Текст книги "Журнал Наш Современник №11 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

P. S. Вот новость, заслуживающая моих усилий и чести быть в постскриптуме. Тут только что получено известие, что похититель прекрасной госпожи Жадимировской – князь С. Трубецкой наконец пойман вместе с хорошенькой беглянкой в одном из портов Кавказского побережья, в тот самый момент, когда они готовы были отплыть в Константинополь. Эту новость, между прочим, сообщает своей жене Соллогуб. Он добавляет, что они целую неделю прожили в Тифлисе, и никто ничего не заподозрил, и что задержали их только потому, что за полчаса до отъезда этот нелепый человек не смог устоять против искушения сыграть партию в бильярд в местной кофейне, где его, по-видимому, опознали и разоблачили. Бедная молодая женщина была немедленно под надежной стражей отправлена в Петербург, а что до него, то ему, вероятно, придется спеть самому себе оперную арию, которую охотно певали в былое время: “Ах, как сладко быть солдатом” . Вот славная история!.. Вчера еще молодая вдова, о которой я тебе писал, говорила мне по поводу этого приключения, что она в конце концов не находит, чтобы это бедное создание заслуживало бы такой уж сильной жалости, что все невзгоды, которые она переживает в настоящее время, пойдут ей на пользу в ее будущих романах и придадут им совершенно особую силу. Весьма возможно.

Из письма видно, какой виноватый тон выбрал поэт для разговора с женой. Ведь это был период наибольшего увлечения им Еленой Денисьевой (20 мая 1851 г. она родила дочь от Тютчева, которая была и записана под фамилией отца). Но в том-то и дело, что Тютчев был искренен, обращаясь к собственной жене. Эту его способность если и не знали, то, вероятно, чувствовали ближайшие родственники. Сын поэта и Денисьевой, сам поэт и превосходный военный бытописатель Федор Федорович Тютчев, свидетельствовал про отца, что “натура Федора Ивановича была именно такова, что он мог искренно и глубоко любить, со всем жаром своего поэтического сердца, и не только одну женщину после другой, но даже одновременно…”* Естественно, что Эрнестина Федоровна, умная женщина, еще сохранившая прежнюю красоту и привлекательность, о многом догадывалась. Но не могла же она, баронесса, воспитанница лучшего пансиона в Страсбурге, жена и мать большого семейства, снизойти до каких-то скандалов и семейных сцен. Она молча забирала детей и уезжала, чем еще больше морально раздавливала мужа. А он между тем стоял на перепутье между двумя женщинами, между Петербургом и Овстугом, малодушно прячась в Москве в семье родной сестры.

Не только Блудовы, но и многие именитые москвичи предпочитали снимать на лето дачи в огромном зеленом Петровском парке**.Чай с Блудовыми и семейством графов Сен-При – отцом Карлом Францевичем, пэром Франции, в русской службе херсонским и подольским губернатором, жена которого, фрейлина Софья Алексеевна, была родной сестрой Елизаветы Алексеевны, жены графа Александра Ивановича Остермана-Толстого, и сыном Алексеем Карловичем (1805—1851), русско-французским публицистом, автором брошюр и статей о России, по всей вероятности, оказался во многом приятным, ведь Тютчев как раз в это время ждал откликов на свои публицистические статьи, которые уже начали появляться в европейской печати. В то же время Тютчев не мог устоять и против встречи с молоденькой Небольсиной, вдовой умершего недавно приятеля Сушковых. По просьбе сестры он едет вместе с ней с визитом к Московскому митрополиту Филарету и не может не посетить приятеля своего, именинника Петра Яковлевича Чаадаева. С именитыми Голицыными Тютчевы всегда поддерживали родственные отношения. Здесь, вероятно, князь Сергей Павлович Голицын (1815—1887), адъютант наследника Александра II, и его “племянник”, князь Михаил Александрович Голицын (1804—1860), известный библиофил, русский посланник в Мадриде.

