Текст книги "Журнал Наш Современник №11 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

...Когда закончилось заседание, цекашники всё распрашивали: о чем вы говорили с членом Политбюро? Я многозначительно молчал: о чем, о чем – о Родине.

…К сожалению, у многих журналистов патриотизм, совестливость или отсутствуют, или стоят на заднем плане. На факультете журналистики преподают нужные и полезные дисциплины, но как наделить человека совестью, как привить ему любовь к своей стране? А ведь при отсутствии таковой именно они ввели в употребление выражение “эта страна”, то есть не их, не наша Россия. “Журналистика – враг литературы”, – сказал Достоевский. Думаю, что он имел в виду верхоглядство, торопливость, суетливость, некое нахальство и хамство. И вот такого рода печать понадобилась разрушителям державы, владельцам криминального капитала, соловьям, вернее – попугаям западной цивилизации. Пресса заявила, что она “четвертая власть”, которую ей никто и не давал и поставил ее лишь в услужение капиталу, создав иллюзию независимости. Нынче, правда, басням о независимости почти никто не верит. Самые одиозные ее глашатаи на виду у всех оказались “при ноге” у Березовского, Абрамовича, алюминиевых королей, Гусинского и мощных компаний. Миф о свободе прессы иссяк так же, как пропало доверие у обывателя к “ножкам Буша”, к западным, начиненным ядохимикатами продуктам, к китайскому ширпотребу.

Что касается “Комсомолки” тех лет, то в стилистике времени удавалось сказать многое, остаться на уровне нравственности, доброжелательности к людям, доверия, дать информацию и попросить совета. А советы нам давали тысячи, десятки и сотни тысяч читателей. Ежедневно мешки читательских писем приходили в газету. Почти тридцать сотрудников работали в отделе писем. Некоторые письма с просьбами и жалобами, с грозными требованиями главного и его замов постановки на контроль, отправляли в областные и республиканские центры, к министрам, в учреждения. Там ежились, тихо поругивались, но, зная, что с “Комсомолкой” лучше не связываться, большинство просьб выполняли.

Это сейчас можно не обращать внимания ни на какие публикации, ни на какие расследования. Подумать только – ни одно крупное криминальное или политическое убийство не раскрыто! Где вы, обличители советской власти семидесятых годов? Да, ответ в газету был почти обязательным. А мы и сами были на контроле. И еженедельно посылали в ЦК комсомола, ЦК партии отчеты о том, какие письма приходят, какие жалобы в них, против чего выступают, что поддерживают люди, молодежь. Меня смешат нынешние глубокомысленные заключения различных социологических, научных, общественных центров, составленные на основе опросов полутора тысяч человек, и, как заявляют они, это – “репрезентативно”.

МОНГОЛИЯ: ЯЩЕРЫ. ВЕРБЛЮДЫ

Получено было приглашение в Монголию. У нас в семье были давние и добрые связи с монголами. Жена Светлана рассказывала о замечательных своих студентах из Монголии, которых она десять лет курировала в Высшей комсомольской школе, преподавала им педагогику, рассказывала о детском движении. А главное, выезжала с ними в июне на практику, где они участвовали в работе пионерских лагерей, в слетах, в походах по местам боевой славы, в открытых уроках, воскресниках по посадке деревьев, народных праздниках.

У меня был умный и внимательный друг, монгольский поэт Тудэв. Познакомились мы после того, как выпустили книгу его изящных стихов в “Молодой гвардии”. Был он человеком образованным, эрудированным, хорошо знал русский язык. Избрали его председателем Союза писателей Монголии, работал он и главным редактором их комсомольской газеты.

Мои предшественники не очень рвались в этот край. Я же давно хотел побывать в загадочной для меня, как говорили, исторически масштабной, но затухшей стране.

От великой мировой империи Чингисхана и Батыя остался осколок. Сохранились ли жизненные возрожденческие силы у нации, у народа, у людей? Я хотел прояснить для себя этот вопрос. Ну, на первом месте стояло интервью для “Комсомольской правды” с Цеденбалом, вождем нации в то время.

