Текст книги "Журнал Наш Современник №11 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Вчера, в воскресенье, новый манифест о войне был прочитан во всех церквах, кроме придворных. Утверждают, что он произвел мало впечатления, что и не могло быть иначе, так как он уже несколько дней был известен и, к тому же, его текст, составленный в нашем министерстве, бледен и бесцветен, как и все, что от него исходит. Тут было бы уместным выяснить тебе конфиденциально настоящее политическое положение, но Восточный вопрос, как он велся до сих пор, внушает мне отвращение, и только пушечные выстрелы могли бы опять возбудить во мне интерес к нему. Единственное соображение, утешающее и успокаивающее меня немного, – это та мысль, что в настоящее время вопрос этот уже более не в руках человеческих и стремится, увлекаемый собственной тяжестью, к той цели, которая указана ему судьбой...

Вчера вечером Рашель дебютировала в “Федре”, в Михайловском театре. Я там не был и по уважительной причине. Цены страшно высоки, как в Итальянской опере, но я рассчитываю на одно или два приглашения в ложу, чтобы ее увидеть. Ее брат Феликс, именующий себя директором отпусков М-mе Рашель, выговорил ей за несколько месяцев, которые она проведет в России, пустяшную сумму в 400 тысяч франков. Она даст около 50 представлений в Петербурге и столько же в Москве и Варшаве.

Камергерское звание обязывало Тютчева дежурить при царственных особах, что он не всегда с желанием исполнял. Но на этот раз это была великая княгиня, с которой он дружил, а матерью новорожденной цесаревны Марии Александровны (1853 – 1920) была будущая императрица Мария Александровна, у которой дочь поэта Анна служила фрейлиной. Удивляет прекрасное знание не столь уж ревностным прихожанином Тютчевым отдельных моментов процессов крещения, его память о подобных службах в давно прошедших временах.

И конечно, такой большой любитель театра, Федор Иванович не мог не отметить начало гастролей в Петербурге Элизы Рашель (1821 – 1858), известной французской актрисы, на гастроли которой он непременно рассчитывал попасть.

*   *   *

С.-Петербург, понедельник, 16/28 ноября 1853

Значит, верно, милая моя кисанька, что я мог пропустить две недели, не написав тебе. Каким образом это произошло? Был ли я болен? Нет. Перестал ли хоть на одно мгновение думать о тебе? Ничуть не бывало, – ты можешь мне поверить. Но для меня становится все более и более невозможным писать тебе безразличные письма , говорить тебе о чем-либо другом, кроме того, что таится в недрах моей души.

[…]С тобой ли Вяземские? Мне бы очень этого хотелось. Я прочел недавно его стихи о Венеции, которые, действительно, очень хороши. Своей нежностью и гармоничностью они напоминают движение гондолы. Что это за язык, русский язык! А по поводу русского, меня, конечно, нисколько не удивляет то, что ты говоришь о затаенном и чисто немецком недоброжелательстве, с каким наши лучшие друзья в Германии не преминули встретить новое свидетельство наших бедствий... Ах, добряки, как это для них характерно!.. Это словно местное наречие, и я бы чувствовал себя в Германии непривычно, если бы не находил его во всех проявлениях их отношения к нам... Что же касается этой другой Европы, еще более западной, что касается Англии и Франции, что касается этой печати, органа общественного сознания, ставшей на сторону турок и полной бешенства и лжи, – в этом призвании к низости, в этом грязном Labarum , воздвигнутом против креста мнимыми христианскими обществами, во всем этом заключается нечто ужасающе роковое. Этот скандал должен был произойти, я знаю, но горе тому, кто его вызвал. Что же касается до нас, находящихся здесь, против которых направлено все это бешенство, нам также придется сводить свои счеты с Провидением, и расплата может оказаться тяжелой... Я был, кажется, одним из первых, предвидевших настоящий кризис; ну так вот, я глубоко убежден, что этот кризис, столь медленно приближавшийся, будет гораздо страшнее и гораздо длительнее, нежели я предполагал. Остатка этого века едва хватит для его разрешения. Россия выйдет из него торжествующей, я знаю, но многое в теперешней России погибнет. То, что теперь началось, это не война, это не политика, это целый мир, который образуется и который для этого должен прежде всего обрести свою потерянную совесть... И по этому случаю, если бы я не боялся, моя киска, внушить тебе опасение за мой рассудок, я должен был бы рассказать тебе о некоторых явлениях, свидетелем коих я был вместе с несколькими другими лицами, – явлениях, которые следовало бы иметь смелость назвать их именем, но смелости этой мне недостает. Я видел, я осязал это чудо*, столь же действительное, столь же неоспоримое, как и всякая другая действительность. Чтобы ему не верить, я должен был бы отвергнуть свидетельство своих внешних чувств, но боязнь людского мнения еще сильнее, чем очевидность. Но вот я уже дошел до конца своего письма. Откладываю до следующего тысячу вещей, которые я собирался еще тебе сказать. Кисанька, кисанька моя милая, веришь ли ты еще в мое существование?