*   *   *

С.-Петербург, вторник, 4 сентября 1851

Милая моя кисанька, пишу тебе сегодня, сам не зная, куда посылать письмо. Мне не ведомо, осталась ли ты при своем намерении ехать 8-го, а узнаю я об этом лишь из твоего сегодняшнего письма, но оно придет лишь к вечеру, и я не смогу им вовремя воспользоваться. Будь проклята провинциальная почта! Это один обман.

Но где бы ни застали тебя эти строки, ты прочтешь их с грустью. На этот раз я должен сообщить тебе о кончине человека, которого ты очень любила. 1-го числа скончалась бедная старая Екатерина Андреевна Карамзина ...

Вчера я навестил Андрея Карамзина, который накануне вернулся из имения Мещерских , чтобы распорядиться о похоронах, и от него я узнал следующие подробности о последних минутах этой достойнейшей и превосходнейшей женщины. В прошлую среду он приехал к матери из Финляндии, но она уже ушла к себе в спальню, а так как она только-только стала поправляться после болезни и очень берегла себя, то не позвала его к себе, а удовольствовалась сознанием, что он тут. На другой день, увидевшись с ним, она сказала, что спала очень хорошо и даже не чувствует никаких обычных недомоганий, и приписывала это его возвращению. Она была спокойна и безмятежна. Говорила о разных переменах в доме, задуманных ею на будущий год, о кустах сирени, которые загораживают окна ее комнаты и которые следовало бы пересадить. В тот день – то был день св. Александра Невского – она потребовала, чтобы к обеду пригласили ее доктора; он осмотрел ее и нашел здоровье вполне благополучным. Вечером она села за карты, но ушла к себе после первого роббера . На другой день, в пятницу, она чувствовала все то же улучшение и продолжала его приписывать приезду сына. Вечером она, как обычно, играла в карты и в этот день даже смогла кончить партию. Уходя, она остановилась в дверях, обернулась к сыну и послала ему поцелуй. Это было последним проявлением привязанности, которое ему суждено было получить от матери. Софи проводила ее по коридору, пожурила ее, как обычно, за столь подчеркнутое предпочтение, которое она отдает Андрею, и т. д. Добрая старушка легонько шлепнула ее по щеке, а так как та хотела непременно проводить ее до спальни, она стала отсылать ее, говоря: “Что же, ты думаешь, я одна не дойду”. Так что Софи последняя из всей семьи говорила с матерью...

Около 4 часов утра, по словам Андрея, Мещерский вдруг разбудил его и вызвал к матери. Придя к ней, они застали ее в кресле, с головою на подушке; у нее был такой вид, словно она спит сладким и безмятежным сном. Она была уже мертва... И вот что они узнали о только что происшедшем... Она проснулась, по-видимому, от стонов своей горничной, спавшей с нею рядом и страдающей кошмарами, а когда та совсем проснулась, Екатерина Андреевна попросила ее помочь ей встать, после чего села в кресло и велела принести себе согретых салфеток. По-видимому, она ощущала прилив крови к голове, ибо спросила у горничной, не находит ли та, что она стала очень красна в лице, и велела принести зеркало, чтобы посмотреться самой. В то время, как она прикладывала себе к животу согретые салфетки, горничная вдруг услышала глухой стон и увидела, что одна рука ее стала скользить и упала до полу. Она тотчас кликнула другую женщину, а сама побежала будить Мещерского. Когда он явился, оставшаяся при ней женщина сказала, что она еще раз простонала и затихла. Мещерский говорит, что нащупал на руке еще несколько ударов пульса. Но сердце уже не билось... Можешь представить себе, какая скорбь заполнила остаток этой ночи. Андрей сказывал мне, что бедняжка сестра его весь первый день была не в силах плакать. И правда, именно для нее-то эта утрата тяжелее всего... Скажи Анне, что как раз накануне этой ночи, по их семейному обычаю, они читали вслух письмо, полученное Лизой от Анны... Милая моя кисанька... Всякий раз, когда я вижу, как смерть наносит очередной свой удар, 1000 верст, разделяющие нас, тяжелым камнем ложатся мне на сердце… Да хранит вас Бог.

