Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4: Два года тишины, или, как я заставила магов тыкать в меня палкой

Два года. Семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать дней молчания. Моя тишина – это не отсутствие звука. Это крепость. Это оружие. Это мой единственный способ сохранить Катарину Вейлстоун в этом слюнявом, периодически мокром с двух концов теле под названием Мелоди. Они – Далин (Папа-Дракон, бывший жених-презренный) и Катя (Мама-Похитительница Тела, она же Сияющий Призрак в моей прежней оболочке) – думают, что у них просто «серьезный ребенок». Ха! Пусть так и думают. Пока они не узнают правду. Если они не знают.

Мои достижения? О, они впечатляют. Если ты – бывшая графиня, запертая в теле лилипута.

Хождение: я освоила этот примитивный навык. Не просто шататься и падать, а ходить. Быстро. Очень быстро. Особенно когда нужно сбежать от Кати с салфеткой («Мелоди, носик!») или от Далина, который хочет подбросить меня к потолку («Мелоди, летииим!» – его вопли до сих пор режут слух). Я научилась забираться на диван (царство!), на стулья (башни!) и, самое главное – выбираться из кроватки. Моя первая настоящая победа над физическими ограничениями! Однажды ночью, после титанических усилий и пары синяков, я перевалилась через борт и рухнула на ковер. Тихо, как мышь (ведь я – мастер молчания), я сидела там, в лунном свете, чувствуя прилив дикой, первобытной радости. Свобода! Пусть временная. Пусть в пределах комнаты. Это был мой побег из тюрьмы младенчества. Правда, утром Катя нашла меня спящей под кроваткой, обнявшей пыльного плюшевого дракона (ирония!), и ее визг «Мелоди! Как ты выбралась?!» стоил всех усилий. С тех пор кроватка – форпост, а не крепость.

Мелкая моторика: Мои пальцы – крошечные инструменты разрушения и созидания. Я умею:

Сбрасывать ВСЕ со стола. Тарелки, чашки, артефакты, часы Далина. Звон падающей керамики – моя симфония. Лицо Кати в этот момент – шедевр комедии. «Мелоди! Нет!» – ее крик. «Ага, нет», – мысленно парирую я, уже тянусь к следующей жертве.

Разбирать все, что не прибито. Конструкторы? Ха! Я – цунами для башен. Коробки? Я – архивариус хаоса. Папины документы (какие-то скучные бумаги с печатями)? Идеальный материал для оригами… которое он потом находит в мусорке. Его вздох: «Буря моя…» – звучит как смесь восхищения и ужаса.

Рисовать. Вернее, малевать. Катя выдает мне мелки и бумагу. Я выдаю абстрактные шедевры в стиле «Внутренний крик после зеленого пюре» или «Мокрые штаны в полдень». Они вешают это на стены в коридоре. Рядом с моим портретом. Позор.

Указывать. Мое главное средство коммуникации. Хочу яблоко? Тычу пальцем в фруктовницу. Хочу смотреть на птичек? Тычу в окно. Вижу Далина, пришедшего с работы? Тычу в него и делаю жест «иди сюда» (этот рефлекс я ненавижу, но тело предательски его запомнило). Он тает: «Буря зовет папу!» – и несется ко мне. Унизительно… но эффективно.

Понимание: Я понимаю ВСЕ. Абсолютно все, что они говорят. Их разговоры о работе (Далин что-то связанное с «артефактами» и «стабилизацией потоков», звучит как магия, пахнет металлом), их дурацкие ласковые прозвища друг для друга («Зая», «Медведь» – блевать тянет!), их тревоги… Особенно тревоги. Обо мне. Потому что я молчу.

И вот это молчание… Оно привело к великому походу к магам. Видимо, двухлетка, не произнесшая ни «мама», ни «папа», ни даже внятного «дай!» – это повод для родительской паники. Особенно в этом мире, где магия – часть быта.

