Текст книги "Журнал Наш Современник №11 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Стало тихо. Все выжидающе смотрели на меня. Я собрался с духом и твердо сказал:

– Извиняться не будем.

Конечно, это неслыханно – в стенах ЦК говорить о том, что указание ЦК не будем выполнять. Но я знал, что все-таки эта бумажка не от секретариата, а из отделов ЦК, и каков там еще уровень начальников, завизировавших решение или просто мнение, неизвестно. И кроме того, все наши материалы были подкреплены многими юридическими работниками. Да и не всё мы выложили на стол, знали, что предстоит борьба. Был у меня и весомый аргумент:

– Вот письмо матери, которая пишет, что убил не этот русский, который сидит в тюрьме, а другой парень, осетин, и тут замешана кровная месть.

Рекунков встрепенулся, а я почему-то протянул письмо Севруку. Тот взял его в горсть и, побледнев, проговорил:

– Это ничего не меняет. Речь идет о том, что вы бросаете тень на дружбу народов, на республику, на ее людей...

Я перебил:

– Что касается людей, то вот у меня письмо за подписью почти 500 человек, тружеников, старых коммунистов, учителей, о непорядках, нарушениях законности... Вот сотни писем с Северного Кавказа, говорящих о произволе и беззаконии.

Представитель Осетинского обкома в недоумении переводил глаза с Севрука на меня: что происходит? Севрук схватил и эти письма и скороговоркой закончил:

– С этим разберутся в админотделе, а решение, думаю, вам ясно. Цекова чтобы в газете не было... Всё.

Я и понял, что всё, встал и пошел к выходу, где меня догнал Рекунков.

– Зря не согласился сразу, ведь они дожимать умеют. А извинишься – еще поработаешь... А там видно будет, кто тут останется…

Опытный был мужик Рекунков, но и он не усидел впоследствии в кресле Генерального прокурора:”недоизвинялся”.

Я пришел домой, в газету не поехал, наверняка наткнулся бы на торжествующие лица: ведь им сразу, без сомнения, позвонили. Решил, что извиняться не буду, ведь правда на моей стороне. Вечером прижало сердце, было плохо. Лег в больницу. Первый микроинфаркт. Ругал себя: подумаешь, Севрук. Впереди еще много схваток, надо не болеть, контролировать нервы и сердце. Но, видать, не все внутри нас нам подвластно.

В газете Мокроусов с удовольствием извинился перед “народом Осетии”, а вообще-то надо было написать “перед жуликами и проходимцами”, и объявил, что есть указание ЦК не пускать Цекова на страницы газеты.

Так и не смогли мы остановить распад, обратить внимание общества, власти на положение на Северном Кавказе. Дело не только в национализме, но и в разрушении системы, в коррупции на всех уровнях. Мы получили в ответ на публикацию сотни писем, подтверждающих это, бьющих в набат об опасности.

Н. Мартыненко (г. Крымск): “40 лет я проживал в соседней Чечено-Ингушетии. Это моя родина. Была квартира, работа. Все бросили, уехали три года назад, потому что подрастают у меня два сына. В вечном страхе русские люди в наших местах. Их всегда обвиняют при убийствах. Тракторист-ингуш гоняется на тракторе за молодой русской учительницей, нам выбивают окна, воруют, в дом залазят, вырубают фруктовые деревья”.

Назревала чеченская война, которую никто не хотел предотвращать.

К. Каримышев из Кизляра взывал: “В городе идут зверские убийства. Вечером, считай – комендантский час. Все решают деньги. В магазинах сдачи не жди. Спросишь – “Рюский дешевка” – и кидает со смехом. В техникум хочешь поступать – плати деньги. И выходят оттуда бараны с дипломом. Хочется верить после публикации, что есть у нас порядочные люди, которые наведут порядок”. Хотелось верить и нам.

Не получилось…

В 1980-м развернулась борьба против всех русских изданий, как это уже было десять лет назад. Чудаки, они не понимали, что на месте одного сраженного встанет другой, что он будет осторожнее, замкнутей, но будет не менее мужественным и преданным сыном своего народа. Пусть эти борцы с русскими, как Батый, сожгут Киев, как Лжедмитрий, сядут на престол, как Наполеон, сожгут Москву, как Троцкий, овладеют армией, как Гитлер, пройдут танками по святыням страны, но их всех ждет такая же плачевная участь, как тех временных победителей...

