведущей на эшафот, его взгляд всё так же был прикован ко мне, когда он сказал громко и чётко:

– Ты обещал, Эон. Обещал отпустить её после моей казни. Слово императора должно быть нерушимо.

Император медленно поднялся со своего трона. На его лице читалось искреннее, почти детское раздражение, что его принуждают к формальности.

– Не учи меня держать слово, – отрезал он, и его голос, холодный и ясный, прокатился над площадью. – Мое слово – закон. После того как свершится правосудие, она будет под конвоем доставлена к южным границам и передана своим родителям. Я выполню своё обещание. Хотя мне, признаться, и не хочется.

Он не лгал. Это было видно по его раздражению. Он действительно намеревался меня отпустить – возможно, только затем, чтобы тут же найти повод снова поймать, но прямо сейчас его слово было нерушимо. Пленник увидел это, кивнул, и его плечи расслабились на миг. Его последнее дело было сделано. Он мог быть спокоен.

Император спустился с возвышения и торжественной походкой направился к черному кристаллу. Он выдержал театральную паузу, прежде чем извлечь из складок мантии свернутый свиток с императорской печатью.

– Слушать приказ! – его голос гремел, заглушая шепот толпы. – «Силою данной мне верховной власти, я, Эон Кадмон, Император Солнечной Империи, признаю узника виновным в государственной измене, подстрекательстве к мятежу и посягательстве на трон. Приговор – смерть. Да свершится правосудие немедленно и публично. Приговор привожу в исполнение собственной рукой».

Он бросил свиток к ногам палача и повернулся к пленнику. Его рука, длинная, сильная, поднялась. Не для меча. Не для посоха. Она легла ему на спину. Ладонью. Как жест «старого друга», подводящего к чему-то важному. Эон улыбался. Его глаза сияли чистой, нечеловеческой жестокостью и предвкушением. Он наслаждался моментом. Наслаждался моим отчаянием. Наслаждался своей силой.

Нежный толчок. Не грубый пинок, а именно толчок, полный презрительного снисхождения, подтолкнул пленника к кристаллу.

И этого было достаточно.

Я не думала. Не рассчитывала. Во мне не было плана. Была только вселенская, немыслимая боль, разрывающая душу на части. И магия. Чистейшая энергия, что ждала своего часа, но была вынуждена тлеть под спудом. Она сжалась внутри в тугую, раскалённую пружину, рвущуюся наружу.

Я просто открыла рот и вложила в крик всю свою ярость, всё своё отчаяние, всю свою любовь. И этот крик стал тем самым спусковым крючком.

Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Тонкий браслет на моём запястье – изящный «подарок» папы, который я всегда носила и который был не украшением, а сдерживающим артефактом – лопнул. Его фрагменты, холодные и безжизненные, отлетели в стороны.

И тут же мир дрогнул.

Энергетическая волна рванула наружу, вобрав в себя всю накопленную, нерастраченную мощь, которую браслет сдерживал все эти долгие месяцы.

– НЕТ!!!

Мир не взорвался светом или тьмой. Он дрогнул.

Глава 41: Рев семейной ярости и рука спасения

Мир дрогнул ослепительной белизной. Это был не просто свет – это было чистое, ничем не разбавленное «НЕТ», материализовавшееся в ударную волну энергии, сметающую все на своем пути. И в этой оглушительной, абсолютной тишине, что последовала за моим криком, я услышала это.

Тишина длилась всего долю секунды, а потом на площадь обрушился настоящий ад из звуков. Грохот ломающегося камня был похож на хруст тысяч яичных скорлупок, перебиваемый металлическим визгом рвущейся арматуры и дикими, животными криками ужаса толпы. И сквозь этот адский гам прорвался другой звук.

Рев.

Дикий, первобытный, наполненный такой яростью и болью, что камни под ногами задрожали. Это был не просто звук, а физическое давление на барабанные перепонки, заставляющее сжиматься сердце. Рев дракона. Моего отца.

