Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15: Черные волосы, оранжевый папа и готическая крепость

Одиннадцать. Возраст, когда мир внезапно становится слишком ярким, слишком громким, слишком… не таким. И единственный выход – перекрасить его в черный. Вместе с волосами. И челкой. Ярко-оранжевой. Как предупреждающий знак: «Осторожно! Идет бунт!»

Наша святая четверка (Пустышка, Огонь, Чешуя и Тишина-Крис) с головой нырнула в новую вселенную. Не магические артефакты или драконьи генеалогии, а рок. Группа «Пламя Тьмы» (да, название кричит о подростковом максимализме) стала нашим новым культом. Их музыка – громкая, агрессивная, полная боли и гнева – била прямо в душу. Особенно в мою, где еще тлели угольки разочарования от «дракона без имени».

Моя комната превратилась в храм: плакаты с мрачными, красивыми лицами музыкантов покрыли стены, гитарные риффы гремели на пределе громкости (благо, звукоизоляция в доме отличная, спасибо, папа!).

Имидж требовал жертв. Черный цвет – наша новая униформа. Но мне захотелось большего. Зелье для смены цвета волос (одобрено Анной как «безопасное, ну почти!») и полчаса в ванной – и вуаля! Мои когда-то каштановые волосы стали черными, как смоль, а челка… челка горела ядовито-оранжевым пламенем.

Черный. Цвет силы. Цвет, который скроет эту дурацкую неуверенность в себе. Цвет, который скажет миру: «Не лезь! Я сама разберусь!» А оранжевая челка... Как язычок пламени из темноты. Предупреждение: «Не думай, что я сдалась».

Внутри все еще клокотало от обиды на того безымянного дракона, на его снисходительный взгляд. «Пламя Тьмы» пело об этом – о ярости, о щите из колючек. Мои волосы стали этим щитом. Моей броней.

Святая четверка взорвалась сообщениями еще до моего выхода к родителям. Фото черно-оранжевой головы в наш «Черный Легион» вызвало шквал драконьих смайлов и восторженных криков: «ТЫ БОГИНЯ БУНТА!!!», «Анна, срочно заказывай такое же зелье!», «Крис, ты следующая на очереди!». Элиза прислала просто череп с огненными глазницами – высшая форма одобрения.

Я выходила в столовую не просто бунтаркой – я выходила знаменосцем нашей армии.

Папа Далин Игниус, легенда, гроза артефактных бюро, нес чашку утреннего кофе. Увидел меня. Чашка выпала из его руки, разбившись со звонким треском о пол. Кофе расползлось темной лужей. А сам он… он просто осел на пол. Буквально. Сел на корточки, уставившись на меня огромными, потерянными янтарными глазами. Рот открыт. Ни звука. Вид был одновременно жалкий и эпичный.

– Папа? Ты… в порядке? – спросила я, слегка напуганная такой реакцией. Он просто покачал головой, не в силах вымолвить слово.

Игги, мой четырехлетний братишка-дракончик, игравший в углу с плюшевой саламандрой, завизжал от восторга. «Мелоди! Это огонь!» – закричал он и, видимо, от переизбытка чувств… слился со своим драконом. Небольшой, но уже впечатляющий золотисто-медный дракончик с теми же оранжево-огненными глазами (которые он унаследовал от отца) и искрами на чешуе (мамин подарок – молнии!) зашипел и выпустил маленькую струйку дыма в мою сторону.

Папа автоматически поймал его на руки (дракончика, а не дым), все еще не отрывая от меня шокированного взгляда. Игги – сильный. Огонь, молнии, да еще и земная магия – он умеет вызывать камушки из ниоткуда. Папа им безумно гордится. А вот его дочь с оранжевой челкой… повергла его в ступор.

Мама Катя появилась на пороге, привлеченная грохотом чашки. Увидела меня, потом папу на полу с дракончиком в руках, лужу кофе… Вздохнула. Глубоко.

– Ох, солнышко… Ну, цвет… яркий. Очень. Я принесу тебе полотенце для волос, а то с волос все еще капает, – ее спокойствие было почти пугающим.

Она смотрела не на мои волосы, а сквозь них, будто вспоминая что-то свое.