....Цеденбал был усталым и непроницаемым. На вопросы он или его советники уже ответили. Бумагу вручили. Все уже было решено заранее. Но вдруг после моего рассказа о писателе Иване Ефремове, который был и известным палеонтологом, много лет искал останки динозавров и других доисторических чудищ в пустыне Гоби, он оживился. Сказал, что знает о трудах Ефремова, читал его и уважает этого большого писателя.

И еще раз оживился Цеденбал, когда я спросил о Китае. Отнюдь не опасаясь кривотолков, он сказал:

– Они хотят нас поглотить. Я сказал однажды Чжоу Эньлаю, что маньчжуро-китайские династии приговорили Монголию к вымиранию. ...Монголов из Внутренней Монголии Китая переселяют в другие провинции, а на их место привозят китайцев.

Я стремился в Гоби. И вот Гоби, город Далан-Дзадгад. Именно здесь Иван Антонович Ефремов вел поиск “Лууны яс” (“Костей дракона”), то есть ящеров, динозавров, бывших обитателей Земли.

Именно эта южногобийская часть республики пронизана великими караванными путями и носила название “Дорога ветров”, или “Ветровая дорога”. Однако Далан-Дзадгад встретил нас горячим спокойствием. Со степного аэродрома от нестерпимой жары мчимся в гостиницу. И первый взгляд на город с балкона: большие здания школы, торгового центра, аймачных учреждений и, конечно, юрты, огражденные забором. У строящегося здания стоял взлохмаченный и на первый взгляд неуместный каменный верблюд. Громадная площадь перед гостиницей залита солнцем. Асфальтированные дорожки обрамляют ее песочный пустынный центр. Гостиница в окружении зыбкого и знойного воздуха как бы ограждала себя от этого горячего покоя шевелением листочков постоянно поливаемых тополей. Невероятно жарко, сухо и спокойно. И вдруг на бешеной скорости, оставляя только небольшие взрывы пыли там, где колесо соскальзывало с узкой дороги, проносятся мотоциклы. В этой знойной неподвижности скорость как бы разрезала мир на два состояния, и переход из одного во второе казался невозможным. Но наш уверенный хозяин, секретарь аймачного комитета ревсомола П. Данзанням решительно прервал философскую созерцательность и объявил, что мы едем в Гоби.

– Здесь недалеко находятся на пастбище наш прославленный верблюдовод Самбу и его дочь ревсомолка Алтынцыг, – сказал он.

От гостиницы тянулось бетонное шоссе, и в конце его веером в степь уходили грунтовые дороги. Шофер аймачного комитета подъехал на “газике”, похожем на фантастический лунный вездеход. Количество всевозможных фар на машине нас ошеломило. Чувствовалось, что он был доволен произведенным эффектом. Небрежно нажал на какие-то кнопки, выдвинул вперед лобовое стекло, невероятной высоты антенну и, нажав на рычаги “лунохода”, ринулся вперед. Скорости, с которой нас несло в степь, мог бы позавидовать любой рекордсмен автобана. Ну а мы уже через пять минут завидовали пассажирам медленно ползущего по районной грунтовке автобуса.

“Газик” взлетал на холмы – открывалась фиолетовая даль гор, вытянутых вдоль горизонта, розовые перья облаков – и вновь нырял в серые, щебенчатые равнины, оставляя за собой космический шлейф пыли, желтого песка и камешков. Просить уменьшить скорость было бесполезно, да и монгольские расстояния не позволяли ехать медленно. Скорость требовала жертв, и они приносились в виде мелких шишек и ушибов при подскоках и прыжках “газика”. Водитель был невозмутим и необыкновенно красив в своей позе слегка согнувшегося всадника. Взлетев на очередной холм, он императорским жестом разрешил нам выйти и отдышаться.