В Москве в июле 1980-го открылась грандиозная Олимпиада. Шутники ухмылялись: Хрущев обещал в 1980 году коммунизм, а вышла Олимпиада. Но для Москвы того лета коммунизм почти что наступил. В столицу въезд для немосквичей был закрыт, билеты не продавали. А значит, “колбасные” поезда из столицы не уходили. Помню, как в лифте в нашем доме в бывшем Безбожном переулке маленький, ныне покойный Дима Дементьев, обращаясь к миллионерше Онассис, силой цековских указаний поселившейся в писательском доме, загадал загадку: “Отгадай: длинный, зеленый, глаза горят, а мяса нет. Что это? Не знаешь? – Поезд за колбасой в Москву!” Мадам, выслушав перевод, хохотала минут пять, всплескивая руками: “А мяса нет!” Мясо в Москве было в то лето всех видов и прекрасного качества. Отечественное. И дешевое. Город был прибранный, красивый, по улицам можно было ходить всю ночь. Бывший посол Ирака, тогда учившийся в Москве, сказал мне несколько лет назад:

– Более спокойного и доброго города, чем Москва, я не знал с тех пор, хотя объездил многие столицы мира.

Сергей Павлов, председатель комитета по спорту, сделал все, чтобы Олимпиада прошла на высочайшем уровне. А уровень этот он умел создавать еще с давних комсомольских лет. Спортсмены его боготворили. Такого спортивного вожака они уже больше не знали.

В газете была поистине олимпийская обстановка. Все были распределены по объектам, предоставляли репортажи, очерки, зарисовки, беседовали с великими спортсменами. Конечно, передать атмосферу открытия Олимпиады было непросто, хотя в Москве и умели проводить масштабные мероприятия – вспомним Всемирный фестиваль молодежи, спартакиады народов СССР, манифестации комсомольцев и молодежи на Красной площади, встречи Ю. Гагарина и Фиделя Кастро. Но такого, в общем, внешне деполитизированного, в окружении олимпийских знамен, с таким количеством красавцев и красавиц-спортсменов со всех континентов, пожалуй, не было. Когда по дорожке стадиона промчалась античная греческая квадрига, пошли национальные делегации, все долго аплодировали организаторам. Олимпиада состоялась, как бы ее ни блокировали американцы и натовцы. Хуан Антонио Самаранч, пересевший из посольского кресла в кресло президента Олимпийского движения, был доволен. Он свои обязательства выполнил.

Неожиданно нагрянул в “Комсомолку” барон Фальц-Фейн, бывший до революции владельцем многих земель и дворцов в России. Я был у него в ФРГ, и он просил помочь ему устроить сбереженные или купленные им культурные ценности, картины в наши музеи.

– В чем же дело?

– Я хотел бы, чтобы в музеях была небольшая табличка, что это дар барона Фальц-Фейна.

– Ну и хорошо...

– Да это для вас хорошо, а министерство культуры против.

Я понял, что кто-то не хочет, чтобы наши русские музеи пополнились новыми культурными ценностями. А между тем Литва спокойно (возможно, при некотором недовольстве московских чиновников) приобрела у бывшего эмигранта целую галерею приобретенных им на Западе картин литовских и европейских классиков. У входа в этот зал висела табличка о дарителе. Вот так, литовцам можно, а русским нельзя. Великая интернациональная политика!

Я решил всячески способствовать барону, звонил в министерство, музеи. “Никоим образом. Пусть отдает анонимно”. Тогда мы сочинили письмо на имя министра культуры и напечатали его в дни Олимпиады в газете. Олимпийская хартия не позволяла отбрыкиваться от гуманных даров и требовала воздавать должное подвижникам. Фальц-Фейну пообещали “утрясти” его проблему (хотя она была отнюдь не его).

…Улетел олимпийский Мишка, вызвав потоки добрых, светлых слез. Александра Пахмутова превзошла себя, написав щемящую, космически-прощальную мелодию. Слева и справа от меня в Лужниках стояли плачущие люди. Громыхнул салют! Невиданный до того времени разноцветный салют. Расходились пороховые дымы, что-то важное отходило в прошлое. Чувствовалось, что страна накануне больших перемен.