Начало письма, как никогда точно, правдиво, выразило подлинные чувства поэта к жене.

Прожив более двадцати лет за границей, Тютчев не переставал подмечать недоброжелательство к России со стороны европейской знати, на каком бы языке или наречии она ни говорила. Не случайно же он не раз предлагал своему правительству иметь  свой печатный орган хотя бы в Германии, чтобы объяснять немецкому народу выгоду от дружеских отношений с русскими. И, как ни странно, его жена, родившаяся и выросшая в Германии, как никакая другая женщина, понимала его правоту и с сочувствием нередко давала ему мудрые советы. И как, никто другой, она понимала подкрепляющие его мысль примеры, слова, выражения, присущие лишь ему одному. Таково, например, и Labarum – государственное знамя императорского Рима с изображением креста и инициалов Иисуса Христа, которое существовало там со времен императора Константина I.

*   *   *

С.-Петербург, 23 ноября/5 декабря

...Теперь поговорим о политике, возникающие заботы которой нарушают общее оцепенение, владевшее всеми до сих пор. Отрезвление произошло, и начинают понимать...

Последний курьер из Лондона привез известия, заставляющие предугадывать неминуемый разрыв, и вероятно, то же будет и с курьером, ожидаемым завтра из Парижа. В сущности, для России опять начинается 1812 год; может быть, общее нападение на нее не менее страшно теперь, чем в первый раз, хотя оно не выражается одним человеком, и таким великим человеком, каким был первый Наполеон. Что же касается врага, то он все тот же, а именно Запад . Потому что я не знаю другого термина для определения совокупности этих враждебных влияний, страстей и интересов, соединившихся против нас. И нашу слабость в этом положении составляет непостижимое самодовольство официальной России, до такой степени утратившей смысл и чувство своей исторической традиции, что она не только не видела в Западе своего естественного и необходимого противника, но старалась только служить ему подкладкой. Но чтобы ясно выразить эти мысли, понадобилось бы написать целые томы. Но вот более короткий рассказ. На днях одна дама, молдаванка замужем за русским, князем Массальским, обедала у честного, славного Кастель-Бажака*. И вдруг в конце обеда эта сумасшедшая, после нескольких совершенно невинных тостов, предложила выпить за успехи турецкого оружия!.. Ты можешь себе представить, до чего все были поражены. И вот, только что кончился обед, бедный хозяин поторопился снять с себя ответственность за подобную выходку, отправившись сам о ней объявить.

Письмо написано перед самым началом войны с коалицией. России сочувствовали даже многие дипломаты, аккредитованные в Петербурге. Так, в пример Тютчев приводит французского посла в Петербурге Бартелеми Доминика Жака Армана, маркиза де Кастель-Бажака (1787—1864).

*   *   *

С.-Петербург, 24 ноября

…Вчера, подымаясь по лестнице Зимнего Дворца, я встретил Цесаревну и Великого Князя, ее мужа, отправлявшихся в оперу, в сопровождении Анны, которая была дежурной. Они меня видели накануне, на представлении Рашель, которой великая княгиня, по-видимому, очень восхищается, что, конечно, дало повод к приятному разговору между нами. Мне показалось, что Ее Императорское Высочество менее озабочено моей прической... Что же касается Рашели, это, без сомнения, одна из тех демонических натур, которая узнается с закрытыми глазами, по какому-то электрическому току, идущему от них. Я недавно ее видел в “Венецианской комедиантке”. Она привлекательна, это бесспорно. По-видимому, ей нравится пребывание в Петербурге, и я понимаю, что для натуры, все изведавшей, есть что-то тихое и успокаивающее в этой наивной среде, в этой столь несложной и не прямой испорченности русского общества. – Это подходит к лечению молоком ослицы... Ее спросили недавно, как она находит петербургских молодых людей. – Приятными, – ответила она, – чистыми и наивными, как девушки. – И со своей точки зрения она совершенно права.