И вот мы у верблюдоводов. Верблюд – животное таинственное, умное и грозное. С человеком он прошагал по векам цивилизации значительно дольше, чем лошадь. Человека он одаривает шерстью, войлоком и молоком. Верблюжье молоко при содержании жира до 5 процентов – один из самых питательных продуктов. Рацион верблюда неизысканный – он ест пустынную колючку и сухую траву, но на этой скудной пище достигает роста двух метров, а иногда и больше. Имя легендарного Заратустры в переводе означает “владелец золотых верблюдов”. Могущество многих государств Древнего Востока покоилось на горбе верблюда, ибо только этим транспортом можно было преодолеть бескрайние просторы, связать их с внешним миром.

На всю жизнь запомнится, как рассвирепевшая верблюдица, не подпускавшая к себе обессилевшего верблюжонка, успокоилась от звука музыки. Хозяин слегка касался струны, и над степью раздавался ее жалобный звук. Немного монотонная, печальная мелодия остановила мечущуюся верблюдицу, она наклонила голову перед хозяйкой, которая поглаживала ее по шее. Звук, который, казалось, рвался из каких-то вечных далей, из глубин пустыни, приносил сладкие и грустные воспоминания. И – о чудо! Верблюдица заплакала. Крупные капли слез текли из ее глаз. Она слегка покачивала головой, смахивая их на песок, а они снова текли и текли. Верблюжонок уже давно жадно сосал материнское молоко, когда мать очнулась от сладостных воспоминаний и ласково потрепала его губами. Зоологи, наверное, имеют объяснение этому явлению, мне же хотелось приписать перерождение ярости в доброту влиянию искусства.

Сам Самбу знал всех своих подопечных наперечет, уважительно говорил о каждом, рассказывал об их повадках.

– Вот на этом и вам можно проехаться. Он спокойный. Я его так и зову – Спокойный Серый. А тот Быстрый, а эта Убегающая. Важно следить за всем – вовремя подоить,и чтобы шерсть не свалялась и как следует отросла. Чтобы молодые верблюды привыкли в свое время к седлу, а верблюжата были накормлены. Вроде и простые обязанности, но сто пар глаз ожидают от тебя, что ты будешь заботливым и справедливым ко всем. Ведь верблюда нельзя обманывать.

Покидая Далан-Дзадгад, чтобы вылететь утром прямым рейсом с туристской базы “Южная Гоби”, расположенной невдалеке от горы Гурбан-Сайжан (Трех красавиц), мы оглянулись еще раз на площадь перед гостиницей, где с растрепанной гривой стоял каменный верблюд, овеваемый жаркими ветрами Гоби. Было ясно, что здесь, может быть, в единственном городе мира, он был естественным и необходимым украшением центральной площади.

У подножия Трех красавиц раскинулся необычайный городок из модернизированных, современных юрт. Электричество, вода – все было доступно туристу, который щедро оставлял здесь валюту. Американцы и западные немцы наперебой фотографировались в типичном монгольском халате.

Сопровождавший нас поэт Ням (его полная фамилия Нямаагийн) сказал, что мы не можем уехать из Гоби, не встретив рассвет. Пришлось сократить время сна до трех часов, и мы увидели то, что останется в памяти на всю жизнь.

Только что был ночной час и небо темнело глубокой синей чистотой, и вдруг как будто невидимая рука сделала по нему мазки, нанеся слой серебристо-ватных тучек и розоватых перистых облачков.

Луна, как медицинская сестра после дежурства, уставшая и довольная, что все закончилось благополучно, опершись на груду облаков, выступающих над тремя горными вершинами, задумчиво оглядела просторы, перед тем как закрыть дверь ночи, и тихо сняла темно-синее одеяние неба. В степь вступал рассвет. Границы света на востоке раздвинулись. То светло-желтый, то призрачно-золотистый ореол светила вытягивался из-за горизонта на нитях лучей. Вот мелькнул красный край Восходящего. И сразу четко обозначился горизонт, до этого скрывавшийся в зыбкой неясности. Переходный миг был кратким. Солнце всходило полноправным хозяином, мощно и спокойно заполняло все пространство пустыни, на котором не оставалось никаких островков ночи. Рассвет без паузы переходил в день...

...Нет, не раскрыл, не прозрел, не ощутил я будущую судьбу Монголии, хотя побывал в Улан-Баторе и Гоби, на Халхин-Голе и в промышленном городе Эрдэнете, в степи, юрте, городской квартире, на заводе.