Устав от олимпийской суеты, мы с космонавтом Виталием Севостьяновым и председателем КМО Володей Аксеновым решили поплавать в одном из опустевших олимпийских бассейнов. Был с нами и великий шахматист Анатолий Карпов, а также какой-то сотрудник – то ли КМО, то ли еще чего-то. Искупались, пообсуждали итоги Олимпиады, сели пить пиво тут же, в бассейне. Виталий решил поднять за всех бокалы. Похвалил Толю Карпова, он у него был неким духовным вдохновителем, даже психологическим тренером. Потом сказал:

– Давайте выпьем за Валеру Ганичева, главного комсомольского идеолога, как говорил Юра Гагарин.

Подняли бокалы с пивом, чокнулись и забыли. Но забыли не все. Этот сотрудник с пониманием написал докладную. Через день меня с Пастуховым и Аксеновым вызвали в ЦК КПСС к первому заместителю заведующего отделом оргпартработы Петровичеву.

– Рассказывайте, чем вы там занимались? О чем говорили?

– Где? Когда?

– Не прикидывайтесь. Там, в бане, позавчера.

– Да не в бане, а в бассейне. И никаких разговоров особых не было.

– Вот бумага, садитесь и напишите все, как было.

– Да что было-то?

– Вам лучше знать. Пишите все, о чем говорили.

Честно говоря, не так уж часто (так было в 1956 году, когда я с товарищами организовал подписи в защиту нашего преподавателя Григория Джеджулы в Киевском университете) приходилось писать объяснительные записки в парторганы. Написал. О том, что плавали, обсуждали итоги Олимпиады. И под хмурые взгляды был выпровожен из кабинета. Пастухов остался.

Я долго думал: что так взволновало ЦК? Ведь об идеологических вопросах мы не говорили, русской проблемы (которая так будоражила ЦК и КГБ) особенно не касались. Позднее выяснилось, что уже утром, на следующий день после разговора, на стол “серого кардинала” партии Суслова легла докладная. “Вчера в бассейне, в бане собрались молодые руководители, обсуждали положение в стране, ухудшающееся положение русских. Говорили о будущих изменениях в руководстве, намечали выдвижения. Главным идеологом называли Ганичева”. Так передали мне содержание этой докладной.

Боже мой, ну конечно, у 80-летних старцев в голове постоянно был страх, что кто-то их сменит. Они и 60-летних Шелепина, Семичастного, Месяцева считали комсомольцами, когда их выгоняли из власти и ЦК. Призрак молодых маячил в их склеротических мозгах. А тут: главный идеолог . Какой-то очень понятливый доносчик ощутил, как можно повлиять на психологию второй особы в партии: опустил слово “комсомольский”. И тут уж ясно стал виден заговор, которых так боялись (глядя в другую сторону от действительных заговорщиков) в Кремле. Тут и последовал приказ “Убрать!”.

Убрать, правда, решили без скандала. Пригласили и предложили стать заместителем  министра культуры РСФСР Ю. Мелентьева. Я к нему:

– Это твои усилия?

– Нет, но я буду рад.

Ничего себе! На следующий день меня повели в Совмин России к Кочемасову, зампреду по культуре. Тот спросил о делах в “Комсомолке” и напрямую сказал:

– Пойдете замом, потом первым, а потом смените Мелентьева.

Ну, тут сразу стало ясно, что мне предназначено быть тараном против министра. Нет уж, дорогие, Мелентьев мой друг, и роль фугаса для него я не собираюсь исполнять. Решил отказаться. Кочемасов заторопился: “Нас ждет Соломенцев”. Это уже кандидат в члены ПБ, тут отказываться тяжело. Но я решил быть твердым. Усталый и какой-то заторможенный Соломенцев, однако же, ничего определенного не предлагал, порасспрашивал о русской литературе, выслушал мои сетования в связи с положением русского народа, покивал и пожелал успехов. В чем?

Однако снятие затянулось. И в этом не было моей вины. Любое перемещение в прессе, в ее верхушке, по-видимому, изменяло баланс сил. И кому-то это было невыгодно. Поэтому какие-то силы тормозили мое устранение. В начале сентября я поехал на отдых в Болгарию. Там, в болгарском Приморском, где был лагерь отдыха Димитровского комсомола, я попал на  встречу молодых деятелей культуры, обсуждавших перспективы работы советско-болгарского клуба творческой молодежи. Мы были вместе с секретарем ЦК комсомола Димой Филипповым, дружелюбным, располагающим к себе парнем. Он слушал, слушал, а потом вторгся в обсуждение и увесисто сказал:

– Вот вы говорите, а то, что уже наработано, и не вспоминаете, это же прошлое. Ведь перед вами первый основатель советско-болгарского клуба Валерий Ганичев.