Похороны состоятся в понедельник в Александро-Невской лавре. Андрей должен был сегодня уехать обратно в Мануйлово. Я воздерживаюсь от рассуждений... Опять рухнуло и исчезло нечто из мира наших привычек и привязанностей...

Только что мне подали твое письмо. Оно подоспело вовремя. Отвечу на него вслед за этим. Я его прочел.

Взвесив все, посылаю это письмо в Москву и напишу тебе еще раз к твоему приезду туда.

Ругать почту за то, что письмо из Брянска до Петербурга сто пятьдесят лет назад в почтовой карете шло менее недели?! Это кажется абсурдом современному адресату, ожидающему письмо авиапочтой из Москвы в Петербург более 10 дней!

Смерть Екатерины Андреевны Карамзиной (урожд. Колывановой; 1780—1851), второй жены историка, сестры П. А. Вяземского по отцу, взволновала весь Петербург. Неутешны были сын Андрей Николаевич (1814—1854), дочь от первого брака историка Софья Николаевна Карамзина (1802—1856) и особенно любимая дочь Елизавета Николаевна Карамзина (1821—1891). Князь Мещерский Петр Иванович (1802—1876) был мужем еще одной дочери историка, Екатерины Николаевны (1805—1867).

*   *   *

Каменный остров, 19 июля 52

Твое столь жданное письмо получено мною в то время, когда я садился в экипаж, чтобы ехать к великой княгине. Это третья пятница, что я на островах и удостоен приглашения на ее обеды.

Стол был накрыт на террасе, устроенной с бесконечным вкусом. Это прелестный салон в зелени, возвышающийся над Невою, которая вчера была особенно великолепна. Среди гостей кроме г-жи Апраксиной, графини Борх и Сенявина (из м-ва Иностранных дел) был один барон Розен, состоящий при Дворе великой княгини, которая, несомненно, одна из самых милых хозяек дома, каких можно встретить. И вот за обедом, сидя между нею и ее старою гофмейстериною, я вдруг вспоминаю о нашем с тобой обеде у нашего соседа по имению Яковлева, и, вместо того чтобы смеяться над подобными контрастами, моею душою овладела грусть при этом воспоминании... Я не знаю, какую пользу может извлечь, с точки зрения христианской, человек, постоянно преследуемый мыслью о смерти, но я знаю только, что, когда испытываешь ежеминутно с такою болезненною живостью и настойчивостью сознание хрупкости и непрочности всего в жизни, то существование, помимо цели духовного роста, является лишь бессмысленным кошмаром, и безумие того человека, который дрожал за свой хрустальный нос, дает лишь слабое представление о подобном настроении ума.

Мужская половина гостей великой княгини кроме самого поэта состояла еще из барона Александра Григорьевича Розена (1812– 1874), состоящего при Дворе великой княгини флигель-адъютантом, и Льва Григорьевича Сенявина (1805—1861), товарища министра иностранных дел. Обед у соседа Тютчевых по имению в Овстуге Семена Федоровича Яковлева, безусловно проигрывал княжескому обеду.

*   *   *

Каменный остров, 2 августа 52

На днях, 29 июля, я отправился в город, чтобы присутствовать на похоронах Жуковского. Благодаря присутствию Наследника Цесаревича и великой княгини Марии было большое стечение народа, и если умершие могут себе делать иллюзии, дух дорогого и симпатичного поэта должен был быть удовлетворен вниманием, проявленным к его бренным останкам. Великая княгиня много плакала... Племянница покойного, госпожа Елагина, очень известная в московской литературной среде, а также его внучатая племянница, девица Воейкова, подошли ко мне, чтобы поблагодарить меня за стихи, которые я написал во время вынужденного досуга на пути между Орлом и Москвою и которые появятся, вероятно, в “Москвитянине”.