Но был почти уверен, что народ, волной прошедший от Тихого океана до Адриатики, схлынув с тех пространств, многое взял в свои исторические гены, многое познал и его цивилизационная линия в мировой истории не закончится.

А как же мы, русские?

У МУДРЕЦА ЛЕОНОВА

Может быть, раз в месяц, иногда реже звучал звонок: “Валерий, как всегда там, в два часа. Сизов”. Это Николай Трофимович Сизов, генеральный директор “Мосфильма”, добрейший и симпатичный человек, писатель, книги которого про московскую милицию я издавал раньше, приглашал в Сандуны. Там мы и встречались с Леоновым. Скорее всего, это был некий художественно-литературный клуб, ибо в номерах не пили. Леонов к питию относился крайне отрицательно, да и нам не хотелось время терять, поскольку каждая беседа с ним была бесценной учебой.  В то время он был обеспокоен “восточной” (китайской) угрозой. “Я помню, как нам показывали в императорском Ботаническом саду тридцатисантиметровую японскую карликовую сосну, которой было триста лет. Горшок разбился, ее пересадили в такой же, но образовался небольшой зазор осыпавшейся земли. Знаете, что произошло? Вот такой сук вдруг вырос! “Китай сейчас получает зазор. Сук будет громадный. И куда? Конечно, в Сибирь. Медведь лежит, лапу сосет. А как мы можем их остановить? Вот пойдут через границу. Стреляем. А они идут. Сто тысяч! Стреляем. Идут пятьсот, миллион. Стреляем. Десять миллионов. Им что? Погибнем от трупного яда. Вспомним, как римский полководец долго осаждал крепость, которая не сдавалась. Тогда он стал забрасывать катапультой за крепостную стену трупы погибших воинов. Осажденные сдались. Тлен победил. А Америка готова столкнуть нас с Китаем. А с ними будет вести себя сдержанно, чтобы не обидеть, а нам навредить”.

Главной темой, конечно, была Россия, ее боль, ее враги. Правда, Николай Трофимович предупреждал: “Друзья, вы знаете, для меня еврейской темы не существует”. Как бывший комиссар милиции города Москвы, он знал, что главные номера Сандунов под наблюдением и прослушиванием. А эта тема у КГБ была чуть не главной. Да и не только она нас интересовала. Леонид Максимович с наигранной наивностью спрашивал: “Ганичев (по фамилии, чтобы подчеркнуть официальность вопроса), а скажи, они там (он выразительно показывал пальцем вверх) о народе думают?”. Я, конечно, пожимал плечами: “Наверное, думают”. “Не-е-ет, – растягивал Леонов и покачивал головой, – если бы они хотя бы раз в месяц собирались и говорили: сегодня мы три часа думаем о народе”. Слова не воспринимались шутейно, думалось: а действительно, собирались бы властители, и не о себе, не о близких, не о дальних странах и интернациональной помощи судили-рядили, а о нашем народе, наших людях в Вологде, Астрахани, Златоусте и Уссурийске думали. Но им было не до этого…

Говорили, конечно, о новинках. Леонов хвалил Астафьева. Вздыхал: “Абрамов затянул роман”. “А вот Пикуль живой, но нередко вульгарный. Нельзя все черной краской”. Я возражал: “У него много хорошего о нашей истории” – “Может быть, может быть…”.

Наша духовная связь не прерывалась до конца его дней. Удалось побывать у него и в последние его дни, в юбилей девяностопятилетия. Он и в этот день был мудр, пессимистичен и нес в себе великую тайну “Пирамиды”, книги, не прочитанной обществом в двадцатом веке, которую еще предстоит открыть.

ФЕСТИВАЛЬ МОЛОДЕЖИ. ФИДЕЛЬ

Молодежное движение, которое себя называло тогда демократическим, отнюдь не было полностью просоветским. Это было, я сказал бы, мозаичное движение из разных осколочков мнений, течений, политических, идейных платформ, ярких индивидуальностей, игроков, идеалистов и прагматиков.

