Текст книги "Журнал Наш Современник №11 (2003)"
Автор книги: Наш Современник Журнал
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Вот от моря и до моря
Нить железная бежит,
Много славы, много горя
Эта нить порой вестит.
И за ней следя глазами,
Путник видит, как порой
Птицы вещие садятся
Вдоль по нити вестовой.
Вот с поляны ворон черный
Прилетел и сел на ней,
Сел и каркнул, и крылами
Замахал он веселей.
И кричит он, и ликует,
И кружится все над ней:
Уж не кровь ли ворон чует
Севастопольских вестей?..
Август 1855
Конечно, ни через 5, ни через 6 дней Тютчев в Москву не выехал, а выехал в самом начале августа и прибыл в Первопрестольную 3-го. Его дорога в Москву, а потом в Овстуг и первые дни пребывания в родовом селе подарила два прекрасных стихотворения, одно из которых и помещено при письме. Другое – “Эти бедные селенья...” (“Дорогою”) вышло, вероятно, из-под его пера уже во время езды от Брянска. Он приехал к семье в канун престольного праздника Успения Пресвятой Богородицы в Овстуге, приходящегося на 15/27 августа. Вот как проходил этот праздник в описании дочери Дарьи:
“...Он прошел как обычно, было только больше яблок и пряников... Крестьянки были счастливы, как дети. Вечером они все пришли петь и плясать... Они импровизировали песни, сопровождавшие пляски и славившие папа и мама, да еще в стихах! Вот образец, который я, возможно, плохо передаю, но именно так я его запомнила: “На дубе сидят два голубка, милуются, целуются, один – Федор Иванович, другой – Эрнестина Федоровна...” “Эрнестина” в устах крестьянки Орловской губернии! Пришлось папа произносить речь, под которой он не поставил бы свою подпись: он похвалялся своим богатством и тем, что он является отцом 1000 сирот. Последние слова должно понимать иносказательно – ведь в их глазах папа столь же богат, сколь и благодетелен. Это был бесконечный обмен речами между папа и мама. Папа говорил ей, что “любит ее за белое платье (мама была в белом) и за сладкий поцелуй...”
* * *
Москва, пятница, 9 сентября 1855
Самое правильное, моя милая кисанька, это дать времени делать свое дело: оно все унесет и все устроит, а потому лучше всего дозволить этому двигателю увлекать себя, оказывая ему как можно меньше противодействия. На это философическое размышление навела меня мысль о моем путешествии, кое-какие подробности которого я хотел было тебе сообщить, но по прошествии недели оказалось, что я не сохранил о нем ни малейшего воспоминания... Однако поистине удивительно, а также весьма унизительно, что восьми дней поверхностных впечатлений было вполне достаточно, чтобы если не изгладить, то, по крайней мере, ослабить подавляющее и ошеломляющее впечатление севастопольской катастрофы. Я 400 верст ехал вдоль телеграфной нити, но она ничего мне о том не поведала, и только от брата, у которого мы с Катериной по приезде остановились, я узнал эту ужасную новость. Возможно, если бы я написал тебе тотчас же, то сказал бы что-нибудь очень красноречивое и очень захватывающее. Теперь же слишком поздно... К тому же в ту минуту, как я тебе пишу, великолепное утреннее солнце проникает в мою комнату, и я лелею мысль, что в эту же минуту оно тем же светом заливает твой балкон и расстилающийся под ним и перед ним сад, расцвеченный тысячью осенних красок, и всю эту панораму, слишком хорошо знакомую, с которой – хочется думать – ты при первой возможности меланхолически распрощаешься, – как и я вот-вот распрощаюсь с той, что в течение восьми дней предоставляла мне Москва.
Обитаемый Кремль производит, в самом деле, необычайное и своеобразное впечатление. При виде всей этой толчеи суетливой жизни, этого движения экипажей, этой толпы, запрудившей дворцовую площадь и одушевленной интересом нынешней минуты, казалось, будто чары рассеялись и жизнь возобновляется после целых веков перерыва; но затем, когда на лестницах или в коридорах доводилось встречать знакомые петербургские лица – Александрину Долгорукую, г-жу Захаржевскую и т. д., и т. д., – сон быстро сменялся действительностью.