На этом погребении, где я имел случай видеть всех моих петербургских знакомых, я встретил, между прочим, и Смирнова, который от имени своей жены взял с меня обещание, что я поеду обедать к ней завтра в Царское. Здесь, на островах, лучшим для нас является погода, которая, несмотря на несколько теплых дождей, на редкость великолепна. Даже ночи теплы, недавно были две или три ночи, которые, по мнению некоторых сведущих людей, могли бы сделать честь и неаполитанскому небу. Но я не смею говорить слишком много хорошего об этих бедных островах, которые ты ненавидишь.

На смерть В. А. Жуковского

Я видел вечер твой. Он был прекрасен!

Последний раз прощаяся с тобой,

Я любовался им: и тих, и ясен,

И весь насквозь проникнут теплотой…

О, как они и грели, и сияли,

Твои, поэт, прощальные лучи...

А между тем заметно выступали

Уж звезды первые в его ночи.

В нем не было ни лжи, ни раздвоенья...

Он все в себе мирил и совмещал.

С каким радушием благоговенья

Он были мне Омировы читал!

Цветущие и радужные были

Младенческих первоначальных лет!

А звезды между тем на них сводили

Таинственный и сумрачный свой свет.

Поистине, как голубь, чист и цел

Он духом был; хоть мудрости змеиной

Не презирал, понять ее умел, —

Но веял в нем дух чисто голубиный.

И этою духовной чистотою

Он возмужал, окреп и просветлел.

Душа его возвысилась до строю:

Он стройно жил, он стройно пел...

И этот-то души высокий строй,

Создавший жизнь его, проникший лиру,

Как лучший плод, как лучший подвиг свой,

Он завещал взволнованному миру.

Поймет ли мир, оценит ли его?

Достойны ль мы священного залога?

Иль не про нас сказало Божество:

“Лишь сердцем чистые – те узрят Бога”.

Присутствовавшая на похоронах Жуковского его племянница Авдотья Петровна Елагина (урожд. Юшкова, 1789—1877), в первом браке Киреевская, мать двух известных славянофилов, хороших знакомых Тютчева Ивана и Петра Киреевских, была хозяйкой известного литературного салона в Москве. Мать Александры Александровны Воейковой (1816—1893), воспитанницы Екатерининского института, потом фрейлины, Александра Андреевна Протасова (1795—1828), была воспета своим родственником В. А. Жуковским в балладе “Светлана”. Встреченный Тютчевым Николай Михайлович Смирнов (1807—1870) – муж А. О. Смирновой-Россет, дипломат, впоследствии калужский губернатор (1845—1851) и петербургский гражданский губернатор (1855—1860). Стихотворение “На смерть Жуковского” (впоследствии озаглавленное “Памяти В. А. Жуковского”) было впервые напечатано в “Современнике”, т. XLIV, 1854, с. 46.

*   *   *

Каменный остров, 13 сентября

Хотелось бы мне спросить у твоего духа, который постоянно hoverin* вокруг меня, почему твоему последнему письму от 3-го числа потребовалось десять дней, чтобы до меня добраться? Ах, если этот милый дух, который – как ты полагаешь – меня преследует, имеет хоть немного способной угадывать проницательности, он давно должен был заметить, до какой степени мне нe терпится его увидеть ... Мне сдается, что, со своей стороны, и он должен был бы почувствовать некоторое желание выйти из состояния невидимости...

Я, как видишь, все еще на Островах, они временами, например сегодня, все еще прекрасны. Солнце великолепно, и моя гостиная, бедная гостиная, ни разу не удостоенная твоим присутствием, в настоящую минуту залита светом, а так как цветы и растения уже водворены в оранжереи, то я чувствую себя более зеленеющим и более цветущим, чем когда-либо, ибо я утопаю в георгинах, душистом горошке и т. д., и т. д.; к тому же маленькую эспланаду перед моей гостиной только что украсили полукругом апельсиновых деревьев в ящиках.