Оно выдвинуло такую выдающуюся форму общения юных, как Всемирные фестивали молодежи и студентов. Да, они были наполнены идеологическими акциями, полными гнева и протеста против эксплуатации, угнетения и расизма. В них проявилась солидарность с народом ЮАР против апартеида, с прогрессивными греками против “черных полковников”, с борющимся Вьетнамом против агрессоров, с блокадной Кубой против США.

Да, тут были свои режиссеры и организаторы. За спиной фестивальных комитетов стояло коммунистическое движение, но рядом, и нередко, во главе были социалисты, христианские демократы, группы различных национально-освободительных движений.

Все это, плюс многоязычие, открытость молодости, песенная стихия, массовые демонстрации, митинги, карнавалы, делало фестивали неповторимым всемирным явлением. Ныне такого праздника у юности планеты нет, да его и нелегко провести под знаменами олигархов, высокомерных глобалистов, имперских политиков США. Север и Юг социально и духовно стремительно расходятся, среди молодежи Севера и Запада идеи национального и социального возрождения, борьбы за государственный и культурный суверенитет народов других стран особого сочувствия не встречают.

Среди молодых сил Востока и Юга растет озлобление и зависть к богатству и образу жизни Севера и Запада. Объединяющего всемирного начала, чтобы эти силы встречались, дискутировали, знакомились, сейчас нет.

Мне удалось в составе делегации николаевских ребят побывать на Московском фестивале в 1957 году. Конечно, это был невиданный праздник доброжелательности, гостеприимства, красочности, который создали советские люди, москвичи для молодежи планеты: цветы, которыми засыпали, улыбки, которыми одаривали, открытые сердца не могли не покорить тысячи сердец.

Конечно, мы, наши ребята были наивны и чисты. Любой негр казался нам бедным, угнетенным и униженным, любая француженка – Раймондой Дьен, которая могла лечь на рельсы, чтобы не пропустить поезд с солдатами на подавление восставших колоний. Бедноватые москвичи зазывали в гости, делились всем с посланцами, в том числе далеко не бедных стран. Те, пораженные таким радушием, не замечали плохих домов, грязноватых улиц, бедных магазинов, поношенной одежды. Да и до этого ли было? Они в стране социализма, в стране, победившей фашистскую Германию, у хороших, красивых, сердечных людей, которыми нельзя не восхищаться. А я не знаю сегодня, способна ли нынешняя Москва, ее люд, вот так принять мир? Не за прибыль, не за доход, не за доллар, а от всего сердца, делясь всем с другими, отказывая себе во многом для всемирной радости.

Были и другие впечатляющие фестивали и встречи, но Московский был неповторим. Может быть, Кубинский форум молодежи духом был близок к Московскому. Куба, нормированная в своем потреблении, с карточками и ограничениями, принимала в 1979 году Всемирный фестиваль. Мы в “Комсомолке” печатали письма солидарности с Кубой, воспоминания молодых ребят, что ездили в 60-е годы на уборку сахарного тростника.

Руководители делегации прилетели в знойную Гавану самолетом, хотя основная делегация  во главе с жизнерадостным и оптимистичным завотделом культуры ЦК комсомола Валерием Сухорадо плыла на корабле. Произошла встреча с Фиделем Кастро. Это ныне хорошо оплачиваемые журналисты готовы всех революционеров зачислить в отряд разбойников и бандитов, не дающих спокойно, комфортно, без угрозы своему благополучию жить тем, кто бомбил Югославию, заливал напалмом Вьетнам, разрушал палестинские деревни, разорял Россию, поддерживал террористов. Конечно, революционер революционеру рознь. “Красные бригады” и Альваро Куньял, Чомбе и Патрис Лумумба, Пол Пот и субкоманданте Маркос, Уго Чавес и Сальвадор Альенде – разного поля ягоды.

Тогда, в 1979 году, Куба встречала фестиваль на знаменитой центральной площади Революции в Гаване, где собрался миллион кубинцев и гостей фестиваля. Расцвеченное флагами, транспарантами человеческое море бурлило, пестрело лозунгами, гремело возгласами, но из берегов не выходило, ибо было строго разделено на квадраты, линии провинций, кварталов столицы.