Все обернулись и поглядели на меня, как на привидение. Пришлось рассказать о том, как клуб был создан и как работал, как я подготовил записку и запустил ее через болгар в наш ЦК. Я сразу понял еще в 1966 году, что в его недрах можно будет поговорить о многом, приглашать тех, кого обходят вниманием министерство культуры, официальные органы. У них своя компания! А кроме того, это давало возможность объединить русскую интеллигенцию. Ведь писатели плохо знали кинематографистов, художники – артистов. Надо было попытаться собрать их, выработать некую общую духовную атмосферу. И это удалось. Ведь в клубе, на его встречах, собирались: В. Распутин, В. Кожинов, В. Белов, П. Палиевский, О. Михайлов, С. Семанов, Ю. Селезнев, А. Ланщиков, В. Шукшин, К. Столяров, А. Никонов, Г. Гусев, В. Фирсов, В. Кузнецов, Ю. Медведев, Г. Серебряков и др. Но уже этого перечня хватило бы, чтобы понять, какое ядро собралось на патриотической основе (а не на основе реализма без берегов, так тогда было модно).

Конечно, через несколько лет ошалелые от славянофильских речей чиновники Союзов писателей и болгарского ЦК пожаловались в советский ЦК. К счастью, разбирал ситуацию Г. М. Гусев, перешедший на работу в ЦК партии. Все обошлось благополучно, но больше такой силы советско-болгарский клуб не набрал. Собирались уже больше для песенных и винных (что было и раньше не воспрещено) тусовок. К 80-м годам клуб почил в бозе.

Отдых я продолжил в Родопах. Эти первые осенние дни сентября подарили нам со Светланой такую прозрачность гор, такую ненарушимую тишину, успокаивающий шелест листьев, невиданную голубизну неба, что вспоминать об этом позднее приходилось, как, наверное, Адаму и Еве о садах Эдема. Мы и были одни, лишь издалека откуда-то доносилось позвякивание колокольчиков на овцах.

Вдруг из-за кустов поднялась пыль, а затем появилась машина. Из нее выскочил наш собкор в Болгарии. Я встревожился: ожидать можно было всего. Но он шел, широко распахнув руки и восторженно улыбаясь.

– Поздравляю!.. Поздравляю!

– Что случилось?

– В газету звонил Леонид Ильич и благодарил вас за статью.

– Какую?

– “Жили у бабуси веселые гуси”.

Да, эта статья была напечатана в начале года, и в ней рассказывалось о том, как в Одесской области колхоз весной дает в каждую семью 500 гусят и корм, а осенью просит сдать 400 выкормленных гусей, а остальных, сколько останется, семья забирает себе.

Нормально, подумал я. Кто же положил на стол Генеральному статью? Скорее всего, его однорукий помощник Голиков, его советник по сельскому хозяйству, фронтовик и патриот. Или?.. В общем, надо выезжать.

– Нет, Леонид Ильич пожелал вам хорошо отдохнуть.

Я же стал торопиться, ибо понимал, какая начнется кутерьма, какую зависть это вызовет. И не ошибся.

Документ, одобряющий инициативу одесситов и газеты, был подготовлен и лежал у секретарей ЦК. Когда Брежнев предложил принять его, Суслов патетически воскликнул:

– Но это же не социализм!

Брежнев был взбешен:

– Социализм – не социализм! Мне народ накормить надо!

Суслов, получив столь резкий отпор, действительно заволновался. Неожиданный удар, и опять “Комсомолка”, вернее, ее главный редактор. Для просвещенных и посвященных было ясно, что дни мои сочтены. Но я продолжал работать и ежедневно получал “втыки”, которых накопилось порядком.