Кстати, о впечатлениях подобного рода – я только что прочитал два тома Tургеневa “Записки охотника”, где встречаются чудесные страницы, отмеченные такой мощью таланта, которая благотворно действует на меня; понимание природы часто представляется нам как откровение. Нам нужно прочитать это вместе. – Кстати, о Тургеневе – да, я видел sourly** М, которая в ярости на меня за то, что я не согласился на ее Ревель... Сегодня я обедаю у г-жи Сухозанет , а вечером, надеюсь, в последний раз у Строгановых... Ах, как грустно разговаривать на расстоянии 1000 верст!

Федор Иванович сетует на те десять дней, за которые в середине XIX века письмо в почтовой карете добиралось из брянского села Овстуга до Петербурга. Нам бы его заботы! После возвращения И. С. Тургенева в начале 1850-х годов из домашней ссылки в Петербург Тютчев стал не только его усердным читателем, но и частым собеседником, а потом и подопечным писателя в литературно-издательских делах. В письме идет речь о двух томах “Записок охотника”, которые увидели свет как раз в начале августа 1852 года. Находившаяся в дружеских отношениях с Тургеневым княгиня Софья Ивановна Мещерская принимала участие в хлопотах по возвращению писателя из ссылки в Спасское-Лутовиново, куда он был отправлен за напечатание 13 марта 1852 года в “Московских ведомостях” письма о смерти Н. В. Гоголя, которое ранее не было пропущено петербургской цензурой. Гостеприимная госпожа Екатерина Александровна Сухозанет (урожд. княжна Белосельская-Белозерская; 1804 – 1861) – жена И. О. Сухозанета, генерала от артиллерии, директора Пажеского корпуса.

*   *   *

Среда, 10 декабря 1852

[...] Я сам вручил кнж. С. Мещерской твое письмо, оно ее восхитило, и она тотчас же передала его г-же Мальцовой, чтобы поделиться с ней любезностями, содержащимися в этом письме по ее адресу. Она не утаила от меня и того, что ты с некоторой добротой отозвалась в нем обо мне... Бедная старая дева очень серьезно озабочена предстоящим приездом Виардо , она ревниво опасается того влияния, которое та, даже на расстоянии, оказывает на ее милого Тургенева. – Каждой старой деве полагается быть немножко людоедкой. – Кстати о Тургеневе: я так и думал, что ты сумеешь оценить его книгу. – Полнота жизни и мощь таланта в ней поразительны. Редко встречаешь в такой мере и в таком полном равновесии сочетание двух начал: чувство глубокой человечности и чувство художественное; с другой стороны, не менее поразительно сочетание реальности в изображении человеческой жизни со всем, что в ней есть сокровенного, и сокровенного природы со всей ее поэзией. И когда подумаешь, что вследствие какого-то грубого недоразумения... Надо пожелать ему как художнику найти в своем таланте достаточно воздуха и света, чтобы не дать в нем задохнуться человеку... Если он вас навестит, чего я вам желаю от всего сердца, передай ему от меня душевный привет.

 

Полина Виардо (урожд. Гарсиа; 1821—1910), знаменитая французская певица, друг И. С. Тургенева, о книге которого “Записки охотника” и о высылке его в орловское имение Спасское-Лутовиново идет речь. К сожалению, Тургенев так и не побывал в Овстуге.