– Знаешь, Мелоди, – сказала она вдруг, вытирая лужу кофе, – у моего деда волосы встали дыбом, когда я в двенадцать вышла к завтраку с фиолетовой косой до пояса. Он неделю со мной не разговаривал. – В ее улыбке мелькнуло что-то знакомое – озорство той самой Кати из другого мира, которой тоже хотелось заявить о себе. Но в глазах, когда она отвернулась, чтобы принести полотенце, я уловила тень тревоги – глубже и тише папиной истерики.

С этого момента началось Великое Отдаление. Я погрузилась в мир «Пламени Тьмы», переписки с девчонками (теперь исключительно в черных чатах с мрачными смайликами-черепами), и планирования нашего побега из «системы». Родители… стали фоном. Милым, но раздражающе навязчивым. Особенно папа.

Он явно не понимал, что происходит. Его «Буря» ускользала. Он вспоминал ту маленькую Мелоди, что бежала к нему навстречу, доверчиво брала за руку, спала в их комнате. И он… пошел в контратаку. Жалкую, трогательную и невыносимую.

Оранжевая челка папы: однажды вечером он явился к ужину с темными (явно заколдованными) волосами и… ярко-оранжевыми прядями на висках.

– Ну что, Буря? Теперь мы с тобой одной стаи? – попытался пошутить он, но в глазах читалась неуверенность и надежда. Я чуть не подавилась супом. Мама закатила глаза к небу. Игги захихикал, пуская дымные колечки. Это было так нелепо, что даже злиться не хотелось. Только смущение.

Папа пытался влезть в мой мир. Он слушал со мной «Пламя Тьмы». Сидел в моей комнате (теперь больше похожей на пещеру тролля), морщась от грохочущих гитар, и кивал:

– М-м, энергично… Барабаны… громкие.

Особенно цепляла строчка из их хита «Прах Иллюзий»: «Сожги розовые очки в костре своего гнева». Это было про нас! Про то, как мы вдруг увидели фальшь в улыбках некоторых «друзей» из магической школы, в натянутом терпении учителей, в бесконечных «ты еще маленькая» от взрослых.

Их музыка не просто била – она давала слова нашим смутным ощущениям предательства миром детских сказок. Мы разучивали тексты, как мантры, и все вокруг меряли их меркой: «Это – фальшь!», «Это – система!».

Но стоило Анне, Крис и Элизе прийти – мы тут же запирались, выставляя ментальный (а иногда и реальный) щит «Взрослым не входить!». Его лицо в дверной щели было картиной отвергнутого щенка.

Однажды, устроив ночевку, мы, под впечатлением песен о разбитых сердцах и предательствах, вынесли вердикт: ЛЮБОВЬ – ЗЛО!

– Клянемся! Никогда не влюбляться! Никогда не выходить замуж! Наш девиз – Свобода и Рок! – провозгласила Анна, поджигая символическую бумажку с сердечком (ее вовремя потушила Элиза). Мы хором поддержали.

Бедный папа… он как раз нес нам горячее какао и печенье «чтобы мы подкрепились». Он услышал. Замер за дверью. Когда я позже вышла, он сидел в кабинете, тупо глядя на потухший камин. Лицо – пепельно-серое.

– Внуков… не видать… – прошептал он, когда мама пыталась его расспросить. Валерьянка (или что-то покрепче, драконье) стала его постоянным спутником. Мама отпаивала его с видом опытного укротителя.

Лагерь? Скука! В этом году наша цель – концерт «Пламени Тьмы» в столице! Мы упрашивали, клянчили, строили планы побега. Папа категорически отвечал:

– Четыре одиннадцатилетние девочки одни в столице? НИ ЗА ЧТО! – Но он не сказал «нет» концерту. Он сказал:

– Я еду с вами. – Радости у меня было ноль. В памяти всплывали холодные, презрительные взгляды Далина-жениха, направленные на Катарину-пустышку. Теперь он будет следить за мной, как за малышкой! Его присутствие душило саму идею свободы.

Концерт был… адреналином, толпой, оглушительной музыкой. Мы кричали, прыгали, чувствовали себя частью чего-то огромного и бунтарского. И где-то в этом хаосе, под крики «Свобода!», Анна достала маленькую, запретную бутылочку.

– Попробуем? Настоящий бунт! – Глупость. Чистейшей воды. Но мы были «взрослыми», «свободными», «с разбитыми сердцами»… Мы попробовали.