Я подняла голову, еще ослепленная собственным мощным выбросом. Небо над площадью, еще секунду назад затянутое белой пеленой, теперь рвали на клочки могучие крылья. Далин Игнис, в своей самой грозной ипостаси, врывался в реальность, словно разрывая ее. Бронзово-золотистая чешуя отливала гневным багрянцем, глаза пылали янтарным гневом. И на его спине, цепко держась за гребни, стояла моя мама.

Ее платья не было видно – ее окутывали живые стихии. В одной руке сгущался вихрь из льда и воды, в другой – клубился шар чистого пламени с раскатами фиолетовых молний. Ее лицо, обычно столь спокойное и умиротворенное, было искажено холодной, абсолютной яростью. Руки уже были сложены для заклинания, губы шептали слова мощи, древние и страшные. От её фигуры тянуло странными, противоречивыми запахами: свежестью грозового ветра, солёной морской пеной и леденящей чистотой высокогорных снегов.

А за спиной отца... небо потемнело. Но не от туч – от множества крыльев. Десятки, сотни крылатых туш всех мастей и размеров. Грохот их крыльев сливался в сплошной, оглушительный гул, подобный приближающейся грозе. И во главе этого грозного воинства – исполинский дракон холода, чья чешуя сверкала, как полированный алмаз. Император Северных земель Улук Веледор. Его прибытие было не спасением – оно было объявлением войны.

Но Эон Кадмон, казалось, не видел этого апокалиптического зрелища. Время для него текло иначе. В замедленном, растянутом мире, который я создала своим криком, он двигался с упрямой, адской целеустремленностью. Его рука все еще лежала на спине пленника – она толкала его. К черному шару, от которого медленно уносило стражей.

Я видела все с ужасающей четкостью: мушку, медленно пролетающую над его головой, капли пота на виске Эона, полные концентрации, широко открытые, полные любви глаза моего пленника, устремленные на меня.

Нет. НЕТ!

Это был не управляемый выброс, как в первый раз. Моя кожа запылала, по каждому нерву пробежали миллионы игл. Казалось, я сама вот-вот разорвусь на части. Дальше был хаотичный, слепой, всесокрушающий взрыв. Волна силы, видимая как искажение воздуха, рванулась от меня во все стороны еще раз. Она не жалела ничего.

Стены замка, вековые, неприступные, не рухнули – они осыпались, превратившись в мелкую пыль, взметнувшуюся к небу. Мраморные плиты площади вздыбились и полетели, как сухие листья. Людей, солдат, стражников – всех смело и отшвырнуло, как щепки в урагане.

Воздух, секунду назад наполненный запахом пыли и пота, теперь горчил едкой гарью, сладковатым, тошнотворным запахом озона и едва уловимым, но оттого еще более жутким медным душком крови.

Звуковая мозаика была оглушающей: помимо грохота и криков, сквозь общий гам пробивался чей-то прерывистый плач, приглушенные стоны под завалами, влажный лязг оружия и оглушительный треск очередной башни, медленно клонящейся к земле.

Черный шар, эта мерзкая машина смерти, сорвался с места и, отлетев кувыркаясь, полетел прямиком в толпу придворных, которые в панике бросились врассыпную, уворачиваясь и от него, и от слепых, бешеных потоков моей энергии.

Шар, шипя, врезался в землю там, где мгновением раньше стояла кучка царедворцев. Он не скатился и не остановился – он будто вгрызся в растерзанный мрамор, и из его черной поверхности прорвался короткими, жадными толчками мерзкий пульсирующий зеленый свет. Он искал жизнь, которую должен был поглотить, но нашел лишь пустоту и разрушение. Свет лизнул опрокинутые статуи, пропахший гарью воздух и бездыханные тела, отшатнулся и, не насытившись, погас, оставив после себя лишь безжизненную, оплавленную сферу. Его работа была прервана.

А он... мой пленник... его отбросило, как тростинку. Так далеко, что его силуэт мгновенно скрылся за облаком пыли и хаосом падающих тел.