*   *   *

Среда, 17 декабря 1852

Получил твое милое письмо от 6 декабря. Киска, милая моя киска, если бы ты знала, какое действие оказывают на меня твои письма. Каждый раз, как от тебя приходит письмо, читая его, я испытываю ощущение жгучей и бессильной тоски, как впавший в летаргию человек, который сквозь свою мнимую смерть различает и воспринимает голоса и речи живых... Но почему я все еще здесь? Что за оцепенение мной овладело? Что я здесь делаю? Что это за интересы, и, очевидно, достаточно серьезные, если я вынужден подчинить им единственное, что меня действительно интересует в жизни?.. Ничего не могу с собой поделать, мне чудится в этих нелепых отсрочках рука судьбы... Нет, нет, мы не должны были расстаться... Это преступление по отношению к нам самим, я не должен был допускать, чтобы оно свершилось... Спасибо тебе за то, что ты так меня любишь. Говоря между нами, я не знаю никого, кто был бы менее, чем я, достоин любви. Поэтому, когда я становился объектом чьей-нибудь любви, это всегда меня удивляло, не удивляет меня только твоя любовь. Ибо я убежден, ты до конца меня знаешь, и воспринимаю твою любовь как Божий дар. Я совсем ее не заслуживаю... и все же, киска, ты не можешь меня не любить, я это чувствую, не можешь... Пусть я делал глупости, поступки мои были противоречивы, непоследовательны. Истинным во мне является только мое чувство к тебе... Это правда, киска, что ты часто чувствуешь рядом с собой мое присутствие? У меня этого утешения нет, только раза два, услышав шаги в соседней комнате, я испытал приятную и горькую иллюзию, будто приближаешься ты, но ощущение это больше не повторилось, и теперь я воспринимаю разлуку только как небытие и как пропасть между нами. [...]

*   *   *

Москва, 26 января

Я приехал сюда третьего дня в субботу в 7 ч. утра, ночевав две ночи в дороге. Я начал с того, что рыскал по всей Москве, чтобы найти пристанище, потому что Шевалдышев, с которого я начал, мог мне предложить только номер за скромную цену 4 рубля в день. И все-таки, проездив полтора часа, мне пришлось вернуться к Шевалдышеву, так как теперь все гостиницы переполнены в Москве. Во всем остальном я нашел status quo. Разумеется, моя мать счастлива свиданию со мной, но жалуется, по обыкновению; затем сутолока у Сушковых; мой брат, которого я беру, как он есть, без объяснений...

Я обедаю у Уварова, где я встречу знакомых и узнаю известия из Петербурга. Самая выдающаяся новость, которую мне сообщили вчера в клубе, это проезд через Москву князя Меншикова, отправляющегося в Константинополь для передачи ультиматума. Военные слухи держатся и даже усиливаются. Русские газеты, в первый раз в жизни, позволили себе упомянуть о пророчестве на 1853 год, и великое событие, с такой любовью взлелеянное мною, совершится в ту минуту, когда я, увы, стал к нему почти равнодушен. Должно быть, верно, что ничто никогда не придет вовремя, даже занятие Константинополя. – Рославльская дорога превосходна, и не могу достаточно тебе ее рекомендовать. Постоялые дворы, большие и малые, очень хорошо содержатся и вытоплены до 19 градусов температуры, что очень приятно для путешественника, торопящегося согреться и ехать дальше.

Как обычно, по возвращении в Москву поэт не стал останавливаться у Сушковых. В письме так и чувствуется его сарказм в их адрес, адрес брата. Да он как раз и не выносил этой сутолоки у Сушковых. Чаще всего в старой столице он останавливался именно в гостинице Шевалдышева, на Тверской, в самом центре Москвы. Вокруг, в радиусе до одного-полутора километра, жили знакомые, родственники, здесь были театры, Английский клуб. В гостинице он мог принимать, кого хотел, благо старинные друзья за много лет уже привыкли к его гостиничному адресу.

Конечно, где, как не у Уваровых, он после почти месячного отсутствия сможет узнать самые последние новости из Петербурга. Для Тютчева, всегда бывшего в курсе всех российских политических событий, проезд через Москву генерал-адъютанта, светлейшего князя Александра Сергеевича Меншикова (1787—1869), во время переговоров с Портой в 1853 году назначенного чрезвычайным послом в Константинополе, был событием, исполненным давних надежд на занятие Константинополя и черноморских проливов. Светлейший князь, великолепно образованный человек, прекрасный собеседник, тем не менее окажется бездарнейшим военачальником российских войск в Крыму. Газеты предрекали победы русскому воинству, но если бы они могли предугадать, во что выльется предстоящая война!