Первый маг был похож на взъерошенную сову в очках. Он тыкал в меня светящейся палочкой (жезлом?), бормоча что-то о «потенциальных блоках ауры» и «несформированности речевых центров на эфирном плане». Я сидела на коленях у Кати, смотрела на него своим самым пронзительным (надеюсь) взглядом и думала: «Болван. Мои речевые центры в полном порядке. Я просто отказываюсь сотрудничать с твоим идиотским жезлом и твоей теорией эфирного бла-бла-бла». Он прописал «энергетические ванны» (пахло ромашкой и обманом) и дорогущие капли из рога единорога (скорее всего, подкрашенная водичка).

Второй маг был женщиной с глазами, как у хищной птицы, и руками, холодными, как лед. Она щупала мой череп, водила руками над моей головой без прикосновений, заставляя кожу покрываться мурашками. «Очень сильная воля, – процедила она, глядя куда-то сквозь меня. – Упрямство. Она… не хочет говорить. Заперта в себе». «Бинго, ясновидящая курица! – торжествовала я мысленно. – Получи конфетку за угадывание очевидного!» Она посоветовала «терпение, любовь и, возможно, консультацию у специалиста по детским травмам». Катя заплакала. Далин сжал кулаки. Я почувствовала укол… не то вины, не то раздражения. «Не плачь в моем теле, дуреха!»

Третий маг был бородатым увальнем, пахнущим табаком и пивом. Он потребовал мою любимую игрушку (проклятого плюшевого дракона, которого я невольно прижимаю во сне) и начал над ним колдовать, бормоча заклинания. Потом долго смотрел на меня. «Она… все понимает, – хрипло сказал он наконец. – Больше, чем вы думаете. Гораздо больше. Речь… придет. Когда она будет готова. Или… когда найдет, что сказать». Он взял деньги, кивнул и ушел. Этот был… ближе всех к истине. Почти жутко.

Эти походы по магам были унизительны. Меня тыкали палками, щупали, рассматривали как редкую бабочку под стеклом. Катя и Далин висели на каждом слове этих шарлатанов, их лица отражали надежду, страх, разочарование. Их любовь была таким же постоянным фоном, как запах Катиного молока (которое она все еще иногда дает, черт побери, и оно все так же божественно вкусно, несмотря на всю мою гордость!) или металлический шлейф Далина.

Эта любовь… она везде:

Когда я, экспериментируя с гравитацией, разбиваю вазу (опять!), а Далин вместо крика берет меня на руки, осматривает: «Царапин нет? Молодец, буря! Ваза – ерунда!» – и его янтарные глаза светятся теплом, а не гневом.

Когда Катя читает мне сказки на ночь, обняв, и ее голос (мой старый голос!) звучит так нежно, что даже моя окаменевшая душа что-то там неуловимо шевелится. А потом она целует меня в макушку: «Спи, моя прелесть». «Прелесть? Опять! Что это значит?!»

Когда я устраиваю истерику (молча, конечно! просто катаюсь по полу и бью кулаками) из-за того, что не могу открыть коробку, а они не бросают меня, не кричат. Катя пытается отвлечь, Далин просто садится рядом и ждет, пока буря утихнет. А потом вручает ту самую коробку – открытую. И я… я беру. Потому что внутри – новая книжка с картинками.

Они безмерно любят Мелоди. Эту тихую, упрямую, вечно пачкающую штанишки девочку. Любят искренне, беззаветно, с тревогой и надеждой. И это… это сводит меня с ума. Потому что я не знаю, любят ли они МЕНЯ, Катарину, запертую внутри? Или они любят только оболочку? И если они знают… что тогда? Эта мысль гложет.