Ну, довольна ли тем, как мы ответили в наших последних объявлениях на все это безрассудное бешенство и ложь наших милых противников? – Ах, как все это низко и жалости достойно! И что за роль заставляет играть Францию и Англию их страстность. Но пусть наши враги успокоятся. Наши последние успехи могли быть очень обидными для них, но они останутся бесплодными для нас. Здесь так много людей, которые готовы дать им полное удовлетворение в этом отношении, и хотя не имеют подобной им ненависти к России, однако могут ей сделать гораздо больше вреда благодаря своему положению. Увы, увы, все это лишний раз кончится каким-нибудь унизительным и нелепым замазыванием. Иначе не может быть ввиду общего непонимания настоящего положения. Это как бы заколдованный круг, в который вот уже в течение двух поколений мы заключили национальную совесть России, и понадобилось бы действительно, чтобы Господь удостоил нас сам здорового пинка, чтобы мы разорвали этот круг и стали бы опять на свой путь. И, однако, по словам очевидцев, никогда в сухопутном и морском войске не наблюдалось более воодушевления и самопожертвования, чем в этой войне, в которую втянули Россию, не дав ей времени опомниться. Рассказывают действительно достойные восхищения подробности о последнем деле князя Бебутова против армии Сераскира, где десять тысяч человек изрубили тридцать пять тысяч. И ожесточение солдат на поле битвы было ужасно, как бы в отместку за дряблость политического управления. При этом полном поражении турецкой армии в наших руках осталось только тринадцать пленников. Все остальные были заколоты штыками, и при каждом ударе солдаты приговаривали: “Вот вам за Николаевский форт”. Упоминая о всех совершенных турками зверствах, солдаты постоянно повторяли слова, хорошо выражающие чувство, одушевляющее их и их представление об этой войне: “Лишь бы до Гроба Господня дойти, а там хоть умирать...”. Но довольно, я устал. Впрочем, вот еще маленькая подробность: Кастель-Бажак написал тут одному высокопоставленному лицу, чтобы выразить свою радость по поводу наших успехов, втройне, как он говорит: “Как христианин, как француз и даже как дипломат”. – Молодец!

Поэт всегда с удовлетворением сообщал жене о своих встречах с царствующими особами – такое уж это было время! Вот и на этот раз он сообщает ей, что встретился с цесаревичем Александром Николаевичем и его женой. И конечно, при этом часто получал замечания за свой внешний вид, прическу или фрак, не всегда соответствующие придворному этикету.

Во многих письмах его нередко звучат патриотические нотки, особенно когда, как в этот раз, России грозят войной. Он, как никто другой, сетует по поводу принижения “национальной совести” своей страны, порой полного отсутствия национальной гордости, и вот только “здоровый пинок”, по его мнению, мог бы вывести Россию из того “непонимания настоящего положения”, чтобы собраться с силами для отпора врагу.

В пример поэт приводит состоявшееся 19 ноября 1853 года сражение на Кавказе под селением Баш-Кадыклар между русскими и турками. На хорошо укрепленный турецкий корпус силою в 36 тыс. человек под командою Ахмет-Паши наступал более чем в три раза по численности уступающий противнику отряд драгун, казаков и милиции под начальством командующего корпусом генерала князя Василия Осиповича Бебутова (1791 – 1858). И все же, несмотря на превосходство противника, князь, рассчитывая на боевые качества старых кавказских войск, решил начать атаку. Бой, длившийся несколько часов, закончился полным поражением турок, которые потеряли более 6 тыс. своих солдат. С русской стороны было убито 317 и ранено 926 человек. За этот бой Бебутов был удостоен ордена Георгия 2-й степени.