Однако вчера, 8-го, в то время, когда во всех соборах совершалась обедня, я поднялся на первую площадку Ивана Великого, покрытую народом, ожидавшим – не знаю, тщетно или нет, – появления государя на большой внешней лестнице или при выходе его из одного из соборов. И тут меня вдруг вновь охватило чувство сна. Мне пригрезилось, что настоящая минута давно миновала, что протекло полвека и более, что начинающаяся теперь великая борьба, пройдя сквозь целый цикл безмерных превратностей, захватив и раздробив в своем изменчивом движении государства и поколения, наконец закончена, что новый мир возник из нее, что будущность народов определилась на многие столетия, что всякая неуверенность исчезла, что суд Божий совершился. Великая империя основана... Она начинала свое бесконечное существование там, в краях иных, под солнцем более ярким, ближе к дуновениям юга и Средиземного моря. Новые поколения с совсем иными воззрениями и убеждениями господствовали над миром и, уверенные в достигнутых успехах, едва помнили о тех печалях, той тоске и темной ограниченности, в которой мы живем теперь. И тогда вся эта сцена в Кремле, при которой я присутствовал, эта толпа, столь мало сознававшая, что должно совершиться в будущем, и теснившаяся, чтобы видеть государя, который так недолго просуществует и жизнь которого так скоро будет подорвана и поглощена при первых же испытаниях великой борьбы, – вся эта картина показалась мне видением прошлого, и весьма далекого прошлого, а люди, двигавшиеся вокруг меня, давно исчезнувшими из этого мира... Я вдруг почувствовал себя современником их правнуков.
И вот именно вследствие этого присущего моему уму свойства охватывать борьбу во всем ее исполинском объеме и развитии я бываю подчас менее чувствителен к неудачам и бедствиям настоящего момента, хотя временами и удручен печалью и отвращением, и чтобы не совсем потерять бодрости и интереса к жизни, должен вспомнить, что ты где-то около меня... Восточный вопрос, которому суждено пережить наше поколение и который будет трепать и терзать его до конца нашего существования, напоминает мне остроумные слова брата г-жи Смирновой жене. Когда ею овладевал приступ нетерпения и гнева против мужа, он говорил ей: “Вбей себе хорошенько в голову, что, если ты проживешь до 80 лет с лишним, твой муж переживет тебя ровно на год...”.
Из новостей сообщу тебе одну довольно прискорбную, которая, быть может, тебе еще неизвестна. На днях государь получил извещение, что его тетка, вдовствующая королева, собирается приехать на постоянное жительство в Россию вследствие ссоры с сыном, который из сумасбродства вздумал послать ленту своего высшего ордена Людовику Бонапарту в знак приветствия по случаю падения Севастополя, а императору Всероссийскому, вероятно, в виде утешения. Патриотическое негодование королевы вполне законно; однако ее приезд ожидается не без некоторого опасения.
Милая моя кисанька, я мог бы написать тебе еще целые тома, но отвратительное перо, движущееся в моих пальцах и оставляющее на бумаге отвратительные письмена, до крайней степени раздражает мои нервы и отнимает всякую свободу мысли, оставляя в сердце большой запас нежности. Но еще больше я любил бы тебя воочию. Да хранит тебя Бог.
Ну вот, прошло чуть более двух недель, и поэт опять покинул Овстуг и выехал в Москву, где одной из первых его встретила дочь Анна. “Мой отец только что приехал из деревни, – записала она в дневнике, – ничего еще не подозревая о падении Севастополя. Зная его страстные патриотические чувства, я очень опасалась первого взрыва его горя, и для меня было большим облегчением увидеть его не раздраженным; из его глаз только тихо катились крупные слезы...”.
Но грустить ему было некогда. В старой столице находился Двор, и поэт опять на балах, приемах, в Кремле, на торжественной обедне... Читая подобные письма, не только жена могла удивиться “присущему его уму свойству охватывать борьбу во всем ее исполинском объеме и развитии...”. Таковы были его мысли по поводу Восточного вопроса даже после поражения российских войск в Крыму...
У Тютчева на все была удивительная память, особенно на шутки, каламбуры в отношении друзей и знакомых. Их-то он нередко цитировал и в письмах к жене. Так, как, например, о брате своей приятельницы А. О. Смирновой-Россет, Аркадии Осиповиче Россет (1812—1881), генерале-майоре, впоследствии товарище министра государственных имуществ. Под стать отцу, многие истории, касающиеся русского Двора, записывала в свой дневник и Анна Тютчева. Эту же новость, касающуюся возможного приезда в Россию королевы Нидерландов Анны Павловны, тетки Александра II, имеющей тяжелый, неуживчивый характер, и она записала у себя.