У ШОЛОХОВА

В октябре я решил поехать к Михаилу Александровичу Шолохову. Хотел посоветоваться: долго ли держать оборону? Повод же в ЦК назвал: впереди 20 лет полета Гагарина в космос. Договорюсь о беседе. Конечно, в тот период Шолохов был патриархом нашей советской, русской литературы. К его слову прислушивалась вся страна. Власть же, наделяя его всеми регалиями (депутат, член ЦК), относилась настороженно, с опаской и даже неприязненно. Конечно, не вся власть, а некоторые ее “верхи”. Известно, что пытался сломить его Никита, ибо Шолохов, близкий к “районщикам” и “областникам”, не мог согласиться с его показушно-шутовскими реформами (создание совнархозов, сельских и городских обкомов партии, бездумное нерайонированное внедрение чумизы, кукурузы и т. д.). Шолохов ждал реальной поддержки селян, колхозов, а их пичкали бумажными реформами. То же было и при Брежневе, вначале демонстрировавшем свое уважительное отношение к великому писателю. Мне кажется, что Брежнев стал охладевать к Михаилу Александровичу, когда убедился, что того связывала крепкая дружба с Косыгиным. Шолохов был независим, и когда Брежнев решил заехать из Сочи в Вешенскую, сообщил, что год намечается неблагоприятный, поэтому лучше сейчас на Дону не встречаться. Брежнев, конечно, запомнил этот неуважительный отказ. Мне же Михаил Александрович сказал:

– Знаешь, будет тут разъезжать на десятках машин. САМ, прихлебатели, охрана, обкомовцы, районщики. Вон сколько затрат, а урожай-то не намечается большой. Застолья будут ведь, пышные речи, а потом... Танцевали – веселились, подсчитали – прослезились.

Хотя придумывать всякие дополнительные противостояния власти и Шолохова не следует. Конечно, Шолохов был прямолинеен, но в зряшную полемику он не вступал, внешние демонстрации ему были не нужны; сжав зубы, пытался не вмешиваться в общественную драку по поводу всякой несправедливости, ибо в свое время надо было закончить “Тихий Дон”, напечатать, донести его до читателя. А потом – “Они сражались за Родину”.

Когда ныне Валентин Осипов пытается представить Шолохова врагом Сталина, а Сталина только и думающим, как посадить Шолохова в каталажку, то это общепринятая либерально-хрущевская схема, которую накладывают на сталинские времена. Все там было. И драмы, и аресты, и тихая ненависть. Но было и другое: рост индустриальной мощи страны, победа над мощнейшей фашистской державой, завоевавшей всю Европу, восстановление разрушенного хозяйства, заботы государства о литературе, театре, кино, которые и не снились последние двадцать лет. Шолохов вбирал в себя все: и эти боли, эти страдания своего народа, и эти победы, и эти достижения.

Сталин, конечно, мог уничтожить Шолохова, но он чувствовал его величие, его талант. Ему интересен был его взгляд на народ, на казачество, на нашу историю, и врагом его личным он не был, хотя пытался все время “ставить его на место”. Враги у Шолохова, конечно, были. Он рассказал мне, как еще при живом Горьком, за столом у того, на него долго и пристально глядел всесильный шеф НКВД Ягода, потом протянул рюмку и, как бы приняв решение, сказал: “А все-таки, Миша, ты – контрик”. “Я, вспоминал Михаил Александрович, понял, что надо немедленно куда-то скрываться. Посидел немного – и домой, чтобы собрать пожитки. Вдруг звонок. “Михаил, – говорит Ягода, – надо встретиться”. Я говорю: “Поздно. Далеко ехать”. Он успокоил: “Машина уже внизу стоит”. Привезли меня на улицу Грановского, заходим. В большой комнате стол после гулянки, и на скатерти – остатки закусок. И стоит на открытом уголочке бутылка водки и банка шпрот с одной вилкой рядом. Выходит Ягода, всклокоченный, растрепанный, и говорит: “Очень что-то плохо, Михаил, сегодня. Давай выпьем”. Налил по рюмке. Чокнулись. Выпили. Я ищу глазами, чем бы закусить, а он показывает на шпроты. Вилка одна. Он махнул головой: ешь ты. Взял одну рыбку, еще одну. А он постоял, махнул рукой: “Ну ладно, давай иди”. Для чего звал?

Меня отвезли домой, и начались дикие рези в желудке. Что делать? Звонок: Ягода! “Ты там как?” – “Резь в желудке”. – “Ну ладно, сейчас будет машина, и отвезут в мою поликлинику. Спускайся”. Я выхожу, а эти вроде бы и не уезжали. Отвезли в поликлинику. Санитары подняли меня на носилках. Вышли трое в белых халатах. Двое встали передо мной, пощупали живот: “Аппендицит! Будем делать операцию, и срочно!” А за их спиной стоит женщина и качает головой: “Не надо!” Я понял, что это ангел кивнул головой. Они ушли, а я сполз с кровати, выбрался на улицу, два пальца в рот, по-казачьи. Добрался до друга, прополоскал водкой желудок и утром уполз в Вешенскую”.