Гадость была неописуемая. Горькая, обжигающая, оставляющая на языке привкус пепла и дешевой краски.

– Настоящий бунт! – прошипела Анна, и мы, гримасничая, сделали еще глоток. Чувство «запретного плода» затмило вкус... Пока мир не начал плыть волнами. Пол под ногами стал ватным, яркие огни сцены расплылись в болезненные ореолы. Тошнота подкатила комом к горлу, заставив сглотнуть едкую слюну. Голова раскалывалась от рёва музыки, ставшего вдруг невыносимым.

«Я крутая... Я бунтарка...», – пыталась я убедить себя, но тело предательски слабело, а мысли путались.

Папа, как тень (заботливая, но теперь яростная), появился рядом мгновенно. Его лицо было каменным, глаза – узкими щелями гнева, но без крика.

– Всё. Немедленно домой. Сейчас же, – он собрал нас, полупьяных, спотыкающихся, как цыплят. Анна, Крис и Элиза почти сразу отключились в машине. А я… гнев от его приказа, алкогольная смелость и старые обиды вырвались наружу.

– Я взрослая! – прошипела я, едва стоя на ногах, но пытаясь смотреть ему в глаза. – Сама решаю! Ты не имеешь права! Ты… ты всегда так! Холодный! Контролирующий! Как тогда!

Я не помню, что именно говорила. Помню его лицо. Не гнев. Боль. Глубокую, недоуменную боль. Как будто я ударила его самым ядовитым мечом в сердце. Он не ответил. Просто резко развернулся и сел за руль. Всю обратную дорогу – молчание. Густое, тяжелое, как смог. Я провалилась в пьяный, тревожный сон, полный черных и оранжевых пятен.

Утро было адом. Голова раскалывалась, желудок бунтовал. Но хуже физической боли был стыд. Жгучий, унизительный. Я представляла, как выглядела вчера: не грозная буря, а жалкая пьяная девчонка, спотыкающаяся на глазах у отца. И эти слова... «Холодный! Контролирующий!»... Его лицо в ответ – не гнев, а рана. Я ударила в самое больное место, и сделала это пьяной истерикой. Крутая бунтарка? Скорее позорная истеричка.

Мама принесла бульон, тихо, без упреков. Ее спокойствие, ее забота в этот момент… взбесили меня.

– Почему вы никогда не ругаете?! – вырвалось у меня, голос хриплый. – Ни за волосы, ни за проделки, ни за… за это! Почему?! Это же… неправильно! Я плохая! Ругайте! Кричите!

Катя села на край кровати. Глаза ее (мои бывшие глаза) были полны не упрека, а… понимания. Глубокого, печального.

– Потому что ты взрослеешь, солнышко, – тихо сказала она. – И иногда… очень больно взрослеть. И эмоции… они сильнее тебя. Мы знаем. Мы видим. Кричать? За что? За то, что ты ищешь себя? За то, что ошибаешься? Мы любим тебя. Всегда. Даже с оранжевой челкой и… похмельем, – она погладила мою горячую голову. – Папа… он не злится. Он напуган. Он теряет свою малышку и не знает, как быть другом той, кто приходит ей на смену. Дай ему время.

Папа вроде успокоился. Вернулся к работе. Перестал красить челку. Но в его глазах, когда он смотрел на меня, поселилась какая-то осторожная грусть, недосказанность. Он не мог принять, что его «Буря» теперь предпочитает черные грозовые тучи розовым зорям.

А я… я начала Великую Перестройку. Она началась не с краски, а с ритуала. Содрать розовые обои с цветочками – это было как сорвать с себя старую кожу. Каждый оторванный клочок – шаг прочь от «малышки Бури». Малярный валик в черной краске стал моей волшебной палочкой, превращающей детскую в цитадель независимости.

Выбирая черное дерево для стола, я чувствовала себя архитектором собственной вселенной. Даже складки мрачного балдахина над кроватью казались мне складками знамени. Темно-серые, почти черные, шторы. Плакаты «Пламени Тьмы» теперь смотрелись как иконы в мрачном алтаре.

Даже перья для письма и тетради – угольно-черные. Рюкзак – как сумка гробовщика. Это был не просто ремонт – это был акт освобождения. Манифест.

Готическая крепость. Моя пещера. Мое убежище от слишком солнечного, слишком любящего, слишком непонятного мира.