* * *
Москва, 11 сентября 55
Пребывание царской фамилии в Москве близится к концу. Молодая императрица уезжает сегодня в 10 ч. вечера, а императрица-мать вскоре последует за ней. Здесь останется лишь вел. кн. Елена Павловна, которая хочет остаться до 20-го этого месяца. Я только что расстался с Анной, которая повела к императрице обоих детей Жуковского.
Этому пребыванию государя и его семьи в Москве, теперь уже прошедшему, суждено, может быть, стать знаменательным историческим событием. Будущее выяснит его значение и покажет, может ли история поставить рядом посещение Александром II Москвы в 1855 году с посещением ее Александром I в 1812 г., несколько недель до въезда Наполеона I в эту столицу. Обыкновенно злоупотребляют сопоставлениями или, скорее, делают из них общие места, лишенные смысла, как все, что подвергается нелепым толкам толпы. И, однако, соотношение этих двух событий очевидно. То, что теперь происходит – возобновление 1812 года, – это вторая Пуническая война Запада против России, и надо сознаться, что на этот раз нападение гораздо прямее и определеннее. Это не необдуманная выходка, не набег или брешь, подобно рискованному походу 1812 года. На этот раз вопрос поставлен гораздо яснее. Весь Запад сам, стремясь во что бы то ни стало избежать последствий распадения, угрожающего ему, напрягает все силы свои на то, чтобы помешать будущности Восточной Европы. И вот почему, устранив все чужеродные элементы, усложнявшие вопрос с 1812 года, он перенес его на надлежащую почву – на почву Восточного вопроса. Понятно, что, желая повалить дерево, пришлось рубить ствол, а раз что ствол смертельно ранен, ветви отпадут сами собой, и из них легко будет делать вязанки – это уже будет сухое дерево... Одним словом, остается решить, суждено ли самой многочисленной из трех европейских рас, проигрывавшей в течение уже почти тысячи лет все маленькие стычки авангарда в борьбе с двумя другими, – суждено ли ей быть окончательно побежденной в решительном сражении, потерять свою историческую самостоятельность и быть только трупом с заимствованной душой.
В 1855 году В. А. Жуковский жил с болевшей после рождения детей женой Елизаветой Рейтерн в Германии, а их дети, дочь Александра (1842—1899) и сын Павел (1845—1912), воспитывались в основном заботами Двора.
Как известно, Пунической (т. е. затяжной) войны России с Западом не получилось. Большинство сановников во главе с Александром II в конце декабря уже высказались за прекращение боевых действий.
* * *
Суббота, 17 сентября
Милая моя кисанька, итак, с прошлого вторника я снова водворился в Петербурге – ровно через шесть недель после того, как покинул это приятное местопребывание. На этот раз я совершил путешествие в многочисленном обществе знакомых. Кроме княгини Юсуповой тут были Муравьевы, граф Перовский, бывший министр внутренних дел со своим племянником графом Алексеем Толстым, голландский посланник г-н Дюбуа и т. д., и т. д. Это было не так скучно, как путешествие по ту сторону Москвы, однако все-таки весьма утомительно, и я порядком измучился, но не столько по причине неудобств для себя лично, сколько в предвидении того, как потом измучаешься ты. И, однако, чего бы я не дал, чтобы знать, что ты уже на этой пресловутой железной дороге и первая часть путешествия, полная всяких передряг, которые трудно предусмотреть и преодолеть, осталась для тебя позади.
[…]Благодарю, моя киска, ты пишешь, как никто другой, и невозможно лучше тебя излагать свои мысли... Твой слог почти столь же выразителен, и выразительность его почти столь же приятна, сколь приятно выражение твоего милого и прелестного лица... Что касается содержания твоего письма, помеченного 11-м, то известия, полученные с тех пор, раскрыли перед тобой все значение севастопольской катастрофы... О да, ты вполне права, – наш ум, наш бедный человеческий ум захлебывается и тонет в потоках крови, по-видимому, – по крайней мере, так кажется – столь бесполезно пролитой... И это ужасное бедствие, вероятно, только исходная точка, первое звено целой цепи еще более страшных бедствий... Я считаю Крым потерянным и армию князя Горчакова поставленной в очень тяжелые условия. Здесь почти все разделяют это мнение – и действительно, нельзя обманывать себя относительно огромной опасности положения. Ибо что может быть серьезнее такого положения, когда даже некоторые успехи – в той мере, в какой они возможны, – только продлили бы, как это было под Севастополем, агонию защитников и, самое большое, заставили бы противника направить на другое место свой удар, хотя и там не было бы ни малейшей надежды отвести или отразить его. Никогда еще, быть может, не происходило ничего подобного в истории мира: империя, великая, как мир, имеющая так мало средств защиты и лишенная всякой надежды, всяких видов на более благоприятный исход.
