Текст книги "Эхо за завесой (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10: Выпускной, любовь и возвращение спальни

Шесть лет. Шесть лет в этом теле. Шесть лет, которые начались с молока, стыда и леденящего страха, а подошли к концу… шариками. Миллионами разноцветных, дурацких, прекрасных шариков, заполонивших проклятый «Солнечный Лучик» до самого потолка. И знаете что? Я почти… почти буду по нему скучать. Почти.

Родительский адреналин:

Кто ждет выпускного больше – я или мои безумные, обожаемые родители? Вопрос философский. Я жду конца компота забвения и вечных битв за совок. Они же… Они носятся по садику, как ураган любви и паники. Катя (моя мамулечка, сияющая в моем бывшем теле, которое теперь выглядит на сто процентов ее) пытается приклеить отваливающийся бантик к волосам плачущей эльфийки. Далин (мой папа-гора, бывший презренный жених, нынешний источник храпа и абсолютной безопасности) пытается надуть шар размером с небольшого дракончика. У него красное лицо, он пыхтит, шар свистит, а воспитательница в ужасе прикрывает уши. Я сижу на своем стульчике, стараясь не смеяться (внутри, конечно), и думаю: «Боги, они прекрасны в своем безумии». Они вложили в этот выпускной столько энергии, что хватило бы на небольшое заклинание мирового масштаба. Подарки? Гора. Торт? Размером с колесницу. Их любовь… она материальна. Ее можно потрогать, как эти шарики, вдохнуть, как запах свежей выпечки от Кати, ощутить, как крепкие объятия Далина.

Год перемен:

После той ночи в заброшке… многое изменилось. Мою кроватку, например, перенесли прямиком в их спальню. Потому что моя мамулечка, узнав, где я пряталась, чуть не поседела (в моих бывших волосах!) и теперь боялась, что я испарюсь, как дым, если выпустят из виду. Мило? Безумно. Неудобно? Еще как! Потому что папа-гора храпит. Не просто посапывает. Он ХРАПИТ. Как спящий дракон с заложенным носом. Это адская пытка для бывшей графини с чутким сном. Но… я терпела. Потому что, просыпаясь среди ночи от этого «концерта», я видела их. Катю, прильнувшую к Далину, его руку, защитно лежащую на ней. И меня. Их маленькую крепость, спящую рядом. И чувствовала: я дома. По-настоящему.

Я для себя окончательно приняла: Далин – мой отец. Не бывший жених. Не дракон, которого презирала. Отец. И звезды ему в руки – он чертовски хорош в этой роли. Он учит меня (немую!) различать породы драконов по силуэтам в небе, качает на коленях, рассказывая байки о своих приключениях (немного приукрашенные, я чувствую), и его янтарные глаза светятся такой гордостью, когда я что-то делаю хорошо, что аж дух захватывает. Он мой щит. Моя гора. Мой папа.

А Катя… Моя мамулечка в моем старом теле. Это до сих пор немного сюрреалистично. Смотреть на свои бывшие черты, оживленные ее безграничной любовью, теплом, смехом. Ее любовь – это океан. Теплый, ласковый, всепринимающий. Она целует мои шишки после падений, вяжет ужасные, но теплые шарфы, читает сказки, вкладывая в них всю душу, и ее сияние… оно настоящее. Оно исходит изнутри. Из нее. И я знаю теперь, что значит быть любимой. По-настоящему. Без условий. Без ожиданий магических подвигов.

Пустышка? Какая пустышка?

Никто. Ни разу. Ни единым словом, взглядом, намеком. Ни папа, ни мама, ни даже самый дерзкий дракончик в садике не напомнили мне о том дне в Зале Истины. Маги? Да, меня еще водили. Не раз. «А вдруг ошибка?», «А вдруг потенциал проснется позже?». Маги разводили руками, бормоча что-то о «уникальном случае», «необъяснимой пустоте». Но я уже не искала в их глазах презрения. Потому что видела глаза родителей. И их любовь… она казалась только сильнее после каждого такого визита. Как будто моя «пустота» делала меня в их глазах еще более хрупким и драгоценным сокровищем, которое нужно защищать вдвойне. Непонятно, куда уж больше, но их сердце, видимо, бездонно.