«Спасла?» – пронеслось в голове оглушенной мыслью. «Успела?»

Эон Кадмон оказался нечеловечески устойчив. Моя волна лишь заставила его отшатнуться, его ноги врезались в треснувший мрамор, как когти, оставив глубокие борозды. Его идеальная прическа растрепалась. Но он не сбился с ног.

Его глаза, сузившиеся от ярости и изумления, за долю секунды провели молниеносную оценку: пленник был – пленника нет. И тут же, не задумываясь, он повернулся ко мне. Его движение было неестественно быстрым, почти размытым.

Его движение было неестественно быстрым. Он преодолел пространство, отделявшее нас, чуть ли не в одном скачке. Мир сузился до точки. Воздух вокруг его руки замерз, обжигая холодом. Я почувствовала, как моя собственная, едва утихшая сила, встретившись с его древней, отточенной мощью, гасится и умирает, вызывая леденящее онемение.

Его пальцы, холодные и железные, впились в мое запястье с такой силой, что кости затрещали. Боль пронзила меня, и мир на мгновение вернулся в нормальное, стремительное время. Его глаза светились низким, внутренним светом, и в их глубине, сквозь ярость и изумление, я на миг увидела нечто пугающее: холодное, почти одобрительное удивление дикарской силой, которую ему не удалось обуздать. А потом – лишь бездонную, расчетливую решимость. «Ты всё испортила», – прошипел он, и его голос звучал как скрежет камня по камню.

– А ну, убери руки от моей дочери! – Голос мамы прорвался сквозь грохот разрушения. Он гремел холодным, точным и смертоносным звуком, как лезвие бритвы.

И тут же на Эона обрушилось небо. Не слепая моя мощь, а сфокусированная, выверенная ярость Владычицы Стихий. С неба на него опустилась не просто молния – это был сгусток чистого пламени, оплетенный водяным смерчем и заостренный ледяными шипами в виде фиолетовых молний. Это был не удар – это было вырывание. Стихии схватили его, как ураган щепку, и отшвырнули от меня, подбросив высоко в воздух.

На площади драконы один за другим начинали обратный оборот, приземляясь уже в человеческом облике, но с оружием в руках. Они действовали слаженно, обезоруживая и задерживая ошеломленных стражников Эона, устанавливая контроль над эпицентром хаоса.

Ошеломление длилось недолго. Горстка самых преданных Эону стражников, оправившись от шока, с кличем бросилась в контратаку. Лязг стали о драконью чешую, отчаянные крики, вспышки запрещенной боевой магии – по всей площади вспыхивали яростные, но короткие схватки. Хаос сменился яростью боя.

А я... я не смотрела на это. Не смотрела на то, как моего похитителя швыряют по небу. Я уже рванула с места. Спускаясь с разрушенных ступеней эшафота, спотыкаясь о щебень и тела, я поскользнулась на окровавленном мраморе, едва удержав равновесие, споткнулась о чью-то неподвижную руку, торчащую из-под груды камней.

Пыль забивала дыхание, вызывая приступы кашля, слепила глаза. Я бежала. Туда, куда отбросило его. Сквозь клубы пыли и крики, с одной лишь мыслью, стучавшей в висках в такт бешеному сердцебиению: «Найти его. Найти его. Спасти».

Глава 42: Родительские путы и ускользающая палатка

Я металась среди дыма и щебня, сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди и присоединиться к поискам. «Где он? Где он?» – этот вопрос выжигал изнутри сильнее любой магии. Ноги заплетались об окровавленные обломки мундиров стражников, а в ушах все еще стоял оглушительный звон. И я увидела его. Он лежал у подножия груды обломков, неподвижный, лицом в пыль, его темные волосы, обычно такие непослушные и живые, сейчас были матовыми от серой пыли и слиплись на виске от темной, запекшейся крови.