*   *   *

Петербург, 18/30 сентября

Благодарю тебя за вести с прекрасных гор, которые мне мерещатся на горизонте более великолепными, чем когда-либо. Ах, как человек – или, по крайней мере, некоторые люди печально созданы и несовершенны как относительно внешних впечатлений, так и самых сокровенных чувств. Ему дано испытывать в некоторой полноте лишь голод, жажду да еще скуку. Чего бы я теперь не дал, чтобы иметь перед собой красивую, настоящую гору, а когда я был около них – как я этим воспользовался? И обо многом, увы, можно сказать то же, что и о гораx... Взамен величественных альпийских картин у нас здесь, благодаря нескольким хорошим осенним дням, была прелестная игра света на водах Невы, таких прозрачных и как бы покорных, и на группах разноцветной зелени, которая скоро исчезнет. [...] В субботу я поеду в Павловск обедать у Блудовых, которых я уже посетил. Как я и ожидал, я нашел Антуанетту более сербкой и болгаркой, чем когда-либо; но, кроме нее, никто в Петербурге не принимает особенно к сердцу Восточный вопрос, и примиряются самым беспечным образом со всеми триумфами и славой, которые Господу угодно будет нам ниспослать. Однако в министерстве начинают верить в войну и предвидят, что враждебные действия начнутся со стороны турок.

Аминь.

Что же касается гостиных, то они под впечатлением, очень еще живым, смерти бедной княгини Долгорукой, рожденной С.-При, которая умерла после двух дней болезни, несколько похожей на холеру. Она вернулась несколько дней перед тем из Москвы в таком нервном возбуждении, что боялись скорее за ее рассудок, чем за жизнь.

Так как ты еще занимаешься русским языком, то вот тебе нечто для испытания твоих познаний. Это стихи, о которых я тебе говорил, навеянные Неманом. Чтобы их уразуметь, следовало бы прочесть страницу из истории 1812 года Сегюра, где говорится о переходе через эту реку армии Наполеона; или, по крайней мере, вспомнить картинки, так часто попадающиеся на постоялых дворах и изображающие это событие.

Неман

(Проездом через Ковно)

Ты ль это, Неман величавый?

Твоя ль струя передо мной?

Ты столько лет с такою славой —

России верный часовой!

Один лишь раз, по воле Бога,

Ты супостата к ней впустил,

И целость русского порога

Ты тем навеки утвердил.

Ты помнишь ли былое, Неман,

Тот день годины роковой,

Когда стоял он над тобой,

Он сам – могучий, южный демон?

И ты, как ныне, протекал,

Шумя под вражьими мостами,

И он струю твою ласкал

Своими чудными очами.

Победно шли его полки,

Знамена весело шумели,

На солнце искрились штыки,

Мосты под пушками гремели,

И с высоты, как некий бог,

Казалось, он парил над ними

И двигал всем, и все стерег

Очами чудными своими.

Лишь Одного он не видал;

Не видел он, воитель дивный,

Что там, на стороне противной,

Стоял Другой – стоял и ждал...

И мимо проходила рать,

Все грозно-боевые лица,

И неизбежная Десница

Клала на них свою печать.

И так победно шли полки,

Знамена гордо развевались,

Струились молнией штыки,

И барабаны заливались...

Несметно было их число...

И в этом бесконечном строе

Едва ль десятое чело

Клеймо минуло роковое...