Ремонт был завершен как раз к началу шестого класса. Я стояла посреди своей новой, мрачной, но безумно крутой (на мой взгляд) вселенной, чувствуя удовлетворение. Довольная.

Только в углу, на верхней полке шкафа, за коробкой с «Пламенем Тьмы», выглядывал одинокий уголок старого плюшевого дракона – случайно уцелевший островок прошлого. Я на секунду задумалась выбросить его... но не стала. Пусть лежит. Мой секретный, стыдный маячок.

Родители, заглянув на «открытие», застыли на пороге. Мама прикрыла рот рукой. Папа просто молчал, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнул тот же шок, что и при виде моей оранжевой челки. В шоке.

Только Игги, протиснувшись между ними, влетел в комнату. Его драконьи глазки (огненные и электрические одновременно) оглядели черные стены, мрачные плакаты. Он повернулся ко мне, широко улыбнулся (показывая острые маленькие зубки) и заявил:

– Круто! Как пещера дракона! Можно я буду тут спать с тобой?

Он был единственным светлячком в моей новой, черной пещере. И почему-то это было… нормально. Потому что Игги не лез с дурацкими вопросами «почему черное?» или «тебе не грустно?». Он не пытался меня «вернуть» или «исправить». Он просто видел крутую пещеру – и хотел в ней жить.

Его восхищение было таким же чистым и ненавязчивым, как искры на его чешуе. Он принимал мою новую вселенную на своих условиях: «Драконы любят пещеры!». И в этом не было ни капли фальши или жалости. Только искренний восторг и желание быть рядом.

Глава 16: Черный Год, Розовый Бюстгальтер и Дракончик-Миротворец

Шестой класс. Последний рывок в Школе Магических Начинаний имени того самого скучного мага. Учеба, домашка, выходные – замкнутый круг, окрашенный исключительно в черный. Наш фирменный цвет. Мы, четыре всадницы готического апокалипсиса, ворвались в учебный год как мрачный ураган.

Новый облик апокалипсиса:

Мелоди: черные волосы (стойкость зелья проверена!) теперь контрастировали уже не с оранжевой, а с рыжей челкой – как язычок пламени в ночи. Прогресс? Или новая стадия бунта?

Крис: ее тихий бунт выразился в иссиня-черных волосах и одной, дерзко выбивающейся, нежно-голубой прядьи. Намек на скрытую надежду?

Анна: половина головы – угольно-черная, половина – огненно-красная. Живое воплощение ее дуализма: разрушительница и созидательница (ее зелья иногда даже работали как надо).

Элиза: черные волосы, переплетенные с тончайшими золотыми нитями, напоминающими драконью чешую. Элегантно и смертоносно.

Наши рюкзаки? Маленькие, стильные гробики из мягкой искусственной кожи с серебряными заклепками. Они вызывали у первоклашек священный ужас и панические атаки в раздевалке. Учителя при виде нас только вздыхали и крестились (магически, конечно). Я освоила косметику: черные тени, делающие глаза бездонными колодцами, черная помада – печать окончательного отказа от «миленького» образа. Папа, видя все это, приобрел перманентную бледность. Мама, его вечный якорь, шептала: «Терпи, милый. Это возраст. Пройдет». А я? Я чувствовала свободу. Дикую, неудобную, но свою. В прошлой жизни я и мечтать не могла о таком самовыражении. Цепи, черепа на браслетах, черные кружева – мои доспехи в новой реальности.

Но даже готический рай дал трещину. Между Анной и Элизой вспыхнул спор. Глупый, подростковый, но яростный: кто сильнее? Анна, с ее неукротимой пиромантией, или Элиза, с драконьей силой и хладнокровной стратегией? Спор перерос в перепалку, потом в крик. Мы с Крис метались между ними, пытаясь вставить слово, не зная, чью сторону принять. Анна обвиняла Элизу в холодности и высокомерии, Элиза – Анну в безрассудстве и эгоизме. Банда четырех треснула по швам. Громкая ссора в школьном дворе закончилась хлопаньем дверей и ледяным молчанием.

Моя готическая крепость, и без того мрачная, погрузилась в кромешную тьму. Анна взрывалась гневными сообщениями в наш общий чат (который теперь зловеще молчал), Элиза отвечала ледяными, отточенными фразами, а Крис... Крис просто исчезла, как призрак. Я чувствовала себя не просто брошенной – преданной. Наш «Черный Легион» рассыпался, оставив меня одну на поле боя, которого я не понимала. Черная помада на губах казалась не печатью бунта, а маской, скрывающей растерянность и боль.