Горшок. Он все еще мой заклятый враг. Я понимаю принцип. Я видела, как это работает у других (по мультикам, которые они включают в тщетной надежде услышать мой смех). Но мое тело упорно отказывается сотрудничать. Сигнал приходит либо слишком поздно, либо игнорируется мной в пылу игры. И вот я снова стою посреди комнаты, чувствую знакомое тепло по ногам и… внутренний стон Катарины сливается с молчанием Мелоди. Катя вздыхает: «Ой, солнышко, опять?» Далин подхватывает меня: «Ничего, буря! Зато как быстро ты бегаешь!» И несут менять. Снова. С ласковыми словами. Без упреков. Это… это хуже крика.

Два года. Я научилась многому. Бегать. Лазить. Разрушать. Рисовать каракули. Я заставила дракона и похитительницу моего тела носиться по магам из-за моего упрямства. Я вижу их любовь, их тревогу, их бессилие. И я все так же не знаю главного: кто они? Что знают? И почему Катя называет меня «радостью»?

Но я выясню. Моя тишина – не слабость. Это засада. Я наблюдаю. Запоминаю. Анализирую. И пока они купают меня в своей дурацкой, безумной, раздражающе теплой любви, я жду. Жду момента, когда смогу спросить. Или, когда они сами проговорятся.

А пока… пока я сижу у Далина на коленях, пока он показывает мне книжку с драконами (еще одна ирония!), его большая рука надежно держит меня. Я молчу. Смотрю на картинки. И краем сознания ловлю его тихий шепот Кате: «Она все поймет, любовь моя. Когда будет готова. Я верю».

«Веришь, дракон? – мысленно усмехаюсь я. – Мы еще посмотрим, во что ты поверишь, когда узнаешь правду. А пока… пока я уроню эту книжку тебе на ногу. Просто чтобы напомнить, кто тут главная Буря в розовых ползунках». Книжка падает. Громко. Далин вскрикивает. Катя смеется. А я сохраняю каменное лицо мастера молчания. И чувствую… крошечный, предательский укол чего-то, очень похожего на удовлетворение.

Глава 5: Горшок побежден, кот подозрителен, а я растворяюсь

Три года. Тысяча девяносто пять дней молчания. Тысяча девяносто пять дней, когда моя крепость тишины стала не оружием, а... тюрьмой. Потому что случилось немыслимое. Я приручила горшок!

Это была не победа. Это была... капитуляция тела перед неизбежностью. Однажды, посреди особенно увлекательного строительства башни из кубиков (которая, к слову, достигла рекордных семи этажей!), предательское давление внизу живота застало меня врасплох. Раньше я бы замерла в знакомом стыде, ожидая теплой волны позора. Но в этот раз... тело само рванулось к тому самому пластиковому трону с зайцами. Я уселась. Сосредоточилась. И... случилось. Без луж. Без криков Кати. Без смешков Далина. Тишина. Чистота. Сухость.

Катя, увидев это, заплакала. От счастья. Мое старое лицо сияло сквозь слезы. «Мелоди! Молодец! Умничка!» Далин подхватил меня на руки, закружил (головокружительно, но... приятно), его смех гремел, как летний гром: «Наша буря – героиня горшка! Покорительница унитазов для маленьких принцесс!» Я... я позволила себе крошечную улыбку. И тут же испугалась ее. «Это не твоя победа, Катарина. Это победа Мелоди. Ты всего лишь пассажир».

Но главное – я МОГУ говорить. Физически. Язык слушается. Горло издает звуки. Я ловлю себя на том, что мысленные монологи иногда почти вырываются наружу. «Дай!» – почти сказала я, когда Катя доставала печенье. «Нет!» – чуть не вырвалось, когда Далин попытался сменить мультик. Я сжимаю губы, давя звуки внутри. Страх. Ледяной, парализующий. Страх, который сильнее любого стыда от мокрых штанов.

А что, если...?

А что, если я открою рот, и выйдет не лепет Мелоди, а голос Катарины Вейлстоун?

А что, если они УЗНАЮТ?

А что, если... эта любовь, этот свет, это тепло... все это испарится, как дым?