И вот он. Выпускной. Все очень красиво. Слишком красиво для места, где я когда-то сражалась за совок. Детишки (маги и дракончики) в нарядных платьицах и костюмчиках неуклюже танцуют вальс. Родители… плачут. Все. Даже суровые на вид маги-отцы утирают украдкой слезы. Даже мой папа-гора! Он стоит, обняв мою мамулечку, его могучее плечо – ее опора, а сам… да, он ревет! Тихо, но его мощная грудная клетка вздрагивает, а он уткнулся лицом в ее волосы. Катя гладит его по спине, улыбаясь сквозь слезы. Картина достойна полотна: «Дракон, побежденный умилением».

А потом… моя очередь. Фортепиано. Мой островок. Мой голос. Я играю. Не чужое. Свое. Мелодию, которую сочинила сама. В ней – все. Весь страх, вся надежда, вся благодарность. Первые аккорды – как капли дождя после засухи. Поток – как река их любви. Громкие, радостные пассажи – смех Далина. Нежные, переливчатые – прикосновения Кати. И финал… тихий, светлый, как утро после страшной ночи. Как обещание. Как «спасибо». За шанс. За любовь. За новую жизнь. Я играю для них. Только для них.

Когда последний звук затихает, в зале – тишина. А потом – взрыв аплодисментов. Но для меня важны только двое. Они смотрят на меня. Глаза Кати – два озера счастья. Глаза Далина – янтарные солнца, полные такой гордости и любви, что мне кажется, я сейчас взлечу. Он поднимает большой палец вверх. Ее рот шепчет: «Моя умничка!». Рай. Просто рай.

Праздник, подарки, торт (я выбрала кусок побольше, заслужила!), дорога домой в карете, где я дремлю на плече у папы, а мама гладит мои волосы. Дома – тишина и покой. Они перешептываются, хихикают, как дети, вспоминая какие-то моменты праздника. Мама рассказывает, как у них на Земле проходили выпускные (оказалось, без дракончиков, но с чем-то под названием «дискотека» – звучит дико!). Папа обещает грандиозное путешествие на море, к настоящим приключениям. Я слушаю, умиротворенная, счастливая… и вдруг осознаю очевидное.

Я – лишняя. В их спальне. Ну, серьезно! Я же, в конце концов, бывшая Катарина Вейлстоун. Я понимаю, чем хотят заниматься любящие, только что пережившие стресс выпускного и счастливые родители друг с другом в своей спальне поздним вечером. И это явно не смотреть на спящего ребенка. Да и мне надоело слышать, как они, как воры, крадутся в гостевую комнату, потому что «ребенок спит». Пора вернуть всем законные территории.

Набравшись смелости (ведь это шаг во взрослую жизнь! Шаг от их постоянной опеки!), я встаю перед ними, складываю руки, как генерал перед сражением, и произношу четко, громко, нарушая свое молчание по делу, достойному императорского указа:

– Мама. Папа. Можно я вернусь в свою спальню? Ну, а то я большая уже. И вам… удобнее будет.

Я предполагала удивление. Может, легкую панику у Кати. Радость у Далина (наконец-то выспится без моего пинка в бок «Не храпи!»). Но то, что последовало…

Они замерли. Совершенно. Как статуи. Катя с чашкой чая на полпути ко рту. Далин с куском торта, замершим перед лицом. Их глаза округлились так, что стали похожи на блюдца. Рты открылись… и не закрывались. Ни звука. Ни моргания. Просто два человека, впавших в глубочайший, абсолютный, немой шок. Казалось, даже воздух перестал циркулировать.

«Ой-ей», – мелькнуло у меня. – «Перебор. Сломались».

Минута тишины показалась вечностью. Они даже не дышали! Я испугалась. Серьезно испугалась. Мои глупые, мои любимые, самые дорогие на свете люди выглядели так, будто им показали призрака апокалипсиса. Инстинкт сработал мгновенно. Я вдохнула поглубже и закричала так, что, наверное, дрогнули люстры:

– ПОМОГИТЕ! БЫСТРЕЕ!

Топот ног по коридору. Перепуганные лица слуг в дверях. И только этот гвалт, кажется, вывел моих родителей из ступора. Они синхронно моргнули. Посмотрели друг на друга. Потом на меня. И… расхохотались. Так громко, так заразительно, так по-дурацки, что слуги растерялись, а я сначала испугалась еще больше, а потом… тоже рассмеялась. Сквозь слезы облегчения.

– Ох, буря ты наша… – выдохнул Далин, вытирая слезы смеха. – Ну и напугала…

– Конечно, можно, солнышко! – прошептала Катя, уже обнимая меня. – Конечно, в свою спальню. Ты же у нас… совсем большая.