Я закрылась еще сильнее. Родительская забота, их осторожные попытки заговорить, предложения помощи – все натыкалось на глухую стену «Не надо!». Единственной отдушиной оставался Игги. Его детская, неиспорченная энергия, его восторг перед моей «драконьей пещерой»-комнатой, его простые вопросы – были глотком воздуха. Папа, видя мою замкнутость и разрыв с подругами, снова погрузился в пучину депрессии. Мама держала оборону, но и в ее глазах читалась усталость и тревога.

И тут… случилось оно. Я заметила изменения в своем теле. Еще едва уловимые, но неоспоримые. Намек на округлость под черной футболкой. Подобие груди. Для сознания Катарины, прошедшей этот путь, это было знакомо. Но для Мелоди, для этого тела, проживающего это впервые, это был шок. Физическое напоминание о том, что время неумолимо, что моя готическая крепость – не вечна, что взросление идет, несмотря на черную помаду и цепи. Я стояла перед зеркалом, трогая едва наметившиеся изгибы с чувством странной отстраненности и легкой паники.

Знания Катарины кричали: "Это нормально! Это часть процесса!" Но тело Мелоди, мое тело, протестовало. Оно напоминало мне, что я не только дух, не только бунтарка в черных одеждах, но и плоть, которая упрямо следует своей биологической программе. Это чувство потери контроля было хуже любой ссоры с подругами. Оно подрывало саму основу моей новой, выстроенной с таким трудом идентичности. Как быть «Грозой» с... этим?

Мама уловила мое смятение. Попыталась заговорить, осторожно, о «прекрасных изменениях», о «становлении женщиной». Но я резко оборвала: «Не надо. Я все знаю.» Голос звучал грубо, но в нем слышалась растерянность. Знать-то я знала. Но чувствовать это на себе, в этом теле, было совершенно новым и пугающим опытом.

Год пролетел в напряженной учебе (готика – не помеха знаниям) и ледяной тишине между бывшими подругами. Экзамены я сдала на блестящие пятерки. Знания Катарины и упорство Мелоди сделали свое дело. Но триумф был горьковатым.

Пятерки в дневнике, написанном чернилами цвета ночи, казались пустыми значками. Знания были там, в голове Катарины, но радости от победы не было. Школьный двор, где раньше галдели вчетвером, теперь был ареной для одиночества. Черный рюкзак-гробик бился о бедро как напоминание о гробнице дружбы

День Рождения. 12 лет. Круглая дата. А пригласить… некого. Анна, Элиза, Крис – чужие. Школьные «готические» знакомые – не те. Дом, украшенный по настоянию мамы (сдержанно, в черно-серебристых тонах), казался пустым и слишком большим.

Папа наблюдал за ее тихим приготовлением к «празднику» для семьи. Видел, как я машинально поправляет слишком тесноватую черную блузку. И его сердце, и без того ноющее, разорвалось. Он не мог вынести этого тихого одиночества своей Бури. Не сказав ни слова Кате, он отправился в рейд. Он не обернулся драконом (хотя очень хотелось, для внушительности), а шел пешком, его могучая фигура выглядела нелепо-трогательной на фоне обычных домов. Нашел Анну (красно-черная голова торчала из окна ее комнаты, где она что-то яростно варила – пахло серой и бунтом). «Анна», – начал он, запинаясь, не как Повелитель Артефактов, а как сбитый с толку папа, – «Мелоди... она очень скучает. Вы же... вы же ее банда». Элизу (спокойно читающую в тени драконьего дуба в их поместье) он застал врасплох. «Элиза, прости за вторжение. Но... Мелоди без вас – как птица с одним крылом». Крис (робко рисующую в своей слишком безупречной комнате) он чуть не напугал до полусмерти своим внезапным появлением в дверях. «Крис... солнышко... помиритесь? День Рождения... торт...» – он махнул рукой, словно торт был главным аргументом. Говорил о глупости ссоры, о том, как они сильны вместе, о… Дне Рождения. Его приглашение было неловким, искренним и очень папиным.