Чтобы получить более ясное понятие о сущности этой борьбы, следует представить себе Россию, обреченную только одной рукой отбиваться от гигантского напора объединившихся Франции и Англии, тогда как другая ее рука сдавлена в тисках Австрии, к которой тотчас примкнет вся Германия, как только нам вздумается высвободить эту руку, чтобы попытаться схватить теснящего нас врага... Для того чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злосчастного человека, который в течение своего тридцатилетнего царствования, находясь в самых выгодных условиях, ничем не воспользовался и все упустил, умудрившись завязать борьбу при самых невозможных обстоятельствах. Если бы кто-нибудь, желая войти в дом, сначала заделал бы двери и окна, а затем пробивал стену головой , он поступил бы не более безрассудно, чем это сделал два года назад незабвенный покойник. Это безрассудство так велико и предполагает такое ослепление, что невозможно видеть в нем заблуждение и помрачение ума одного человека и делать его одного ответственным за подобное безумие. Нет, конечно, его ошибка была лишь роковым последствием совершенно ложного направления, данного задолго до него судьбам России, – и именно потому, что это отклонение началось в столь отдаленном прошлом и теперь так глубоко, я и полагаю, что возвращение на верный путь будет сопряжено с долгими и весьма жесткими испытаниями. Что же касается конечного исхода борьбы в пользу России, то, мне кажется, он сомнителен менее, чем когда-либо. […]
Из Москвы Тютчев возвращался в Петербург с целой командой царедворцев, которые сопровождали императорскую семью при приезде в старую столицу. Кроме уже знакомых нам Юсуповой, Муравьевых был и граф Лев Александрович Перовский (1792—1856) со своим любимым племянником, графом Алексеем Константиновичем Толстым (1817—1875), тогда уже известным поэтом и, кстати, также дальним родственником Тютчева. Но между поэтами, думается, не было дружеской приязни из-за того, что Алексей Константинович тогда уже был страстно влюблен в Софью Андреевну Миллер, к тому времени еще жену конногвардейского полковника Льва Федоровича Миллера, крестника и двоюродного брата Федора Ивановича Тютчева. Такие перипетии в дворянских семьях нередко встречались.
В этом письме, пожалуй, впервые встречается столь резкая оценка поэтом всей деятельности Николая I, которая потом вошла во многие биографические книги о Тютчеве.
* * *
Петербург, 31 июля 56
В субботу я опять был в Петергофе, по просьбе вел. герцогини Веймарской, которую я видел уже два раза, но находившей, по-видимому, что мы еще имели много сказать друг другу... Она не очень умна, но у нее очень благородная, действительно царственная натура; и сравнение прошлого, которое она представляет, с тем, что мы теперь видим, говорит не в пользу настоящего. Поколения, сменяя одно другое, делают успехи в обратном смысле, и я очень боюсь, чтобы это вырождение не распространилось на всю страну. Уже граф де Местр сказал лет пятьдесят тому назад, что две раны подтачивали национальный характер в России, это – неверность и легкомыслие, и, конечно, с тех пор эти раны и не думают заживать. Но в вопросах подобного рода ум человеческий так ограничен и его горизонт так узок, что он иногда совершенно не способен отличить в известный момент жизни великого народа его действительного и постепенного упадка от временного ослабления. Именно относительно народов верно сказано, что после их смерти только можно утверждать, что они были опасно больны. Но больных или здоровых – только в настоящую минуту у нас нет недостатка в зрителях. […]
(Окончание следует)
Александр Казинцев • Симулякр, или Стекольное царство. Другой мир возможен. (Наш современник N11 2003)
Александр КАЗИНЦЕВ
СИМУЛЯКР,
или СТЕКОЛЬНОЕ ЦАРСТВО
ДРУГОЙ МИР ВОЗМОЖЕН
“Другой мир, отличный от этого жестокого супермаркета, который нам навязывает неолиберализм, возможен. Другой мир, где будет выбор между войной или миром, памятью или забвением, надеждой или отчаянием, серым цветом или всеми цветами радуги, возможен. Мир, в который поместятся многие миры, возможен. Из “Нет!” возможно рождение “Да!” …которое вернет человечеству возможность воссоздавать каждый день непростой мост, соединяющий мысли и чувства”.