*   *   *

Петербург, 2/14 февраля 54

Надо сознаться, что в настоящую минуту невозможно строить какие-либо планы на самое близкое будущее, не принимая в расчет шаткости общего положения. Оно стало страшно серьезным эти последние дни. Мы, по всем вероятиям, накануне одного из самых ужасных переворотов, когда-либо потрясавших мир. Перед Россией восстает нечто еще более грозное, чем 1812 год. Миссия графа Орлова разрушила последние иллюзии. Россия опять одна против всей враждебной Европы, потому что мнимый нейтралитет Австрии и Пруссии есть только переходная ступень к открытой вражде. Иначе и не могло быть; только глупцы и изменники этого не предвидели. Обе немецкие державы, помимо расовой антипатии, в течение сорока лет слишком многим обязаны были России, чтобы не ждать с нетерпением первого благоприятного момента, чтобы ей отомстить. Вот уже сорок лет, что Россия заставляет их жить в мире между собой и не подвергать своими раздорами Германию внутренней революции и чужеземному нашествию. Вот что они, главным образом, имеют против нас. Я хорошо знаю, что при теперешнем настроении умов в Германии там себя обманывают достаточно для того, чтобы убедить себя в том, что разрывая, как они собираются это сделать, союз 1813 года, обе германские державы выказывают храбрость и патриотизм. Это еще одна лишняя ложь в числе многих других. Это отпадение, которым они думают упрочить независимость Германии, есть только начало подчинения революционному влиянию Франции. Им внушает это подлость, с разными затаенными мыслями внутренней и взаимной измены. Надо закрывать глаза на очевидность и забыть все прошлое, чтобы не понимать, что вне тесного союза с Россией единение Германии не имеет основы, и столь ненавистное русское влияние, если прекратится, тотчас будет заменено чем-нибудь вроде Рейнской конфедерации, приноровленной к требованиям времени, то есть: Бонапартистской и Красной одновременно. Но надо надеяться, что на этот раз попытка не будет напрасной, потому что она будет окончательной и непоправимой.

Положение России к началу 1854 года было действительно тяжелое. Ей угрожала почти вся соединившаяся Европа. О том, что переговоры графа Алексея Федоровича Орлова (1786—1861) в Вене о сохранении нейтралитета Австрии в войне России с Турцией, Францией и Англией кончатся безрезультатно, Тютчев догадывался. Его мысли о необходимости тесного союза Германии с Россией актуальны, думается, и сто пятьдесят лет спустя! “Красным” Тютчев называл все подверженное революционным веяниям. И он в то время считал, что революция на Западе может спасти Россию.

*   *   *

Петербург, 10 февраля 54

...Будущего 10 марта, то есть через три или четыре недели, английский флот из 33 кораблей, имея более чем 2000 пушек на борту, в сопровождении почти такого же грозного французского флота, должен войти в Балтийское море, чтобы блокировать наши порты, в ожидании большего... Здесь, конечно, готовятся достойно встретить милых гостей. Все командования уже распределены. Петергоф, Ораниенбаум покроются укреплениями. Финляндия – под оружием. Даже невинный Ревель, порт которого уже свободен от льда, готовится к обороне, и говорят, что наш приятель Берг примет командование войсками, которые должны защищать этот город. Что же касается общего вопроса, то о нем стоит сказать несколько слов. Теперь только чудо, только личное, так сказать, вмешательство Самого Господа Бога может предотвратить войну, а эта война – просто-напросто конец мира или, по крайней мере, начало конца. Вчера французский и английский посланники уехали отсюда; Кастель-Бажак получил Александровскую ленту, а его жене императрица подарила великолепную шаль. Что же до сэра Генри Сеймура, то ему достался только подзатыльник. На днях я встретил у Мещерских лорда Нэпира, которому пришла в голову оригинальная мысль совершить в это время года путешествие из Лондона в Петербург, чтобы пробыть там шесть дней. Но он желал непременно, по его словам, лично присутствовать на похоронах английского посольства в России. Мы старались быть с ним как можно любезнее и доказали ему, что наша вежливость непоколебима. Его дядя, сэр Чарльз Нэпир, командует флотом.

В этом письме поэт выступает оракулом предстоящих событий. Правда, он ошибся в сроках. 15/27 марта войну России объявила Англия, а на следующий день – Франция. Флот союзников появился на Балтике после схода льда, но в основном все подтвердилось. Приятель Тютчевых генерал-адъютант Федор Федорович Берг (Фридрих-Вильгельм Ремберт; 1794—1874) действительно с началом войны руководил строительством оборонительных сооружений на Балтийском побережье, командовал войсками в Эстляндии в 1853—1856 годы.