…Я приехал к нему со своей надвигающейся бедой. Он спустился в свой небольшой кабинетик для встреч. Мне особенно нравился там бронзовый бюст Александра Суворова, чем-то неуловимо напоминавший Шолохова.

Мы поговорили об общем деле, о том, как извращают классику в кино и театре, о том, что крестьяне теряют интерес к труду на земле.

– Независимый крестьянин – это ведь тот, у которого все есть. В доме, сарае, погребе. А когда он ждет, что в сельпо привезут, он – комбед. Все будет думать, что можно стянуть.

И, конечно, о Советском Союзе, о России.

– Ты ведь знаешь, как они русских не любят, все из памяти у нас хотят вытравить. Знаешь ведь, что я письмо писал в ЦК о положении русских – заботника у них нет. Там забегали, засуетились, а толку нет, их судьба какого-нибудь документа беспокоит больше, чем судьба всей русской деревни... Андропова бойтесь, – вдруг неожиданно сказал он.

Тогда мне было еще неясно, о чем предупреждал Пророк. Помолчали и переключились на дела литературные. Я рассказал ему о вышедших романах и повестях. Запомнилась оценка “Судьбы” Проскурина: “Не допек Петр, не допек”. Определение было точное. Ну и конкретная просьба: написать что-нибудь к 20-летию полета Гагарина. Михаил Александрович погрустнел, задумался: “Орел, орел наш был”. Так ничего и не пообещал,  я же подумал: приеду еще раз и побеседуем. В этом качестве уже не довелось.

*   *   *

Духовная жизнь общества между тем все больше и больше уходила из-под контроля агитпропа. С нашей стороны продолжал работать “Русский клуб”, вырабатывая будущую идеологию патриотов. Писали о народе В. Белов, В. Распутин, Е. Носов, В. Астафьев, В. Лихоносов. Духовно-религиозную идею утверждали на своих пространствах В. Солоухин, И. Глазунов, Ю. Селиверстов, Л. Бородин, Ю. Селезнев. Все больше и больше приходило к тем, кто интересовался, новых источников познания из прошлого и настоящего. Была тут у многих, конечно, и мешанина: Бердяев, Рерих, Сартр, И. Ильин, Розанов, Че Гевара, Леонтьев, Бахтин. С нетерпением ждали каждый номер “Нового мира”, “Молодой гвардии”, “Нашего современника”, “Октября”, книг издательства “Молодая гвардия”, “Современник”. Там, на страницах изданий, вырисовывалась будущая идеология “перестройки” и “патриотизма”.

Интеллигентская среда раскололась на два лагеря: патриотов и диссидентов.

Были ли мы, те, кто стремился к изменениям, к улучшению жизни, к справедливости для отдельных людей и всего народа, оппозиционерами, диссидентами, врагами страны? Нет, мы так не считали. Мы считали себя работниками, преобразователями, подвижниками. Мы были уверены, что преобразования надо провести в рамках системы, изменив ее, насытив народной нравственностью, справедливостью, порядком. Мы хотели отмести интернациональное лицемерие и ханжество, когда на каждое проявление национального русского начала следовал агитпроповский или КГБ-шный окрик: “Прекратить шовинизм!” Мы всё больше понимали, что Православие должно быть главной, основной частью русского мировоззрения. Понимали, правда, еще не до такой степени, как замечательный художник и мыслитель Юрий Селиверстов, неустанно повторявший нам слова Достоевского: “У каждого русского – душа христианка”. К этому пониманию нас подводила сама жизнь, борьба, встречи, история Отечества, русская классическая культура. Хотя одни уже были людьми православными, воцерковленными, другие постепенно приходили к этому. Россию еще ожидала православная революция, а если вернее, Православное Возрождение.