Их смех еще долго звучал в нашем доме. А я поняла, что даже в таком шоке, даже «застряв», они – самые лучшие. Мои. И их любовь – это не только шары, торты и защита. Это еще и право на свою комнату. На свой уголок в раю. Который они мне подарили. И который я больше никогда не променяю на заброшку. Даже из-за храпа.

Глава 11: Пустышки, дракончики и первая ночевка

Семь лет. Семь! Целых семь лет в этом теле, которое уже не кажется чужой клеткой, а стало… домом. Моим домом. И знаете что? Я окончила первый класс в Школе Магических Начинаний имени какого-то очень важного и скучного мага. И это было… удивительно не ужасно.

Школа для нуль-потенциалов (и не только):

Оказалось, я не уникальная снежинка в своем «пустышестве». В классе была еще одна девочка. Кристи. Родители – оба маги среднего уровня. И отношение… ледяное. Вежливое, отстраненное, как к неудобной мебели. Я видела это сразу. Видела, как она съеживалась, когда другие хвастались первыми искорками магии, а ее родители на собраниях смотрели куда угодно, только не на нее. Знакомо. Очень знакомо. Знаю, каково это, когда твое существование – разочарование для тех, кто должен тебя любить. Сравнить есть с чем. И сравнение – не в пользу родителей Кристи.

Учеба? Особо сложно не было. Я выбрала все, что не требовало магии: историю магических артефактов (захватывающе!), литературу миров (Катя с упоением читала мне земные сказки, теперь я читала сама), природоведение (особенно про драконов!) и, конечно, музыку. Фортепиано стало моим главным оружием и утешением. Мои пальцы летали по клавишам, заставляя даже самых заносчивых магов и драконов – первоклашек замолкать.

Банда Пустышки и Драконицы:

Но самое главное – я нашла друзей. Настоящих. Кроме Кристи, которая постепенно оттаяла рядом со мной (общая участь – мощный клей), появились Анна – огненно-рыжая магиня с взрывным характером и талантом поджигать что угодно (не всегда нарочно!), и Элиза – спокойная, мудрая не по годам драконица, чья чешуя на запястьях так здорово переливалась на солнце. Мы стали неразлучной четверкой. «Банда Пустышек, Огня и Чешуи», как в шутку называл нас папа.

И мы… хулиганили. Как и положено семилетним девчонкам. То мы «случайно» подожгли волосы задире-магу из параллельного класса (Анна!), то устроили соревнование по дальности плевка вишневыми косточками в столовой (моя победа, навык из прошлой жизни!), то нарисовали карикатуру на строгого учителя трансфигурации прямо мелом на его столе (Элиза – художник!). Кристи обычно стояла «на шухере», но ее тихое хихиканье выдавало.

Кабинет директора стал для нас почти вторым домом. И вот тут – контраст. Когда вызывали родителей Кристи, они приходили с каменными лицами. Она возвращалась заплаканная, с опущенной головой. Нам же… Нам доставался грозный вид родителей, их «разочарованный» взгляд и… грозящий палец.

Обычно после маленькой шутки в кабинет врывались: папа – весь мощь и добродушие («Ох, буря моя, опять нашалила? Ну ничего, дома разберем!»), мама – с пирожками и извиняющейся улыбкой («Ой, профессор, простите их, девчонки же!»), отец и мать Анны – веселые маги-пиротехники («Опять наша искра шалит? Ха-ха!»), и родители Элизы – величественные драконы, чей один взгляд заставлял директора нервно поправлять галстук («Элиза объяснила. Инцидент исчерпан»). Нас отчитывали для виду, но в глазах родителей – даже сквозь показное недовольство – читалось: «Наши девчонки! Живые!»

А еще… у меня появился брат. Настоящий! Маленький, пухлый комочек с глазами, которые менялись с янтарных (как у папы-человека) на ярко-янтарные, вертикально-зрачковые (как у папы-дракона), когда он злился или очень удивлялся. Его назвали Игги. И да, он обещал быть сильным. Энергия от него так и пёрла, даже в три месяца. Я дико боялась. Боялась, что с рождением сына-наследника, сильного дракона, меня – пустышку, дочь-разочарование – отодвинут на второй план. Как в прошлой жизни. «Нет». Это не Себастьян. Это Игги. Мой брат. И он… он меня узнает. С самого начала. Его меняющиеся глаза задерживались на мне, он тянул ко мне пухлые ручки, а когда я брала его на руки, он утыкался носиком мне в шею и издавал довольное урчание, больше похожее на крошечный рык. А однажды, когда папа громко чихнул (испугав Игги), малыш инстинктивно развернулся ко мне, заслонив меня своим крошечным тельцем и зашипев в сторону Папы! «Он меня защищает». В три месяца! Это было так нелепо и так… трогательно, что я расплакалась. Папа потом долго смеялся и целовал нас обоих. Любви, оказывается, не становится меньше. Она просто… расширяется. Как вселенная. И я родилась в семье Игниусов. У них это в крови – любить безмерно.

