Текст книги "Журнал Наш Современник №11 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– О “Комсомольской правде”... – прозвучал тонкий скрипучий голос Суслова.

Боголюбов ладонью снизу вверх показал, что надо встать. Я встал, но он показал, что надо подойти к Суслову.

– Вот предлагают утвердить главным редактором товарища Ганичева, – обнаружил меня возле себя второй человек в партии. И, обозрев меня, продолжил: – Товарищ Ганичев – директор издательства “Молодая гвардия”…

Мне показалось, что что-то хотел сказать Пономарев, которому высказывали претензии к издательству Агнесса Кун и Арагон с Эльзой Триоле (ибо мы старались их не печатать), да и другие подопечные и “подкармливаемые” коммунистические “регуляторы” наших отношений с Западом. Но Суслов не дал вступить в полемику и утвердительно сказал:

– Хорошее издательство. Много хороших книг выпускает. (Вот когда сказалась наша работа с автором книги афоризмов “Симфония разума”, его помощником Владимиром Воронцовым.)

– Есть предложение утвердить... А вы-то как, товарищ Ганичев? – почти иронически обратился ко мне главный идеолог партии. Я ответил весело:

– Спасибо, что продлили мне комсомольскую молодость.

Да, пожалуй, не то место я выбрал, чтобы шутить. Суслов дважды поднял и опустил очки. Развернулся ко мне на стуле и, склонив голову, уставился на меня Кулаков, напрягся Зимянин, горестно покачал головой Черненко. С недоумением глядел Капитонов (что за кадра подсунули?). Суслов приложил ладонь к уху и с напряжением спросил:

– Что? Что вы сказали?

Я уже с меньшей уверенностью, но направляя слова в ладони, сложенные рупором, повторил:

– Благодарю за то, что продлили комсомольскую молодость в комсомольской газете.

Лицо Суслова посветлело. Он закивал:

– Верно, верно, лучшее время в жизни. Я вот помню... – Он обратил взор к Кулакову, тот закивал и добавил что-то про свою юность, Пономарев вспомнил про кимовцев, а Капитонов про фабзайцев. Через несколько минут Суслов с недоумением взглянул на меня, стоящего у стола. “Что это ты тут делаешь?” – было в его взгляде. Боголюбов двинулся ко мне, Суслов же вспомнил:

– Ну, хорошо...

Боголюбов зашептал:

– Уходи, уходи...

Я вышел из зала, не понимая, утвердили мою кандидатуру или нет. Меня догнал генерал Епишев, начальник Главного политического управления армии, похлопал по плечу:

– Молодец, хорошо обсуждали. Давай с армией поработаем.

Да, с этого и началась моя непродолжительная работа в “Комсомолке”. Человеком я себя считал опытным, пятитысячным коллективом “Молодой гвардии” до этого руководил (знамена получали), работал с научными и студенческими кадрами, был на острие идеологической работы в ЦК комсомола, знал периферию и национальные республики. И, как мне казалось, хорошо разбирался в антирусских кознях, которые плелись ЦРУ, сионистами, ревизионистами, вообще врагами России. Как же я был наивен и прост! Потом, поднимаясь выше, почувствовал всю агрессивность властной атмосферы, в которой сгорали крупицы человечности.

Скажу откровенно, и в эти годы я руководствовался идеалистическими устремлениями, служа, как я считал, Родине. Особо меня беспокоило состояние русского народа. Им пренебрегали, его спаивали, бессовестно урезали его возможности, приращивали за счет России  Казахстан, Киргизию, Латвию, “впрыскивали” русские мозги в национальные Академии, отбирая для всех, кто кричал позднее русским “оккупанты”, места в московских и всех российских вузах. У России не было своей Академии наук, которая работала бы над ее проблемами, не было и Российской коммунистической партии, которая бы занималась экономикой “своей республики”. В стране была хорошо организована донорская система откачки умов, капитала, ресурсов в другие республики и за рубеж (интернациональная помощь).

1978 год, март

Под портретом Ленина секретари ЦК комсомола Борис Пастухов, Анатолий Деревянко, зав. сектором газет ЦК КПСС Зубков представили меня редакционному коллективу в знаменитом Голубом зале “Комсомолки”.

Толя Агарышев зашел накануне ко мне в “Молодую гвардию” и сказал:

– Учти, ты первый русский главный редактор. А тут не только лес, подлесок, но и трава из нерусских. Даже машинистки, даже курьеры. Будь бдителен.