Посол Англии в Петербурге сэр Джордж Гамильтон Сеймур (1797—1880) действительно ничего не получил от российского правительства и под началом лорда Френсиса Непира (1819—1898), в дальнейшем, в 1860—1864 годы, посла в России, с которым у Тютчева сложатся совсем неплохие отношения, отправился на родину. Ирония судьбы: сэр Чарльз Непир (1786—1860), британский адмирал, как раз в 1854 году был назначен командующим британским балтийским флотом, который с 28 мая блокировал русские берега и порты Балтийского моря.

*   *   *

Петербург, 17 февраля 1854

Я получил твое письмо от 3/15 февраля, которое послужило тонкой оболочкой толстому письму князя Вяземского, адресованному Антуанетте Блудовой и которое я мог ей передать, так как отец ее начал поправляться. Письмо Вяземского написано по-русски, оно очень остроумно и свидетельствует о прекрасном расположении духа. Да здравствуют натуры с воображением! Они – неистощимы. О них можно сказать то же, что говорят и о любви: они постоянно возрождаются.

Но, с другой стороны, несомненно, что поддержание этой жизненности часто тяжело отзывается на окружающих. Я с удовольствием читаю его статьи во “Франкфуртской газете”. Конечно, его противники дают ему карты в руки. Ему остается только подыскивать остроумные обороты, чтобы разнообразить свой ответ, очевидно, всегда один и тот же: “Вы – негодяи!”

Надо сознаться, что для России немалое торжество – заставлять поневоле своих врагов так невероятно лгать и обманывать. Вы теперь уже, верно, прочли ответ государя на письмо этого нахала, который после грубо-предательской и лживой попытки к примирению не остановился перед невообразимой подлостью постараться скрыть от публики ответ, вызванный ею. И не высшее ли наслаждение для всякого порядочного человека, наблюдающего это окончательно обесчещенное французское общество, – видеть, что французская нация после шестидесяти лет революции и нескольких веков цивилизации воплощена и поглощена подобным человеком? – И подумать, что есть люди, даже здесь, которые упрекают государя за то, что он отказался считать братом подобного человека.

С тех пор, как вопрос яснее обрисовался, настроение умов здесь становится все удовлетворительнее. Я говорю, разумеется, об обществе гостиных, потому что в народе патриотическое чувство выше всякой похвалы, и государь был совершенно прав, когда, говоря квакерам о своем миролюбии, заметил, что оно тем более бескорыстно, что он отлично знает, как велики те средства, которыми он располагает: “У меня миллион солдат под оружием”, сказал он им, “Россия даст мне их два , если я потребую, она даст три , если я попрошу”...

Я потому всегда приписывал такое большое значение Восточному вопросу, что был уверен в том, что раз этот вопрос возбужден, он должен произвести нравственный переворот внутри страны. Слава Богу, этот переворот начался и скоро, с помощью Божией и наших врагов, движение будет настолько сильно, что ничто уже не сможет его остановить или прервать.

В этом отношении трудно сказать, что более способствовало этому движению: бешеная ли ненависть Англии, влекущей за собой Францию, или полупредательство Австрии и Пруссии. Это отношение немецких государств и особенно чувства, которые его вызвали, были настоящим торжеством для национальной партии.

Что касается меня, принужденного по натуре своей быть беспристрастным, если я нахожу немецкую политику тошнотворной, то это, конечно, не из-за национальной вражды. Она ничтожна и гадка, потому что лжива и глупа. Сколько бы ни уверяли эти государства, что, соединенные, они достаточно сильны для сохранения своего нейтралитета, но в этом и заключается ложь, так как они отлично знают, что в них нет единения, и без России это невозможно, а одна из них – Пруссия, – в сущности, только оттого и хотела отделаться от контроля России, чтобы снова начать свои мелкие подлости и измены, которые ей всегда так удавались. Что же касается этой бедной Австрии, тело которой представляет сплошную ахиллесову пяту, ясно, что, нуждаясь в помощи с Востока или с Запада, у нее был выбор между двумя сидениями: хорошим прочным креслом или колом – тоже прочным и хорошо отточенным. И я не теряю надежды, что она сядет на кол.