Субкоманданте Маркос.
“Народам, которые борются против войны”
Я начал писать эту книгу ровно год назад. Летом 2002-го. Возвращался на дачу с записи “Пресс-клуба” – одной из последних, вскоре передачу прикрыли – и прямо на платформе стал записывать мысли на подвернувшемся клочке бумаги.
Так и рождались главы – в дороге, в промежутках между словесными поединками с элитарной журналистской тусовкой. В командировках – по письмам читателей, по выхваченным из потока сообщениям информагентств. Перед монитором компьютера или экраном телевизора после просмотра новостей.
Я стремился в динамике запечатлеть черты эпохи. И какой эпохи! “События, происходящие сегодня, будут определять развитие человечества в течение десятилетий”, – провозгласил Тони Блэр в палате общин накануне вторжения в Ирак (BBCRussian. сom).
И то сказать: год назад мир будоражили предвыборные баталии во Франции. Девять месяцев спустя на Ближнем Востоке шла настоящая война. Показатель того, в к а к о м н а п р а в л е н и и – и с какой стремительностью развиваются события.
Но не только запечатлеть – осмыслить эпоху было моей задачей. “Ты не мог бы дать работе более благозвучное название? – ворчали знакомые. – Какое отвратительное слово: с и м у л я к р!” “Не более отвратительное, чем явление, которое оно выражает”, – парировал я.
На самом деле я горжусь, что из потока разрозненных фактов, из множества явлений мне удалось выделить главное. Роковую общую черту, “к а щ е е в у т а й н у” современного мира. Мира торжествующего неолиберализма (наиболее асоциальной формы капитализма) и глобализма (нового порядка, проецирующего неолиберальные принципы на всю планету). Тайна эта – его н е п о д л и н н о с т ь. Базовая характеристика, сказывающаяся во всем: в экономической, социальной, политической, гуманитарной, военной сферах. В ней – грядущая гибель “нового мирового порядка”.
Проходя вместе с читателем за кулисами “стекольного царства”, я как заклинание твердил: “Другой мир возможен”. Если бы не эта вера, я бы не смог в течение года сортировать мертвечину, единственный товар, который предлагает “жестокий супермаркет”, помянутый легендарным мексиканским повстанцем. Бесплодные решения, мертвые идеи, спекулятивные операции, плодящие деньги вместо реальных товаров. Начиная книгу, я уже знал – последняя глава будет называться “Д р у г о й м и р в о з м о ж е н”.
В процессе работы обнаружилось: тот же пароль повторяют миллионы людей по всему свету. Под этой рубрикой публикуются статьи и книги, под этим лозунгом сотни тысяч людей выходят на демонстрации. В бразильском городе Порту-Алегри регулярно проходит Всемирный социальный форум под девизом “Um outro mundo e possivel!” – “Другой мир возможен!”.
Как же уродлив миропорядок, сконструированный неолибералами, если мечта об альтернативе обрела такую силу и размах!
Даже адепты нового мироустройства вынуждены признать его ущербность. Иоанн Павел II во время очередного визита на родину осудил капитализм как “систему, которая строит будущее на страдании слабых” . Он заявил: “Знаю, что многие польские семьи, особенно многодетные, а также множество безработных и престарелых людей несут тяжесть социальных и экономических перемен. Всем этим людям я хочу сказать, что разделяю их бремя и участь” (“Независимая газета”. 21.08.2002).
Слова, приобретающие особое значение в устах человека, возведенного на папский престол в том числе (и прежде всего!) с целью сокрушения “реального социализма”. Впрочем, папа лишь развил мысль, прозвучавшую еще в 1992 году на конференции латиноамериканских епископов: “Рыночная экономика не должна стать чем-то абсолютным, чтобы все приносилось ей в жертву, усугубляя при этом неравенство и маргинализацию обширной части населения” (цит. пo: Х о м– с к и й Н о а м. Прибыль на людях. Неолиберализм и мировой порядок. Пер. с англ. М., 2002).