«Ой – ей…» – вырвался у меня сдавленный стон. Я бросилась к нему, не чувствуя под коленями острых камней, опустилась на колени, осторожно, дрожащими руками перевернула его. Он был бледен как полотно, кожа прозрачная, почти фарфоровая, сквозь нее проступали синеватые тени у глазниц и следы старых, едва заживших синяков. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови. Моя ударная волна… я его ранила.

Я прикоснулась пальцами к его шее – и слабый, едва уловимый пульс отозвался под подушечками. Он бился тихо и неровно, как пойманная птица. Слезы облегчения смешались с грязью на моем лице. Но даже сейчас, весь в грязи и крови, с разбитыми губами, он выглядел прекрасно. Хрупко и мужественно одновременно. Его длинные ресницы, обычно скрывающие взгляд, теперь лежали неподвижными веерами на щеках. Я вспомнила, как они вздрагивали, когда он смеялся над моими шутками в темнице – тихо, чтобы не привлечь стражу. Я прижала его голову к своим коленям, пытаясь согреть, гладя его спутанные волосы, запутавшиеся пальцы в его волосах наткнулись на мелкие камешки и осколки, и сердце сжалось от боли за него, шепча бессвязные слова надежды и извинений.

Тени упали на нас. Отец, уже в человеческом облике, но все еще дымящийся от ярости, опустился рядом. Его мощные руки обняли меня, прижимая к своей груди, с такой силой, будто хотел вдавить меня обратно в себя, в безопасность.

– Мелоди, Буря моя, ты цела? Все хорошо? – его голос был хриплым от пережитого ужаса, и он проверял меня на ощупь, как слепой, убеждаясь, что я вся на месте.

Мама подбежала следом, ее пальцы, еще пахнущие озоном и морозом, легли на мою щеку, потом обвили плечи.

– Дочка, мы тут, мы с тобой, – прошептала она, и в ее глазах я увидела слезы облегчения, но и тень той же ярости, что крушила стены замка.

А я смотрела то на его безжизненное лицо у меня на коленях, то на испуганные лица родителей. Горло сжалось от кома.

– Пап, мам… Он умирает? – мой голос прозвучал слабо и жалобно, совсем по-детски, и этот звук бессилия заставил меня сжаться внутри.

Отец взглянул на пленника, его взгляд стал собранным, оценивающим. Он быстро, но аккуратно подхватил бесчувственное тело на руки.

– Эй, сюда! – его командирский рык, громоподобный даже после всего этого хаоса, заставил содрогнуться нескольких северных стражников, уже устанавливавших порядок. – Медика! Немедленно!

Пленника бережно приняли крепкие руки и понесли к развернутой походной палатке с гербом Севера. Я, все еще поддерживаемая мамой, поплелась за ними. Ноги подкашивались, не столько от усталости, сколько от эмоционального опустошения после взрыва силы, от страшной щемящей пустоты, оставшейся после выплеска мощи.

Отец отдал короткие распоряжения, затем отошел к нашему Императору. Улук Веледор стоял неподвижно, как ледяная статуя, наблюдая за зачисткой площади. Они говорили недолго. Отец что-то докладывал, Улук кивал, его взгляд скользнул по мне, холодный и нечитаемый, как поверхность горного озера.

Через мгновение отец вернулся к нам. Его лицо было серьезным, а в уголках губ залегла усталая складка.

– Нам тут больше делать нечего. Улетаем. Сейчас.

– Нет, папа! – я вырвалась из маминых объятий, ужас сковал меня. – А как же он? Пленный! Он же… он же ранен из-за меня! Я не могу его бросить!

– За ним присмотрят лучшие лекари Севера, – голос отца был твердым, не терпящим возражений, стальным, каким он говорил с подчиненными. – Его допросят, ему помогут. Но сейчас мы тут только мешать будем. Идиотская политика, чистки… Нам не место среди этого. Полетим домой. Там все обсудим.

Я замотала головой, слезы брызнули из глаз, горькие и соленые.

– Нет! Я не хочу! Я должна знать, что с ним! Я останусь с ним!