Тенебрис… он был моей молчаливой тенью. Появится на школьном заборе, когда мальчишки-драконы из второго класса пытались кинуть в меня огненную хлопушку (их гасил один леденящий взгляд кота). Заснет на моем портфеле, когда я делала уроки. Требовал дань эклерами за молчание о моем прошлом. Я уже почти поверила, что он меня терпит. Почти.

И вот – каникулы! Первые настоящие летние каникулы после школы. И наш грандиозный план: пикник принцесс. Мы, четыре «настоящие» принцессы (пустышка, маг, драконица и… еще одна пустышка), грезили о принцах, спорили, чей будет красивее (Элиза настаивала, что у драконов самые статные), и упросили родителей устроить его у нас. Во дворе поместья Игниусов.

Папа, конечно, разрешил. «Только без поджогов, Анна! И без превращения фонтана в лимонад, Элиза!» – напутствовал он, уже расставляя огромный стол под тенью старого дуба. Мама и служанки завалили его пирогами, фруктами, соками и Катиными фирменными пирожными «с сюрпризом» (обычно это была лишняя ягодка). Было весело, шумно, смешно. Мы бегали, играли в прятки (Тенебрис с презрением наблюдал с крыши), строили замки из песка для Игги (которого ненадолго вынесли погулять), и шептались о принцах. Кристи смеялась громче всех – дома она так не смеялась никогда.

А потом… случилось невероятное. Девочки остались с ночевкой! Мама Кристи с радостью согласилась, отец Анны махнул рукой («Лишь бы дом не спалила!»), мать Элизы кивнула с драконьим достоинством. У меня никогда не было подруг. Никогда. Ни в прошлой жизни (там были только подлизы и соперницы), ни в этой, до школы. А теперь… Теперь у меня была ночевка!

Хаос был прекрасен. Мы расстелили матрасы и спальники посреди моей огромной комнаты (спальня-то моя снова!). Ели пиццу (еще одно земное чудо от Кати), которую она специально сделала для нас. Смотрели светящиеся картинки в волшебном проекторе (как телевизор, только лучше!). Делились страшными секретами (Анна призналась, что боится пауков-невидимок, а Элиза – что ее чешуя иногда чешется). Хохотали до слез, до боли в животах. Пели дурацкие песни. Пытались гадать на магических кристаллах (у Анны кристалл почему-то нагрелся докрасна). Под утро мы заснули, сбившись в кучу, как котята: Анна храпела, Элиза посапывала с легким дымком, Кристи прижалась ко мне, а я… я лежала и слушала этот гул детского дыхания и тихое мурлыканье Тенебриса где-то в ногах. Дружба. Оказывается, это так… тепло. Так весело. Так по-настоящему.

Утром нас разбудил запах свежих булочек и… тихие стоны. В дверях стоял мой папа. Вернее, не стоял. Он прислонился к косяку, потирая виски (видимо, храп Анны долетал и до их спальни). Выглядел так, будто провел ночь в эпицентре вулкана.

– Ну что, принцессы? – прохрипел папа, пытаясь улыбнуться. – Готовы к завтраку? Или продолжите терзать слух благородных драконов и магов своим… мелодичным храпом?

Мы переглянулись и снова расхохотались. Громко. Заразительно. Так, как смеются только семилетние девчонки, у которых есть дом, семья, друзья и целое лето впереди. И пусть я – пустышка. Мой мир был полон магии. Самой настоящей.

Глава 12: Соленый кофе, сломанный нос и эхо прошлого

Восемь лет. Восемь лет, которые пролетели как одно безумное, шумное, иногда кровавое (в прямом смысле!) мгновение. Второй класс школы магических начинаний позади. И если бы вели летопись наших «подвигов», она была бы толще учебника по истории артефактов.