Установившийся миропорядок осуждают и социал-демократы – влиятельнейшая политическая сила Западной Европы. Об “ужасающих извращениях хищнического американского капитализма” упоминал в интервью “НГ” бывший канцлер ФРГ Хельмут Шмидт (“Независимая газета”. 27.09.2002). Старческий ригоризм? Отчего же – схожие замечания высказывает и политик нового поколения – госминистр в министерстве иностранных дел Германии Керстин Мюллер (журнал “Deutschland”. № 3, 2003). “Красно-зеленая”, а точнее, “розово-зеленая” коалиция, правящая в крупнейшей стране Западной Европы, сторонится нагловатого, на американский манер, неолиберализма. Критически настроены и многие европейские интеллектуалы, в частности издательница журнала “Штерн” графиня Марион фон Денхоф и редактор “Шпигеля” Харольд Шуман (в том же номере журнала “Deutschland” помещен его материал “Мир – это не товар”).
Со своей стороны “ультраправые”, как их именуют европейские националисты, видят в “новом мировом порядке” угрозу традиционному жизненному укладу своих народов, национальному суверенитету и самому существованию независимых государств. Выразительные высказывания Ле Пена, Хайдера и других вождей крепнущего в Старом Свете движения я приводил в первой главе.
Трудно поверить, но даже хозяева “жестокого супермаркета” далеко не в восторге от своего детища! Директор-распорядитель МВФ Херст Келлер и основатель Международного экономического форума в Давосе Клаус Шваб не paз выступали с критикой глобализации. Сам Збигнев Бжезинский разразился инвективой. Приводя данные из доклада ООН о человеческом развитии, бывший советник президента США по национальной безопасности признает: “Некоторые цифры говорят сами за себя. Три самых богатых человека в мире имеют совокупное личное состояние, превышающее ВВП 48 наименее развитых стран вместе взятых. Американцы тратят на косметику 8 млрд долл. в год. По оценкам ООН, 6 млрд долл. в год хватило бы для того, чтобы дать всем детям мира начальное образование. Европейцы съедают мороженого на 11 млрд долл. в год, в то время как 9 млрд долл., предо-ставленных ООН, вполне хватило бы на то, чтобы обеспечить чистой водой и надежной канализацией всех нуждающихся. Американцы и европейцы расходуют 17 млрд долл. на корм домашних животных; если увеличить гуманитарную помощь до 13 млрд долл., то можно было бы обеспечить элементарной медицинской помощью и накормить всех нуждающихся по всему миру” (“Независимая газета”. 24.11.1999).
Впрочем, всё это критика политического курса, взятого капитанами “нового мирового порядка”. Немного морали, капля сострадания, толика социальной ответственности – и он может быть откорректирован. Более глубокие наблюдатели указывают на с у щ н о с т н ы е дефекты глобального неолиберализма. Тут ничего ни изменить, ни перекроить наново. Разве что с кровью.
Один из самых глубоких теоретиков современного капитализма американский экономист Лестер Туроу обнаруживает к л ю ч е в у ю погрешность системы: “Капитализм исключает анализ отдаленного будущего. Нет концепции, что кто-нибудь должен делать инвестиции в заводы и оборудование, квалификации, инфраструктуру, научные исследования и разработки, защиту окружающей среды, – инвестиции, необходимые для национального роста и повышения уровня индивидуальной жизни. В капитализме попросту нет социального “долга”. Если индивиды предпочтут не сберегать и не инвестировать, то не будет никакого роста – что ж, пусть так и будет...… В капитализме полностью отсутствует социальный контекст формирования индивидуальных предпочтений...”.
Книга озаглавлена “Будущее капитализма” (пер. с англ. Новосибирск, 1999). Однако процитированную главу Туроу назвал “Отсутствующая составляющая – будущее”...… Проницательный защитник капитализма вынужден признать: “Подлинные герои будущего – это не капиталисты Адама Смита и не мелкие бизнесмены, которых любят восхвалять наши политики, а те, кто строит новые отрасли промышленности... Они должны быть способны мечтать, иметь волю к завоеванию, радость творчества и психическое стремление строить экономическое царство”. Очевидно, однако, что этот собирательный портрет куда больше напоминает идеальный образ, чем реальных хозяев современного мира.