Маги? Они стали руиной нашего семейного бюджета и источником родительской тревоги. После бородатого увальня, который таки что-то заподозрил («Она все понимает...»), Катя и Далин водили меня еще к десятку «специалистов». Меня щупали, заставляли смотреть на мерцающие кристаллы, слушать поющие чаши (боже, какой кошмар!), рисовать «свои чувства» (я нарисовала черную дыру, пожирающую розового кота – Катя чуть не упала в обморок). Все твердили: «Физически здорова. Аура... странная, но не опасная. Говорить должна. Надо ждать. Любить». Любить... Они и так любят. Безумно. Слепо. Как будто я центр их вселенной.

И в этом... океане нежности... я тону. Катарина Вейлстоун, знавшая только холод долга, расчет и предательство, растворяется в этом тепле.

Далин (Папа-Дракон, Бывший Презренный Жених): он – гора. Незыблемая, теплая, пахнущая корицей, дымом и безопасностью. Когда он берет меня на руки после работы (все еще с этим металлическим шлейфом магии или чего-то подобного), я чувствую: здесь ничего не случится. Никто не обидит. Никто не предаст. Его янтарные глаза, когда он смотрит на меня... в них нет ни капли прежнего презрения. Только обожание, гордость и какая-то... нежность, которую я не понимала раньше. Он качает меня на колене, рассказывает сказки про драконов-хранителей (ирония бьет ключом!), а его низкий голос вибрирует у меня в костях, как мурлыканье огромного зверя. Защита. Настоящая. Безусловная. Я к ней привыкла. Я в ней нуждаюсь. И мысль, что это может исчезнуть из-за правды... сводит с ума.

Катя (Мама-Похитительница Тела, Сияющий Призрак): ее любовь – это море. Теплое, ласковое, всепроникающее. Она обнимает, целует, шепчет нежности. «Солнышко мое», «Прелесть моя» (это слово!), «Самое дорогое сокровище». Она читает книжки, смеется моим (пока еще молчаливым) выходкам, и ее сияние... оно настоящее. Оно исходит из моего старого тела, но оно никогда не было таким. Я смотрю на нее – на себя – и вижу счастливую женщину, мать, любящую жену. Чем я никогда не была. И эта женщина... любит меня. Безумно. Я купаюсь в этой любви. Я начинаю... жаждать ее. Как когда-то жаждала ее молока. Это страшно. Потому что, если правда разрушит это... я не переживу. Я уже не Катарина, но еще и не Мелоди. Я где-то посередине, и только их любовь держит меня на плаву.

И вот... Кот.

Мамин кот. Котенок. Пушистый комок ленивого безразличия. Он был всегда. Сонный, вечно лежащий на солнышке, брезгливо отходящий от моих младенческих попыток его потискать. Но последние месяцы... что-то изменилось. Он теперь со мной постоянно.

Не просто в одной комнате. Он следит. Садится напротив и смотрит. Этими своими странными, слишком умными зелеными глазами. Не моргая. Будто видит не трехлетку в розовом платьице, а... что-то еще. Что-то, что скрыто. Он ложится у моих ног, когда я играю. Свернувшись калачиком, но... уши настороже. Будто страж. Или наблюдатель.

И я... я его ощущаю. Не просто вижу. Ощущаю, как плотность воздуха, как тихий гул под кожей. От него веет... древностью. Холодком. Не злым, но... бездонным. Огромным. Как пещера, уходящая вглубь веков. Он смотрит – и мне становится не по себе. Страшно. Будто маленькая мышка под взглядом спящего дракона, который в любой момент может проснуться и понять, что мышка – вовсе не мышка.

«Он знает». Эта мысль сверлит мозг. «Он знает, кто я. Он – темная энергия. Очень древняя и мощная». Вспоминаются обрывки разговоров Кати и Далина, когда они думали, что я не слышу (или не пойму). «...Котенок принял тебя сразу...», «...его доверие дорогого стоит...», «...страж, а не просто кот...». «Он признал Катю». Но меня? Мелоди? Катарину внутри? Его взгляд говорит: «Я вижу тебя. Вижу обеих. И наблюдаю».