В эти годы КГБ, его люциферовский председатель Ю. Андропов, второй человек в партии, а также ее секретарь по международным вопросам успешно демонстрировали (для кого? для международного коммунистического движения, мирового капитала, сионистских центров, масонства?) свой “интернационализм” и решительную борьбу с “русским шовинизмом”, то бишь с русским национальным сознанием. Любое его проявление запрещалось, преследовалось. За рубежом о нем молчали или иногда пугали им обывателя. (Достаточно вспомнить дело Леонида Бородина, который отсидел за свои русские и православные убеждения много лет. И не к диссидентам его надо причислять, а к борцам за Россию.) Прозападное диссидентство во всем мире возносилось, героизировалось, получало, как и положено, свои пайки. Ибо почти все его участники, вначале напоказ арестованные, а затем, не отбывая срока, “под давлением западной общественности”, а то и попросту добровольно выезжали туда, на Запад. Говорят, что Анна Ахматова, когда поэта Бродского выслали из Ленинграда на периферию, с глубоким пониманием воскликнула: “И кто же это нашему Рыжему такую рекламу сделал!” Затем последовал его отъезд из Союза и Нобелевская премия.

КГБ умело показывал в закрытых сводках, радиоперехватах (которые я получал в “Комсомолке”) это “всемирное возмущение”, которое организовывалось тремя-четырьмя центрами. Вся эта, по мнению умудренного профессора Н. Н. Яковлева (чур не путать с тем А. Н. Яковлевым, который сам это организовывал), кампания была хорошо срежиссирована и регулировалась ЦРУ и КГБ.

Государственная же борьба с “агентами влияния” была направлена по ложному следу... Это и привело к краху государства и системы, как приведет к краху борьба с “русскими экстремистами” и нынешнюю власть, если она не одумается. Русское движение громили, а прозападных, произраильских диссидентов лелеяли. Не хочу бросать тень на всех диссидентов, были и там люди искренние. Некоторые из них ужаснулись потом роли, уготованной им в разрушении России, некоторые трезво взглянули на свое диссидентство и выразили позднее свое объективное отношение к нему. Достаточно назвать Солженицына, Максимова, Зиновьева, Синявского и других.

И все-таки с западным диссидентством, диссидентами нам было не по пути. Они главным образом боролись за право выезда за границу, за право евреев переехать жить в Израиль, США, ФРГ. Мы же хотели, чтобы наши люди здесь, в СССР, получили право жить по-человечески, свободно, чувствовать себя людьми своего исторического Отечества. Конечно, человек любой другой национальности мог насторожиться при таком открытом заявлении о русской идее. Но русские, по Достоевскому, “всечеловеки”, то есть признают и утверждают неповторимость и уникальность каждого народа.

К сожалению, русскую интеллигенцию надолго запугали расстрелами 20-х и 30-х, гулагами, информационным террором, а агитпроповскими хлыстами запрещали ей быть русской. Она могла быть творческой, технической, научной, а в целом советской. Понятия “русская интеллигенция” в наше время не утвердилось. Потом эту одежду, хотя и неохотно, надела на себя русскоязычная, правда, подчеркивая, что она просто интеллигенция. А русская все ожидала, примерялась к разным взглядам: то повальное увлечение дьяволиадой Булгакова, то следование за теософией, за Рерихом, щеголяние одесскими остротами из “Двенадцати стульев”. Коснулось это многих, я и сам поплутал по иным тупиковым дорожкам. А ведь, по тому же Достоевскому, быть русским не значило родиться русским, но значило стать русским. А это значило – быть или стать православным, всемирным, ощущать личную ответственность за все, личную причастность к России. И в этом смысле русскость открыта для каждого. А национальное в русском характере снимает резкие и непреодолимые национальные разграничения.

Нашим же “отечестволюбам” еще предстояло избрать свои высшие цели, взять на себя внутренние обязательства. Итогом был крах мировой советской державы, наследницы старой России. И ныне “…нам еще предстоит утвердить мировой статус нынешней России, уразумев, что жизнь русского народа, бытие России – достойное, творческое и великое бытие, входит в это Божие Дело, составляет его живую и благодатную часть, в которой есть место для всех нас” – так писал, призывая лучшие силы Отечества в грядущее, мудрец и пророк Иван Ильин.

Его же словами мне хочется и закончить:

“Кто бы я ни был, каково бы ни было мое общественное положение – от крестьянина до ученого, от министра до трубочиста, я служу России, русскому духу, русскому качеству, русскому величию; не “мамоне” и не “начальству”, не “личной похоти” и не “партии”, не “карьере” и не просто “работодателю”, но именно России, ее строительству, ее совершенству, ее оправданию перед Лицом Божьим”.

К сожалению, тогда эта мысль в полной мере не утвердилась в наших головах.