Вот на трибуну вышел Фидель с соратниками, с братом Раулем. Говорят, что в ответ на очередное покушение Фидель передал террористам из числа кубинских эмигрантов, что в случае его гибели на место руководителя страны придет жестокий и беспощадный брат Рауль. И им несдобровать и не жить ни в Майами, ни в Латинской Америке. Покушения прекратились. С Фиделем вышел и Комитет фестиваля. Градус восторга площади повысился, она еще больше закипела, заволновалась, закачалась, заголосила: к ней пришел Фидель! А тот, как опытный актер на сцене, подошел к трибуне и молча смотрел на бушующее человеческое море, затем отошел назад к стульям и на виду у всех медленно, тщательно расстегнул пояс с прикрепленной кобурой и пистолетом, снял их и положил на столик. Это ритуал. Он не говорит при оружии со своим народом и друзьями. Затем подошел к трибуне, поднял вверх обе руки, подождал минуту-другую, по-видимому, напитываясь экстазом бушующего человеческого моря, и вытолкнул в атмосферу свое знаменитое: “Компаньеро! Камарадос”! Многочисленные фонтаны звуков оседали, опадали, стихали и замерли: говорит Фидель! И дальше знаменитый, известный многим часовой монолог великого оратора и вождя. Казалось, двадцатый век научил не поддаваться магии звучащего слова, которое требует перепроверки и осторожности. Но площадь внимательно слушала, взрывалась в ответ на его призывы, возмущалась коварством врагов революции, требовала их наказания и бесконечно верила своему лидеру. Я почти не обращался к переводчику, смотрел на трибуну и трибуна, на его жесты, на людей, жадно внимавшим своему Фиделю. Было жарко (тридцать пять градусов), по телу струился пот, но никто, казалось, не замечал этого. Площадь выдыхала, повторяла единым голосом лозунги и призывы, которые провозглашал Кастро. И тогда, после часа выступления, когда, казалось, усилить восторг митинга невозможно, Фидель воскликнул:

– Патриа о муэрто! Венсеремос!

Шторм, ураган, смерч – наверное, всё сразу обрушилось на это пространство. Было ясно, что Родину, Кубу они, эти люди, отстоят или... смерть – но все равно они победят!

Минуту, две, три Фидель стоял с приподнятыми до уровня плеч руками и, убедившись, наверное, в полной преданности революции этой площади, отошел назад, надел пояс с пистолетом и пригласил выступать участников фестиваля. Бедные... я им сочувствовал, поэтому краткость выступлений была понятна...

Лицом к лицу уже с другим Фиделем мы встретились в последние дни фестиваля на президентском приеме в парке. Перед этим кубинцы приняли делегации разных стран в своих кварталах. Их радушие и угощение оттеняли бедность и недостатки блокадной Кубы. Они, эти простые люди, были горды и не сетовали на беды. Мы же, зная их трудности, благодарили их, восхищались ими.

На президентском приеме бедности, однако, не замечалось. Стояли бочки с кубинским ромом, крутились гигантские вертела с баранами, свиньями и даже быками, лежали горы фруктов. Куба встречала гостей со всего мира и была щедра. Тут мы познакомились со старшим братом Фиделя, Рамоном, похожим на него, но с менее темпераментной речью, внимательным и грустным взглядом. Он все время подчеркивал, что к политике не имеет отношения, занимается сельским хозяйством, хочет добиться высоких надоев и вывести новую породу кубинских молочных коров. Он это и сделал. Куба получила свое молоко. До этого она ввозила молочный порошок из США.