Однажды, когда я сидела на полу, пытаясь втиснуть квадратный кубик в круглую дыру (метафора моей жизни!), он подошел. Медленно. Бесшумно. Уткнулся холодным носом мне в руку. И просто... смотрел в глаза. Зеленые, бездонные, знающие. Внутри меня все сжалось в комок ледяного ужаса. Я не дышала. «Он знает. Он знает и молчит. Почему? Что он сделает? Расскажет им?»

Я... обосралась. Совсем чуть-чуть. Без лужи. Но достаточно, чтобы предательское тепло и запах напомнили мне, кто я сейчас. Маленькая девочка. Испуганная. Застигнутая врасплох древней силой в облике вальяжного кота. Я расплакалась. Беззвучно, как умею. Слезы текли ручьем от страха, стыда и полной растерянности.

Катя прибежала на тихие всхлипы. «Мелоди? Что случилось, солнышко? Котик тебя напугал? Идиот!» – она легонько отпихнула кота, который фыркнул и отошел с видом оскорбленного достоинства, но его взгляд... он все еще был на мне. Знающий. Катя взяла меня на руки, прижала. «Не бойся, моя хорошая. Он просто кот. Глупый кот. Он тебя любит, просто стесняется».

«Он не кот. И он не стесняется. И любовь... сомнительно».

Я прижалась к ее шее, вдыхая знакомый запах молока (уже редкий, но все еще успокаивающий), меда и ее, Кати. Океан нежности снова накрыл меня, смывая страх перед котом, стыд от маленькой аварии. Я растворилась в этом. В ее тепле. В ее любви. В безопасности Далина, который тут же подошел, погладил по голове: «Все в порядке, буря? Папа тебя защитит».

«Папа защитит». От драконов? От злых магов? От... древних котов? Возможно. Но кто защитит вас от правды? От страха, что ваша любовь – не для меня? От самой себя – Катарины, которая боится исчезнуть, но еще больше боится остаться?

Я молчу. Но крепость рушится. Не под натиском врагов, а под тяжестью этой... любви. И под взглядом зеленых, бездонных кошачьих глаз, которые, кажется, знают ответы на все мои вопросы. Но молчат. Пока.

Я – Мелоди. Я – бывшая Катарина. Я – трехлетка, победившая горшок, но проигрывающая битву со страхом и любовью. И за мной наблюдает кот. Древний. Могучий. И, возможно, самый опасный свидетель моей двойной жизни. Я не знаю, что делать. Знаю только, что хочу, чтобы этот океан нежности никогда не кончался. Даже если это значит... навсегда замолчать. Или сказать первое слово, которое может стать началом конца.

Глава 6: Эклеры за молчание, фингал за танцы и грядущий проклятый тест

Четыре года. Четыре года в этом теле. Четыре года в эпицентре океана под названием «Любовь Кати и Далина». И знаете что? Я... тону. Добровольно. С распростертыми объятиями. Катарина Вейлстоун, статуя унижения и презрения в прошлом, давно треснула и рассыпалась где-то между первой победой над горшком и тем моментом, когда Далин-Гора носил меня на шее по парку, притворяясь самолетом (его рев двигателя был душераздирающе плох, но я... я смеялась. Внутри. Почти снаружи).

Они – мои солнце и луна, моя земля и небо. Катя-Море с ее бесконечной нежностью, запахом выпечки (она теперь печет! Божественно!) и этим проклятым, сводящим с ума словом «прелесть», которое она шепчет перед сном. Далин-Гора с его каменной защитой, теплом, пахнущим грозой и корицей, и смехом, который заставляет вибрировать даже люстру. Я хочу, чтобы это длилось вечно. Прямо до скончания веков. Вот только...

Кот. Тенебрис (его имя Котенок ему явно не подходило, поэтому я стала звать его так). Пушистый, ленивый, древний... вымогатель.