*   *   *

С.-Петербург, суббота

С сегодняшней почтой пишу тебе лишь несколько слов. И знаешь, почему? Потому что мне крайне стыдно, что, хотя я и пишу из Петербурга, но не могу тебе сказать, будем мы воевать или нет. Ах, в какой странной среде я живу! Бьюсь об заклад, что в день Страшного суда в Петербурге найдутся люди, которые станут притворяться, что они об этом и не подозревают. Вот, впрочем, что кажется достоверным: князем Горчаковым только что получено от Турции требование очистить княжества в кратчайший срок. Это было бы, конечно, очень смешно, если бы не являлось началом событий столь важных и столь роковых, что никому из живущих ныне не охватить умом ни значения их, ни размаха... Я вернулся из Царского , куда ездил за новостями, но все, что мне удалось узнать, это – подробности, правда, очень любопытные, о вертящихся и пишущих столах; по-видимому, только одни столы и занимаются текущими событиями, ибо именно стол, отвечая на мой вопрос, написал мне самым красивым своим почерком, что в будущий четверг, то есть 8/20-го этого месяца, появится манифест с объявлением войны. Итак, два важных вопроса должны будут сразу разрешиться самое позднее через пять дней (ибо сегодня 3/15 октября): во-первых – вопрос о войне, а затем о том – правду ли говорят столы. Хотелось бы мне прибавить к ним и третий, разрешение коего не перестает занимать меня посреди катастроф и чудес, но когда я спросил у стола насчет себя, он набросал под моей рукой лишь фестоны и арабески, что меня вовсе не удовлетворило. Льщу себя надеждой, что в течение ближайших недель я буду лучше осведомлен более обычным, но зато более точным путем – посредством письма, полученного по почте.

Здесь – в салонах, разумеется, – беспечность, равнодушие и косность умов феноменальны. Можно сказать, что эти люди так же способны судить о событиях, готовящихся потрясти мир, как мухи на борту трехпалубного корабля могут судить об его качке... К счастью, это только пена, плавающая на поверхности, и так или иначе мы скоро увидим, что таится в глубине.

Еще до отъезда Тютчева за границу, в мае 1853 года, из-за отказа Турции признать привилегии православного населения в Турции, произошел разрыв русско-турецких отношений; в результате в июне того же года русские войска под командованием князя М. Д. Горчакова (1793—1861) заняли дунайские княжества Молдавию и Валахию. 27 сентября/9 октября Турция потребовала от России очистить княжества, а 4/16 октября объявила ей войну. В начале 1854 года в коалиции с Турцией вступили в войну Англия и Франция. He узнав подобные сведения в Царском Селе, поэт обратился к “вертящимся” и “пишущим” столам. “Столоверчением” в то время увлекались в гостиных и придворных кругах. От этого, кстати, предостерегали поэта его дочери. Еще более точных сведений Тютчев ждал от жены, едущей на свидание к своему брату.

*   *   *

Петербург, 10/22 октября

Знаешь ли, что я вчера делал? Я ездил в Царское дежурить при вел. кн. Марии Николаевне на церемонии крестин новорожденного ребенка* Цесаревны... На этот раз дежурство, которое мне пришлось нести, было менее компрометирующим, чем выпавшее мне на долю несколько лет тому назад, при подобном же случае, когда я имел честь служить вел. кн. Ольге Николаевне, на ее бракосочетании с Вюртембергским королевским принцем. Мне пришлось только присутствовать с сотней других камергеров на церемонии, на которой великая княгиня была крестной матерью. Она очень грациозно исполнила свои обязанности и особенно была привлекательна во время хождения вокруг купели, причем крестная мать несет ребенка на руках. После церемонии крестин была обедня и молебен, и действительно захватывающее исполнение митрополичьей службы при пении придворных певчих утешило бы тебя в убожестве нашей бедной греческой церкви в Мюнхене. По принятому обычаю, при крещении молитвы поются вполголоса – sotto voce, и эта умеренная и как бы приноровленная к слабости новорожденного гармония, эти красивые и полные голоса Императорской капеллы – все это очень трогательно. Все почувствовали также некоторое волнение, но музыка была тут ни при чем, в тот момент обедни, когда Церковь, вознося свои молитвы за Государя, просит для него: “На враги же победу и одоление...”, а в публике ходили неясные слухи, что накануне приехал курьер из Лондона, который привез известия, не оставляющие никакого сомнения в том, что обе западные державы готовятся стать во враждебное положение относительно нас. Наружность Государя, которого я видел в десяти шагах от меня, выражала спокойствие и достоинство, но чувствовалось, что он молится, и он особенно истово крестился каждый раз, когда произносилась молитва за “Христолюбивое воинство”.