Между прочим, один из них – Джордж Сорос – не так давно издал объемистый фолиант о кризисе капитализма. Показательно, что в России эта работа (“Открытое общество. Реформируя глобальный капитализм”. Пер. с англ. М., 2001) была фактически проигнорирована прессой – в отличие от предыдущей книги финансиста, повествовавшей о крахе социализма. Видимо, в нынешней эрэфии сомневаться в торжестве неолиберализма не позволено даже миллиардерам….
Тем любопытнее “потаенные” тезисы. “Я считаю, – заявляет Сорос, – что сегодня рыночный фундаментализм представляет большую угрозу открытому обществу, чем коммунизм. Коммунизм и даже социализм дискредитированы, а рыночный фундаментализм находится на подъеме. Если в сегодняшнем мире и существуют общепринятые ценности, то они основаны на вере в то, что людям следует позволить стремиться к личной выгоде; напротив, бессмысленно и контрпродуктивно полагаться на то, что они станут руководствоваться общими интересами”.
Такие представления опасны, считает автор. Во-первых, потому, что антисоциальны. “...Социальная справедливость находится вне пределов компетенции рыночной экономики”. А игнорирование справедливости чревато общественным взрывом. Во-вторых, потому, что экономически опрометчивы. “...Финансовые рынки вовсе не обязательно стремятся к равновесию”. А это чревато экономическим кризисом.
Книга и написана под влиянием первой волны кризиса, охватившего в 1997—1999 годы периферию капиталистического мира – Южную Корею, страны Юго-Восточной Азии, Бразилию, Россию. Под воздействием неблагоприятных новостей впечатлительный, как все финансовые спекулянты, автор то и дело впадает в панику. В работе встречаются чуть ли не апокалипсические пророчества! “Я уже различаю контуры этого финансового кризиса (глобального, который должен последовать за первой волной. – А. К. ). Он будет политическим по своему характеру. В странах периферии, скорее всего, возникнут политические течения, которые будут выступать под лозунгом экспроприации многонациональных корпораций и восстановления контроля над национальным богатством (действительно, какая трагедия! – А. К. ). Им может в той или иной мере сопутствовать успех, как это было во время боксерского восстания в Китае или сапатистской революции в Мексике. При таком развитии событий доверие к финансовым рынкам будет подорвано, следствием чего станет кумулятивный спад. Произойдет это сейчас или позже – вопрос открытый”.
Трепещущий миллиардер вспоминает о морали (комический оксюморон: морализирующий финансист!) и даже апеллирует к десяти заповедям. “Пусть многие забыли, что они не только чьи-то конкуренты, но еще и люди – когда-нибудь они об этом вспомнят”.
Однако, получив порцию благоприятных известий с рынка, автор успокаивается и с облегчением обращается к апологетике капитализма: “Я должен пересмотреть мои прогнозы, касающиеся грядущего краха капиталистической системы.… В ближайшем будущем крах этой системы не предвидится”.
Но очередной отрицательный тренд заставляет Сороса отказаться от благоприятного прогноза: “...В будущем нас ждет период нестабильности”. Поистине у богатых не все в порядке с нервами.
Интересно, что так-то вот – “на нерве” – Сорос высказывает ряд острых обвинений в адрес институтов и государств, в буржуазной прессе от критики огражденных. Он обвиняет МВФ: “В настоящее время его репутация подорвана”; “его официальной политикой стало ужесточение отношения к странам-должникам. Подобная политика, по моему мнению, гибельна и абсурдна. Абсурдна потому, что равносильна закачиванию воды в тонущую лодку, а гибельна потому, что ведет в конечном счете к затоплению этой лодки”; “отсутствие понимания существа проблем МВФ впоследствии продемонстрировал и в России”.
Под горячую руку достается и Соединенным Штатам. “Возможно, мое утверждение кого-то шокирует, – дипломатично начинает Сорос и уже без околичностей гвоздит, – но Соединенные Штаты превратились в самое большое препятствие на пути установления верховенства закона в международных отношениях”. С педантичностью финансиста автор высчитывает грехи супердержавы: “…Если это не грозит им человеческими жертвами, они выступают как агрессор...… Что еще более показательно, США решительно отказываются от международного сотрудничества. Они не желают погасить свою задолженность перед ООН, они не торопились пополнять ресурсы МВФ во время глобального финансового кризиса; наконец, они в одностороннем порядке применяют экономические санкции по малейшему поводу, или, точнее говоря, под давлением внутриполитических сил”.