Наше «сотрудничество» началось прозаично. Я сидела на кухне, празднуя маленькую победу над колготками (да! Они наконец-то поддались без истерики с моей стороны и слез отчаяния со стороны Кати!), и заслужила эклер. Настоящий, с шоколадом и заварным кремом, тающий во рту блаженство. Я только поднесла его к губам... Ш-ш-шурх. Мягкая лапа. Молниеносный взмах. И эклер исчез в пасти существа, которое обычно двигалось со скоростью ледника. Тенебрис сел напротив, медленно, с наслаждением облизывая крем с усов. Его зеленые, бездонные глаза смотрели на меня. Не с угрозой. С... ожиданием. И пониманием. Он знал. Знал. Всегда знал. И в тот момент я поняла: его молчание – не бесплатно. Это услуга. Дорогая. Оплачиваемая кондитерскими изделиями высшей пробы.

Теперь это ритуал. Раз в два-три дня, когда мы остаемся наедине, он появляется. Садится. Смотрит. Я вздыхаю (мысленно), иду к холодильнику (благо, я уже могу дотянуться до нижней полки!), достаю эклер, пирожное или хотя бы ложку сгущенки (это принимается, но без энтузиазма). Кладу перед ним. Он съедает с достоинством короля, бросает на меня еще один пронзительный взгляд – «Твои секреты в безопасности... пока» – и удаляется восвояси. Это чертовски жутко. Но... дешевле, чем маги. И молчаливее.

Кружки. Ах да, «социализация». Катя и Далин, окрыленные моей победой над горшком и колготками (и, видимо, думая, что молчание вот-вот рухнет), решили, что мне нужно «развиваться среди сверстников». Ха!

Танцы: ад в пачках и балетках. Учительница – драконица с вечной улыбкой и верой в то, что все дети – грациозные феи. Я – слон в посудной лавке. «Плие, Мелоди! Легко, как перышко!» Мои попытки быть «перышком» заканчивались либо падением на пятую точку, либо тем, что я запутывалась в собственных ногах. А потом случилось «это». Я пыталась исполнить что-то отдаленно напоминающее «подскок», моя балетка (проклятая скользкая штука!) слетела с ноги... и описала идеальную дугу. Прямо в глаз улыбчивой драконице. Звук был... сочный. Фингал расцвел мгновенно, фиолетовый и зловещий. Моя карьера балерины закончилась, не успев начаться. Катя извинялась, чуть не плача. Далин, узнав, хохотал так, что, кажется, плакали стены. Я... чувствовала странное удовлетворение. Первый удар по системе. Бессловесный, но меткий.

Рисование: Уныло. Я рисую черные дыры, пожирающие радужных котов (Тенебрис на таких картинах особенно пристально смотрит), или абстрактные вопли души. Учитель хвалит «нестандартность» и «глубину», но в его глазах читается легкая паника. Я знаю – он ждет цветочки и домики. Не дождется.

Фортепиано: А вот тут... Тут случилось Чудо. Не мое. Чудо этого тела. У Мелоди – абсолютный слух. И пальцы, кажется, помнят то, чего я никогда не учила. Первый же урок. Учительница, строгая дама с пучком, показала гамму. Я послушала. Положила пальцы на клавиши. И... повторила. Чисто. Бегло. Как будто делала это сто лет. Ее глаза округлились. Она сыграла простенькую мелодию. Я – повторила. Затем усложнила. Я – повторила, добавив свою вариацию. Еще сложнее... Я играла. Не глядя. Просто... слушая и чувствуя. Звуки лились, как вода. Тяжелая, глубокая, совсем не детская музыка. Какая-то тоска. Гнев. И... внезапный просвет. Учительница замерла. Потом схватила меня за руки: «Девочка! Да ты... гений! Невероятно!» Катя, ожидавшая в коридоре, услышав музыку и возгласы, зашла – и расплакалась. Далин, примчавшийся по первому зову Кати, слушал, прислонившись к дверному косяку, его янтарные глаза были влажными. «Буря... – прошептал он. – Ты... мой ангел». Я не ангел. Я – Катарина, которая нашла выход. Музыка – мой голос. Мой крик. Моя молитва. Мое спасение от тишины, в которую я сама себя загнала. Когда я играю, я не Мелоди и не Катарина. Я – звук. Чистый, мощный, свободный. Это моя отдушина. Моя вселенная.