Момент встречи в дверях был ледяным. Четыре готические фигуры, избегающие взглядов. Натянутое молчание. Атмосфера висела тяжелым, черным покрывалом. И тут… Игги. Вечный спаситель. Он влетел в прихожую, оглядел подруг сестры своими светящимися янтарно-электрическими глазами и громко, с детской прямотой спросил:

– Эй! Вы мириться будете? А то торт с черным драконом уже на столе, а вы тут как чужие стоите!

Грубо? Да. Неуместно? Возможно. Но сработало. Его слова, как щелчок, разбили лед. Анна фыркнула, потом рассмеялась. Элиза улыбнулась уголком губ. Крис всхлипнула. А потом… они просто бросились друг к другу. Я стояла, окаменев, не веря своим глазам. Волна тепла, смешанная с обидой и диким облегчением, накрыла с головой. Черная подводка поплыла, но мне было плевать. Они были здесь. Мои. Наши «извини» и «дуры» слились в один гулкий, слезливый, нелепый и прекрасный гомон.. Дружба, покореженная, но закаленная, восстановилась. Далин, стоя в дверном проеме, смахивал подозрительную влагу с глаз. Катя тихо вытирала свои.

Праздник удался. Настоящий, шумный, наполненный смехом подруг, громкой музыкой «Пламени Тьмы» (на разумной громкости) и восторженным участием Игги, который «помогал» задувать свечи, выпуская маленькую струйку дыма.

Через пару дней после Дня Рождения мама осторожно предложила: «Солнышко, тебе нужны… новые вещи. Под твой рост. И… для поддержки. Поедем в город?». Я покраснела, но кивнула. Папа, услышав «поедем в город», тут же оживился: «Я с вами! Помогу нести сумки!». Мы с мамой переглянулись. «Не надо, дорогой, мы справимся!» – сказала мама слишком быстро. «Да, пап, не стоит!» – добавила я, избегая его взгляда. Папа нахмурился, но отступил, явно озадаченный.

В большом универмаге, среди ярких витрин, мама мягко направила меня в отдел «Для юных леди». Стеллажи с бюстгальтерами. Первыми, тренировочными, мягкими. Мелоди чувствовала себя неловко, разглядывая эти маленькие предметы одежды, которые казались такими значительными. Я тыкала пальцем в ярлычки, делая вид, что изучает состав («100% хлопок? Для бунта не годится...»), лишь бы избежать взгляда продавщицы. Мамины пальцы, измеряющие сантиметром под моей футболкой, казались огненными щипцами. Мама помогала подобрать размер, говорила тихо о комфорте, о том, что это просто необходимость. «Это не украшение, солнышко, это поддержка. Как корсет у воительницы, только... мягче», – шепнула она, пытаясь снять напряжение.

И тут… появился Он. Папа. Видимо, не выдержал, решил «просто проверить». Он блуждал между стеллажами с детскими комбинезонами и яркими летними платьями, явно потерянный, как дракон в галантерейной лавке. Он стоял в проходе, его взгляд скользнул по стеллажам с разноцветными лямками и чашечками, сначала с тупым недоумением («Что это за полочки такие?»), потом по смущенной мне и сосредоточенной маме. И осознание ударило его, как молния. Его янтарные глаза расширились до размера чайных блюдец. Лицо покраснело, как раскаленная кочерга, потом побелело, как мел. Он резко отвернулся, закашляв так, будто вдохнул драконий огонь. «Я… я подожду вас у входа! Где книги!» – бросил он и буквально сбежал....

В машине обратно царило молчание. Я сжимала пакет с покупками, чувствуя жар в щеках. Мама смотрела в окно, скрывая улыбку. Папа сидел за рулем, напряженный, как струна, его взгляд упорно устремлен на дорогу. В тишине машины до него наконец дошло. Это был не просто очередной этап бунта с краской и музыкой. Это был знак. Яркий, неудобный, материальный знак того, что его маленькая Буря, его любимая доченька, уходит в страну, куда ему, могучему Далину Игниусу, вход был заказан. В страну под названием «Женщина». И этот путь ей предстояло пройти одной, вооружившись не его защитой, а лишь его растерянной любовью и... черной упаковкой с розовым содержимым.

А я, сжимая злополучный пакет, думала лишь об одном: хоть бы он был черным. Или хоть бы в черепах. Но нет. Просто розовый. И это было хуже любого заклятия.