Хулиганство как искусство выживания:

Разбитый Нос и Пламенная Месть: все началось с Матвея. Третьеклассника. Драконорожденный, но пока только умом. Решил показать себя перед дружками. Увидел нас с Крис, идущих из библиотеки (несем книги по истории и этикету, ирония!), и брякнул: «Эй, смотрите, двойной ноль! Две пустышки в одном флаконе! На свалку пора!». Крис сжалась, как ракушка, глаза сразу мокрые. А у меня… в висках застучало. Знакомый стук унижения из прошлой жизни. Только теперь я была не одна. И не беззащитная. Я даже не думала. Просто размахнулась и врезала ему книгой по истории магических династий (тяжелая, кстати!) прямиком в нос. Хруст был сочный. Его вопль – мелодичный. Моя рука – онемевшая. А потом… потом грянул ад. Анна, увидев слезы Крис и мою окровавленную костяшку пальцев (книга-то с острым углом!), вскипела. Элиза зашипела. И Матвей вдруг… загорелся. Не метафорически. Ярким, алым, но к счастью, быстро тушимым пламенем (спасибо, дежурному учителю-пироманту!). Обошлось легким испугом и обугленными бровями. Нам – вызов родителей (снова!), Матвею – разбитый нос и вечный стыд. Мой папа Далин, выслушав директора, только вздохнул: «Буря моя… книга – не оружие. Хотя выбор цели… точен». Мама Катя промывала мои ссадины на руке и шептала: «Молодец, что заступилась. Но драться – плохо». Родители Крис… даже не пришли. Прислали слугу с запиской: «Разберемся дома». Мы знали, что не разберутся.

Великая Перестановка: мы с Аней поменяли местами все этикетки на склянках в кабинете зельеварения. Просто потому, что могли. Учитель три дня чихал розовыми пузырями и ругался голосом мыши. Элиза превратила волосы зазнайки-мага в живых змей (они просто шипели, не кусались!). Крис научилась идеально подделывать почерк учителя и написала от его имени отпуск всему классу на день рождения директора. Мы гуляли, пока беднягу не вызвали «на ковер» за несанкционированный выходной.

И вот – лето! Анна умчалась с родителями-пиротехниками на Фестиваль Огненных Лилий куда-то в южные края. Элизу забрали родители-драконы в горы, к сородичам. А Крис… Крис грустила. «Останусь дома. Буду читать. Может, в саду…» – говорила она, но глаза были пустые. Дом – не сад. Дом – ледяной замок, где она – нежеланная гостья. Я знала это чувство. Как ножом по душе.

– Мама! Папа! – Я ворвалась в кабинет к Далину, где они планировали наше морское путешествие. – Возьмем Крис! Пожалуйста! Ей так плохо дома! Она будет одна все лето!

Катя сразу обняла меня, ее глаза стали мягкими: «Конечно, солнышко! Мы только за!». Далин кивнул: «Пусть едет. Веселее будет». Но его лицо стало жестким, когда он связался с родителями Крис. Я подслушала (не специально! Просто вышла за книгой!). Его голос, обычно такой контролируемый, гремел в трубку:

– Вы понимаете, что говорите?! «Нам все равно, куда она денется, лишь бы не мешала»?! Это ВАША дочь!.. Да... Да, мы берем ее. И да, вы – последние эгоисты! – Он швырнул трубку магической связи так, что она завибрировала. Катя подошла, обняла его за талию: «Тихо, милый. Не кипятись. Теперь она с нами на все лето». Он обнял ее, прижал лоб к ее плечу: «Как можно так… Как они могут?». В его глазах была не просто злость. Была боль. Знакомая мне боль от чужого равнодушия.

Море, солнце и соленый кофе:

И вот мы едем! Пятеро: папа-гора, мама-море, я-пустышка (но счастливая!), Игги-дракончик (уже уверенно топающий и рычащий на чаек) и Крис, глаза которой поначалу были круглыми от неверия, а потом засветились как звезды. Наше веселое лето!

Экскурсии: Мы лазили по руинам древнего города гигантских крабов (теперь вымерших, к счастью!), видели окаменевших магических птиц размером с дом, кормили ручных морских змеек-искорок.

Хулиганство: мы с Крис, Анной (она присоединилась позже, когда узнала, что мы отдыхаем с Крис на море!) и Элизой (тоже отпросилась у родителей!) устроили битву водяными шарами на пляже, затопив половину отдыхающих. Перекрасили волосы спящему фотографу во все цвета радуги (зелье Анны!). И… Великая Перестановка 2.0. Мы поменяли местами сахар и соль в огромной солонке на столе нашего домика. Утром папа, вечно сонный до первой чашки, налил себе кофе, щедро насыпал «сахара», сделал огромный глоток… И замер. Лицо его стало фиолетовым. Глаза вылезли из орбит. Он пыхтел, как паровоз, тыча пальцем в чашку: «Кто… КОФЕ СОЛЕНЫЙ?!». Мы с девочками, спрятавшись за дверью, давились от смеха. Даже Игги хихикал, пуская пузыри в своей каше.