Фидель же переходил от группы к группе, подошел к нам, сказал мне, что знает об акции “Комсомолки” “Руки прочь от Кубы”, о письмах протеста против агрессии CША, которыми наши читатели завалили посольство США. Партийный международник из ЦК Загладин даже сказал Борису Пастухову: “Ну, твои “бойцы” из “Комсомолки” перестарались: завалили посольство мешками с письмами, среди которых их почта затерялась. Они жалуются”. (По оценке Московского международного сортировочного узла к 8 мая было отправлено 200 тысяч таких открыток.) Агентство ЮПИ передало по своим каналам тексты и рисунок на открытке, агентство “Рейтер”, газета “Балтимор сан” упомянули о них. Эн-би-си приезжало в газету и сняло об этом целую передачу. В общем, весь мир знал об этом. Судя по вопросам, знал об этом и Фидель, многое он читал, о многом ему докладывали, поэтому интересовался и международными проблемами, и как идут дела на БАМе, много ли добровольцев едет туда, продолжает ли давать высокие урожаи целина. Спросив, каков тираж “Комсомолки”, восхитился и сказал, что с  десяти-миллионным тиражом можно воспитывать сотни миллионов молодых людей с чистым сердцем, готовых на подвиги.

Я же поинтересовался:

– Фидель, когда и как ты (такое обращение было принято на Кубе) решился на проведение Всемирного фестиваля на Кубе?

Он живо отреагировал и сказал:

– Для нас, молодых людей с еще неясными идейными взглядами, тогда, в Мексике, рассказ о Московском фестивале был сказкой, о которой рассказывали счастливчики, побывавшие там. Ведь после этого зазвучали “Подмосковские вечера”. (Он так и сказал.)

И с небольшим акцентом, слегка фальшивя, пропел куплет из песни. Стоящие рядом зааплодировали. Феликс Чуев, у которого, как у римского сенатора Катона, всегда говорившего о Карфагене, постоянно был наготове вопрос о Сталине, немедленно задал его кубинскому вождю. Фидель сказал, что после Второй мировой войны и Победы авторитет Сталина в мире был непререкаем. И хотя сейчас взгляды на него во многом изменились, он считает Сталина выдающимся государственным деятелем, борцом против империализма. Феликс был удовлетворен. Какая-то экстравагантная итальянка повязала Фиделю платок на шею. Он пожал ей руку и, похлопав себя по карманам, нашел и подарил ей авторучку. К нему сразу потянулись, преподнося значки, флажки, книжки. Он поблагодарил и все передал окружающим его кубинским комсомольцам.

Так и двигался он в бурлящей толпе, а к нему подходили, подбегали, окружали молодые палестинские федаины, израильские левые, венесуэльские анархисты, очкарики из университетов Англии, черные как ночь ангольцы, молодые марксисты  из Японии, юные пацифисты из Норвегии, экспансивные мексиканцы и экологи из Финляндии. Он говорил со всеми, расспрашивал, поглаживал свою знаменитую “барбудос”, а в глазах его лучилась радость. Наверное, он осуществил мечту своей юности – попасть на Всемирный фестиваль молодежи; правда, для этого пришлось пройти путь в двадцать лет.

СНОВА 80-й

Громыхнуло. В почте из мест заключения в 1979 году появилось письмо от русского парня А. Ткачева, который написал, что сидит ни за что. А обвинение серьезное – убийство в драке. Парень клялся, что убили другие, но у них родственники вели следствие и свалили все на него. А допрашивали, “применяя угрозы и шантаж”. Парень с тоской и надеждой писал из колонии: “Я не могу молчать, ибо в руки следователя Битарова (он вел следствие) могут попасть и другие невиновные лица, судьба которых будет зависеть от него, а не от закона”. Мы почувствовали реальную беду и угрозу не одному осужденному и поручили разобраться в этом вопрсое журналисту Владимиру Цекову.

Партийный и государственный аппарат к этому времени распадался, взятка стала явлением обыденным. Конечно, еще боялись партконтроля, побаивались незнакомых представителей центра из Москвы. Но раковая опухоль кумовства, всепрощения охватывала все больше и больше районов, отраслей, людей. Комсомольский энтузиазм повсеместно использовался для прикрытия головотяпства, неумения, экономической несостоятельности. Все тяжелее было объяснить размах разрушительной авантюры поворота северных рек, отравляющей химизации, бездарность проектировщиков многих “ударных комсомольских строек” и особенно уничтожение “неперспективных деревень”, приговоренных к смерти академиком Заславской и ее экономическими (читай – антирусскими) покровителями из ЦК. Любая же критика недостатков в газете вызывала отпор министерств, областных партийных “мандаринов”. Звонки по “вертушке” с утра сыпались из всех “курирующих” отделов ЦК. Удивительно, что многие из них раздавались даже тогда, когда материал только что был набран и даже не стоял в полосе.