Обрадовавшийся выздоровлению князя Вяземского и его статьям во “Франкфуртской газете”, Тютчев сразу же перешел к политическим вопросам, имевшим тогда большой интерес. В начале февраля 1854 года Наполеон III направил личное письмо Николаю I, предлагая немедленно заключить перемирие России с Турцией, с одновременной эвакуацией русских войск из дунайских княжеств и выводом флота с турецкого побережья Черного моря, то есть фактически предлагал капитуляцию. В ответ Николай I 8 февраля ответил отказом и заявил, что “Россия сумеет в 1854 году показать себя такой же, какой она была в 1812 году”. Все это вдохновило поэта, как и нарастание в народе патриотических чувств, подмеченное им. В феврале произошло и другое важное для русской литературы событие, о котором, к сожалению, в письме жене поэт не рассказал: Тургенев наконец уговорил его издать собрание своих стихотворений. Но об этом событии мы расскажем ниже.

*   *   *

С.-Петербург, 24 февраля/8 марта 1854

…Ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что я был одним из первых и из самых первых, видевших приближение и рост этого страшного кризиса, – и теперь, когда он наступил и готовится охватить мир, чтобы перемолоть и преобразовать его, я не могу представить себе, что все это происходит на самом деле и что мы все без исключения не являемся жертвой некой ужасной галлюцинации. Ибо – больше обманывать себя нечего – Россия, по всей вероятности, вступит в схватку с целой Европой. Каким образом это случилось? Каким образом империя, которая в течение 40 лет только и делала, что отрекалась от собственных интересов и предавала их ради пользы и охраны интересов чужих, вдруг оказывается перед лицом огромнейшего заговора? И, однако ж, это было неизбежным. Вопреки всему – рассудку, нравственности, выгоде, вопреки даже инстинкту самосохранения, ужасное столкновение должно произойти. И вызвано это столкновение не одним скаредным эгоизмом Англии, не низкой гнусностью Франции, воплотившейся в авантюристе, и даже не немцами, а чем-то более общим и роковым. Это – вечный антагонизм между тем, что, за неимением других выражений, приходится называть: Запад и Восток . – Теперь, если бы Запад был единым , мы, я полагаю, погибли бы. Но их два: Красный и тот, которого он должен поглотить. В течение 40 лет мы оспаривали его у Красного – и вот мы на краю пропасти. И теперь-то именно Красный и спасет нас в свою очередь.

И в этом письме Федор Иванович продолжает свои не покидающие его мысли о Восточном вопросе, о вероломстве Англии и Франции, о вечном антагонизме между Востоком и Западом, о роковой судьбе России, так и не понятой Европой в ее добрых деяниях. Как современно звучат слова о стране, “что отрекалась от собственных интересов и предавала их ради пользы и охраны интересов чужих”!

*   *   *

Пбург, 1/13 апреля 1854

Хотя, по всей вероятности, не позже, как дней через пятнадцать, Кронштадт будет посещен Сэром Чарльзом Нэпир, надо сознаться, что все находящиеся здесь живут обычным образом. Никогда катастрофа, теперь неизбежная, не ожидалась с таким спокойствием.

Лица, ожидавшие государя в одной из его поездок в Кронштадт, рассказывали мне, что, осведомившись обо всем, что было сделано и закончено, Его Величество долго всматривался в сторону моря и, сняв затем каску и перекрестившись, произнес про себя: “Ну, теперь милости просим”. Теперь и вся Россия скажет по примеру государя: “Милости просим”, в виде того, что настроение в стране прекрасно, и в 1854 году настроение это, несмотря на все и благодаря Богу, подобно бывшему в 1812 году. В этом вскоре убедятся и другие.

Ты находишь, что во мне есть что-то пророческое. Не дай Бог, чтобы это было так и чтобы предвидения мои на будущее заключали в себе что-либо пророческое, ибо в таком случае нашему бедному поколению пришлось бы покрыть свою главу и быть готовым сойти с лица земли, не увидав исхода той ужасной борьбы, которая только что завязалась.

Да, это мое глубокое убеждение, что вся половина текущего века протечет, если и не в непрерывных войнах, что было бы физически невозможным, то, во всяком случае, мир в ней будет восстановлен лишь после того, как вся Европа будет вполне преобразована.

Это, по правде говоря, было сотни раз повторяемо, и если не придавать этому истинного смысла, то фраза эта была бы до тошноты плоская. Смысл же ее заключается в следующем: Восточный вопрос в том виде, как он теперь перед нами предстал, является не более и не менее как вопросом жизни или смерти для трех предметов, доказавших до сих пор миру свою живучесть, а именно: Православная церковь, Славянство и Россия – Россия, естественно, включающая в свою судьбу оба первые понятия. Враги этих трех понятий прекрасно это сознают, и отсюда проистекает их вражда к России. Но кто эти враги? Как они называются? Не Запад ли это? Быть может, но в особенности это – революция, воплотившаяся в Западе, на коем нет теперь ни одного элемента, не пропитанного революцией.