Защитник Игги: мой братик – чудо. Годовалый карапуз с серьезными янтарными глазками. Он мой хвостик. Куда я – туда и он. И он свято верит, что его долг – меня защищать. Особенно от «страшных» крабиков, которые выползали на песок. Он топает к ним, шипит своим крошечным драконьим шипением, тянет ручонку, чтобы отогнать, а потом оглядывается на меня: «Се?» – и ждет похвалы. Я хвалю. Обязательно. Мой личный рыцарь в чешуйчатых ползунках.

Однажды вечером, после особенно жаркого дня, я вышла на веранду попить воды. Из приоткрытого окна гостиной доносились голоса родителей. Говорили тихо, серьезно. Я замерла. Потому что услышала свое имя. Вернее, имя… прошлого.

– …Крис, – говорила мама, голос полный тревоги. – Она же точь-в-точь… как Катарина. Та же пустота. Та же холодность родителей. Та же боль в глазах. Далин… мы должны что-то сделать. Нельзя допустить, чтобы она повторила ее судьбу.

Тишина. Потом тяжелый вздох папы. Голос его был грустным, усталым, каким я его редко слышала:

– Я знаю, любовь моя. Знаю. Вижу. Каждый раз, как она съеживается… как будто снова вижу ее. Катарину. – Он помолчал. – Я тогда… я мог бы что-то сделать. Вмешаться. Хоть как-то защитить ее от этой ведьмы-матери. Но я… я был глуп. Злился на помолвку. Думал только о себе. И… отвернулся. Смотрел, как ее ломают, как гаснет в ней все живое… и ничего не сделал. Пока не стало слишком поздно. – Голос его дрогнул. – И теперь Крис… История повторяется. А я… я не знаю, что делать. Как спасти? Забрать ее? Родители не отдадут, они горды своей «безупречностью», им наплевать на дочь, но статус… Им важен статус. А Крис… она не верит, что ее можно любить просто так. Как я не смог дать поверить Катарине.

Я стояла, прижавшись к теплой стене, не дыша. Кровь стучала в висках. Он жалел меня. Катарину. Не просто знал о моей жалкой судьбе. Он… винил себя. Считал, что мог помочь. Что его равнодушие и злость на вынужденную помолвку стали частью того пресса, что раздавил Катарину Вейлстоун. Он носил эту боль в себе все эти годы. И видел ее отражение в Крис.

– Мы не можем забрать ее навсегда, – тихо сказала мама. – Но мы можем дать ей это лето. Дать ей понять, что она важна. Что ее любят. Без условий. Как мы любим наших детей. Может быть… этого будет достаточно, чтобы переломить что-то в ней. Чтобы она не пошла по тому… темному пути.

– Надеюсь, – прошептал Далин. – Боже, как я надеюсь. Чтобы хоть одна душа избежала той участи…

Я осторожно отползла от окна. На душе было странно. Тяжело и… светло. Он сожалел. Обо мне. О той, прежней, несчастной Катарине. И теперь он боролся за Крис, чтобы искупить ту вину, которую возложил на себя. Он не был равнодушным монстром из моего прошлого. Он был человеком. С ошибками. С болью. И с огромным сердцем, которое хотело спасти хотя бы одну «пустышку» от судьбы Катарины Вейлстоун.

Я вернулась в нашу комнату. Крис спала, укрывшись до подбородка, лицо спокойное. Анна и Элиза сопели на соседних кроватях. Игги ворочался в своей кроватке, бормоча что-то про «крабиков». Я присела на свою кровать, обняв колени.

Моя прошлая жизнь была болью и одиночеством. Моя нынешняя – шумом, смехом, соленым кофе, драками за друзей, защитником-дракончиком и… любовью. Безусловной. Прощающей. Даже для тех, кто когда-то ошибался.

Я не знала, как спасти Крис навсегда. Но я знала, что мы дадим ей это лето. Самую громкую, самую солнечную, самую безумную любовь, на которую способна семья Игниусов. А там… посмотрим. Ведь если даже бывший жених может превратиться в самого лучшего папу на свете, то все возможно. Даже для пустышек.