Секрет был прост. Михаил Зимянин, беседовавший со мной до утверждения на Политбюро, с тоскливым чувством спросил:

– Знаете, что является главным в работе главного редактора?

Я подумал:

– Принципиальность, твердость, дипломатичность.

Зимянин вздохнул:

– Знать бы, кто за кем в газете стоит!

А за многими в газете стояли аппаратные родственники, сложившиеся связи с министерствами, КГБ. Да, это уже была наука: расследовать, разгадать все действия. Это была наука аппарата, наука партии, да и КГБ. Такой наукой я не владел, да и вхожести в сферы “верхов” у меня не было. Я пытался выяснить мировоззрение человека, его преданность державе, Отечеству, народу, его идейную суть, представления о прошлом и будущем России. Часто это не удавалось, ибо для многих из тех, с кем я беседовал, эти категории были скорее теоретическими, чем личными, мировоззренческими или действительно что-то значащими для них.

Поэтому, возмущенные ростом коррупционной мафии в стране и особенно на Кавказе, мы вместе с Виктором Афанасьевым, главным редактором “Правды”, Сергеем Семановым, главным редактором журнала “Человек и закон”, Алексеем Пьяновым (“Крокодил”) решили дать бой там, в предгорьях Кавказа.

Были подготовлены публикации, фельетоны, статьи о жуликах, ворах, стяжателях в советских органах, милиции, судопроизводстве. Партийные органы мы не трогали – это было запретное поле для “Комсомолки”. Публикации появились, произведя впечатление разорвавшейся бомбы. Фельетон Владимира Цекова “Следствие ведут кунаки” ковырнул всю судебную систему на Кавказе, когда следователь, прокурор и судьи были родственниками и судебные приговоры определялись в домашнем или приятельском кругу. Поэтому написавший нам письмо парнишка и был осужден, ибо не принадлежал к этому клану, тейпу. Он был ничей, он был русский, как и весь наш народ.

В отделы ЦК партии последовали звонки, письма от первых лиц Осетии: “клевета на суд”, “на дружбу народов”, “подрыв интернационализма”. Вот так, вместо того чтобы разобраться и дать пинка кумовьям от правосудия – защищали честь мундира, покой мошенников.

В один из летних дней меня вызвали в отдел пропаганды ЦК КПСС. Я уже знал, по какому поводу, подготовился и решил не сдаваться.

Мрачно-язвительный В. Севрук (зам. зав. отделом, ответственный за прессу) молча указал на стул. Чувствовалось, что он нервничает, ведь не раз ломались о нас зубы. Он никак не мог определить, от кого мы получаем поддержку, и в недоумении задавал вопрос: “Кто за вами стоит?”  Мы многозначительно молчали, дипломатично маневрировали. Тогда же я решил выступить прямо. Не знаю, верно ли это было. Потому что в кабинете уже сидели: напряженный представитель Осетинского обкома партии, потупившийся работник административного отдела ЦК, наверняка знавший о многих проделках местных кавказских прокуроров и судей, и снисходительно улыбающийся заместитель Генерального прокурора СССР Рекунков. “Ого! – подумал я. – Битва будет серьезная”. Рекунков, который сидел рядом, между тем поздоровался со мной за руку. Чем, как мне показалось, чуть-чуть сбил с толку Севрука. Тот сперва помолчал и затем как-то нераздумчиво, не по-цековски зафальцетил, читая бумажку: “В отделах Центрального Комитета рассмотрели жалобу из Осетии и считают, что статья “Следствие ведут кунаки” наносит ущерб дружбе народов и искажает факты. ЦК указывает на серьезные недостатки в газете и требует публичного извинения на страницах “Комсомольской правды”.