Я попыталась оттолкнуть отца, рвануться к палатке, но мои ноги были ватными. И тогда… этого я точно не ожидала.

Мама взмахнула рукой. Воздух вокруг меня сгустился и зазвенел, словно натянутая струна. Тонкие, почти невидимые нити чистейшей энергии, холодные, как зимний ветер, и прочные, как алмаз, обвили меня с ног до головы. Они вошли в кожу ледяными иглами, парализуя мускулы, не причиняя боли, но вызывая жуткое ощущение полного отчуждения от собственного тела. Родительские путы. Запретная магия для нашей семьи, которую они никогда не использовали на мне, да и на остальных своих детях.

Я застыла на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже голос пропал – магия сковывала и голосовые связки. Меня сковало так плотно, что я могла только моргать и дышать. Я была куклой. Тряпичной куклой. Моя ярость, еще секунду назад такая буйная, уперлась в эти невидимые стены и, не найдя выхода, начала разъедать меня изнутри.

«Великолепно. Просто великолепно. Спасла любимого от неминуемой гибели, разнесла в пыль королевский замок, а в награду – повышенная доза родительской опеки и магические путы. Добро пожаловать в мою жизнь».

Но для родителей я только мычала, и звук был жалким и несчастным.

– Тсс, солнышко, теперь все хорошо. Все уже позади. Мы так переживали за тебя.

В ее голосе была такая непоколебимая уверенность и облегчение, что это бесило еще сильнее. Я пылала от унижения и бессильной ярости. Мне двадцать лет! Меня только что чуть не казнили, я чуть не разрушила пол-империи своим криком, а со мной обращаются как с несмышленышем, которого нужно унести с площадки драки!

Я смотрела на маму оскорбленным, полным ненависти взглядом, но она лишь мягко улыбалась, целуя меня в лоб. Отец уже превратился в своего величественного дракона и ждал нас. Мама взобралась ему на спину, магически подняла мое кукольное тело к себе на колени и уложила, как младенца, придерживая голову.

Она даже поправила воображаемые складочки на моем платье, которого под слоем пыли и крови уже не было видно. Ее пальцы, такие ласковые, обожгли меня своим прикосновением. Я мысленно пообещала себе, что когда-нибудь, когда я буду всем этим управлять, я изобрету путы, которые завязывают так родителей.

Мы начали подниматься все выше и выше. Я смотрела вниз, через мамино плечо. Площадь, разрушения, суета – все уменьшалось, превращаясь в игрушечное пятно. И среди этого пятна одиноким островком белела та самая палатка. Палатка, где был он.

Она становилась все меньше и меньше. Все дальше и дальше. Вот из нее вышел лекарь и что-то выплеснул на землю. Алая жидкость растеклась по камням. Пока не превратилась в крошечную точку, а потом и вовсе исчезла из виду, слившись с общим пепельным пятном разрушений.

А в моем сердце, с каждой пролетенной милей, разливалась все большая, все сокрушительнее тоска. Глухая, ноющая, как открытая рана. Тоска по нему. По его смеху в темнице. По его испуганным за меня глазам. По его последней улыбке на эшафоте. Мы были так близки. И вот я лечу прочь, связанная по рукам и ногам, а он остается там, один, раненый, среди чужих и врагов.

Слезы текли по моим щекам беззвучно, впитываясь в мамино платье. Она чувствовала это, гладила мои волосы, напевая ту самую колыбельную из детства. Но сейчас она не успокаивала. Она звучала как похоронный марш по моей надежде.

«Спи, моя радость, усни...» – нежно напевала мама.

«В тюрьму из родительской любви тебя мы запрем, заклинаемся» – мысленно переводила я, ощущая, как моя тоска достигает космических масштабов. Если бы я могла пошевелить рукой, я бы уже искала, где у дракона чешуйки побольнее, чтобы от досады отковыривать. А пока могла лишь смотреть в белесое небо и чувствовать, как во мне растет новая, тихая и страшная буря.