Все могло бы быть почти идеально. Горшок – союзник (тьфу-тьфу-тьфу). Зубная щетка – не враг. Расческа – терпима. Любовь родителей – теплая, всеобъемлющая пучина, в которой я счастлива утонуть. Музыка – крылья. Даже кот-вымогатель – терпимое зло за сохранение статус-кво.

Но над всем этим висит Тень. Большая, жирная, с календарем.

Следующий год. Проверка магических сил.

Пять лет. Обязательный для всех детей в этом магическом мире тест. Определит силу, стихию, потенциал. Или... его отсутствие.

«Они откажутся...» – этот шепот прошлой жизни звучит в моей голове, как погребальный звон. Я помню холодные взгляды магов, проводивших тест в моей первой жизни. Помню их брезгливое разочарование. «Нулевая восприимчивость. Пустышка. Бесполезная». Помню, как это клеймо оттолкнуло даже мать. Помню одиночество. Холод.

А здесь... Здесь любят. Безумно. Слепо. Они светятся, глядя на меня. Гордятся моей музыкой, моим (пусть и молчаливым) упрямством, моими маленькими победами. Далин уже шутит, что я унаследовала его «драконью силу воли» (не зная, КАК он близок к правде). Катя мечтает, как мы будем вместе колдовать над пирогами (она использует бытовую магию). Они ждут. Ждут, что их чудесная, талантливая Мелоди окажется и могучей маленькой волшебницей.

А что, если нет?

Что если снова – тишина? Пустота? Ноль?

Увидят ли они тогда ту же Мелоди? Или их взгляды потухнут, как в прошлой жизни?

Перестанет ли Далин-Гора быть моей крепостью?

Перестанет ли Катя-Море звать меня «прелестью»?

Стану ли я снова... обузой? Пустышкой?

Страх. Он грызет изнутри, даже когда я играю самые светлые мелодии. Даже когда Далин качает меня на коленях, рассказывая о звездах. Даже когда Катя целует меня в макушку, пахнущую ее шампунем. Этот страх – черная нота в моем новом, счастливом существовании.

Я сижу на полу гостиной, строю башню из кубиков (уже пятнадцать этажей! Рекорд!). Катя печет на кухне – пахнет ванилью и счастьем. Далин читает газету, изредка бросая на меня теплый взгляд. Тенебрис лежит на солнышке, мурлыча, как маленький моторчик. Идиллия.

Но я знаю. Знаю, что этот покой – временный. За углом поджидает Пять Лет. Тест. Возврат в прошлое. В изгойство.

Я ловлю взгляд Тенебриса. Он приоткрыл один глаз. Зеленый. Знающий. Он видел мои мысли? Почти уверена. Я медленно отламываю кусочек от украденного по дороге из кухни эклера (рискованно, но необходимо!) и осторожно кладу его перед ним. Он лениво тянется, съедает. Смотрит на меня.

«Твои проблемы только начинаются, маленькая двойная душа» – словно говорят его глаза. «Эклеры кончатся. А проверка – нет».

Я сжимаю кубик в руке так, что пальцы белеют. Музыка в душе стихает, сменяясь тревожным гулом. Я хочу, чтобы так было всегда. Чтобы любовь не кончалась. Чтобы я была просто Мелоди, которую обожают. Не Катариной, которую все ненавидили.

Но прошлое... оно как кот. Всегда рядом. Всегда требует свою плату. И на этот раз эклеров может не хватить.