Не церковь ли это? – Но ведь во главе ее стоит духовенство, которое после благословения в 1848 году дерева свободы только что дало свое благословение в 1854 году турецкому знамени. Не порядок ли это? – Но ведь он олицетворяется Луи Бонапартом, братом всех западных монархов. Не свобода ли это? – Но ведь она является самою революцией, протягивающей одну руку Мадзини, а другую – туркам, к общему удовлетворению европейской публики.

Теперь то, что не представляет собою революции на Западе, может ли объявить себя политическим противником России, не будучи союзником, т. е. добычей революции?

Я убежден, что это невозможно и что это нежелательно для них. И вот почему теперь возгорается высшая борьба между всем Западом и Россией. Очень возможно, что последняя будет побеждена, но если это не случится, то победителем из этой борьбы выйдет не Россия, а Великая Греко-Российская Восточная Империя.

Такова дилемма, в которую втянулась Европа.

На этот раз в письме Тютчев выступает в роли оракула, что подтверждает и его жена, читая предыдущие письма мужа. Можно сказать, что оракулом вообще, но не оракулом конкретно. В первую очередь это, естественно, временные даты хода войны. Затем он вновь повторяет свои мысли, бывшие у него в статьях и письмах о том, что революционные события на Западе, провоцируемые политикой военной коалиции, смертельно грозят Православной Церкви, Славянству и самой России. Здесь уже в Тютчеве говорит славянофил, мечтающий о создании на земле Великой Греко-Российской Восточной Империи.

*   *   *

С.-Пбург, 8/20 апреля 1854

Ну вот, мы очутились в борьбе со всей коализованной против нас Европой. “Коализованной”, впрочем, является не точным выражением, так как здесь открывается перед нами скорее “заговор”. Заговор этот не удался в 1848 году, отчасти вследствие революционной анархии, а отчасти вследствие щедрой поддержки, оказанной Россией этим самым несчастным правительствам, которые из подлости стушевались перед революцией и которые теперь по еще большей подлости заключили с нею союз против державы, приносившей в течение сорока лет свои интересы в жертву с целью их сохранения.

Ничто не ново под луной, но, быть может, верно, что в истории не было еще случая подлости, совершенной и задуманной в подобных размерах.

Это целый мир бесчестия. Что же касается особливо немцев, то Франции пришлось в течение пятнадцати лет затаптывать их в грязь, чтобы принудить их под бременем стыда и омерзения объединиться под покровом России для борьбы с угнетателем.

И теперь после сорока лет оказанных им услуг и доброго обхождения, без всякой взаимности, достаточно было одной угрозы со стороны Франции и случая, представлявшего им возможность безнаказанно следовать своим тайным инстинктам, чтобы поддаться неотразимому для этих людей искушению платить злом за добро; так естественно немецкой природе быть злопамятным относительно своих благодетелей и забывчивым по отношению к оскорбителям. Разве этот шут, король Прусский, не счел возможным написать сюда, что он неизменно сохраняет симпатии к нашему союзу, невзирая на протокол, который он подписал, и на договор, который он только что заключил? А его австрийский коллега, в более патетическом тоне заявляющий нам, что он со скорбью в сердце переходит на сторону наших противников? – Это похоже на того памфлетиста, который, выпустив книжонку против своего благодетеля, оправдывался, говоря: “Что же прикажете делать, ведь приходится жить”, на что ему было отвечено: “Я не вижу в том необходимости”. – И таков, вероятно, ответ, который вскоре даст Провидение этой отвратительной австрийской политике, столь же глупой, сколь предательской.

Полтора века назад Тютчев задумал большую работу “Россия и Запад”, часть из которой он уже имел в черновиках. Потом, когда события стали развиваться войной, эти мысли его облекались в конкретную форму примеров вероломства стран Западной Европы по отношению к России. Эрнестина Федоровна, писавшая главы и статьи этой работы под диктовку мужа еще в 1848 году, хорошо запомнила их основные мысли и впоследствии, после смерти поэта, готовя его письма к публикации, она выбирала из них именно те его мысли, которые, как ей казалось, и могли бы быть продолжением или завершением трактата, некогда начатого Федором Ивановичем.