Агарышевская неуступчивость и неистовость были всем известны, поэтому его блокировали в ЦК, в газете, блокировали все, кто владел властными и общественными рычагами. Я приказывал себе быть шире, объективнее, историчнее, не ввергать себя в поток злобы и ненависти, рассматривать события, явления с разных точек зрения. Эх, если бы такое рыцарство удавалось всем и с другой стороны. Но дон-кихоты все-таки не побеждают в этом мире.

Пошли газетные будни, приглядка, опробование, проверка “на проходимость” той или иной темы, того или иного материала. Я старался не трогать, сильно не сокращать материалы “священных коров” газеты. А люди... В большинстве своем они были профессиональны, даже талантливы и себе цену знали. Я тоже знал, и между нами был негласный пакт: “Нас не трогай, и мы не тронем”.

Постепенно я понял, что союзников у меня в проведении национально-ориентированной политики немного. Сказывалась многолетняя глобалистская школа воспитания журналистов, либеральная общественная спайка, даже террор, или порядок, выстроенный в прессе (если ты не с нами, то есть с ними, то ты не займешь никакого достойного места ни на полосах газет, ни в журналистской иерархии). А самое главное, в журналистике вырабатывался всеобщий принцип беспринципности, который и стал основным в либеральной печати наших дней.

Под меня был “посажен” первым заместителем Борис Мокроусов, пришедший из отдела науки ЦК ВЛКСМ, хотя сам он, за исключением того, что работал в Новосибирске, к науке отношения не имел, а к журналистике тем более. Мокроусов почти каждый день ходил в ЦК, докладывал, накапливая отрицательный материал на главного. Я понял, что балансировать ни к чему, и решил насыщать “русскостью” “Комсомолку” через писателей, деятелей культуры. Чуть ли не впервые после борьбы с космополитами появился на страницах газеты Анатолий Софронов, напечатаны были Анатолий Иванов, С. Наровчатов, М. Алексеев, Е. Исаев, И. Глазунов, А. Жюрайтис, Е. Образцова и т. д. Я провел почти полосную беседу с Марковым. Опытный Георгий Мокеевич беседовал осторожно, но темы России, Сибири, русского языка ему были близки, и он воспламенялся и говорил достойно о том, о чем в “Комсомолке” говорить было не принято.

Рукоплескания здесь вызывали страдания одинокого, обиженного коллективом (обычно русским) черноглазого мальчика и интеллектуальной девочки, распинаемой тупыми провинциальными учителями за их любовь.

Широкую и разностороннюю беседу на два “подвала” провел я и с Сергеем Залыгиным: о русской почве, о земле. Тема была столь широко разработана и охватывала такое множество аспектов нашей жизни, что Сергей Павлович включил ее впоследствии в свои новые книги, а я долго считался специалистом по почве, хотя имел в виду в этой беседе скорее “почвеннические” задачи литературы.

Но, может быть, самой заметной стала моя статья о Василии Белове “Нестихающая совесть писателя”. Это была первая, пожалуй, столь большая статья в центральной газете о русском писателе “почвеннического” направления. Заголовок я взял у самого Василия Ивановича: “Писателями становятся не от хорошей жизни. Признак настоящего писателя в наше беспокойное время – нестихающая совесть...”. Я попытался представить для большинства читателей, еще не знакомых с пронзительным творчеством Белова, всю панораму его произведений. И “Привычное дело”, и “Плотницкие рассказы”, и “Бухтины”. Многие молодые люди, наши читатели, ощутили тогда, что в нашей русской, советской литературе утвердился большой, самобытный, нравственно чистый писатель из Вологды.

Именно в Вологде я почувствовал искренность и печаль писателя, когда он водил меня по местному музею (я был тогда директором издательства “Молодая гвардия”), профессионально и восторженно рассказывая о северной русской иконописи. И, подобно поэту, творил поэму вокруг прялок, чугунков, ухватов, кружев, одежд крестьян Вологодчины. Я, проживший в провинции лет двадцать, считал, что знаю крестьянскую жизнь. Но та сага, которую я услышал от него в тот день (а она, как я понимаю, у него давно была сотворена), переливалась цветами радуги. Я и сам задохнулся от восторга, сразу ощутив, что передо мной развернулась потрясающая и незабываемая картина крестьянской Атлантиды. Вернулся и послал ему договор на книгу о крестьянской эстетике. Он отослал его обратно (наверное, не хотел спугнуть вдохновение). Еще раз – то же самое. Принял договор только на третий раз. “Лад” – великая книга-реквием – вышел уже после моего ухода из издательства.

Георгий Мокеевич Марков позднее с видимым удовлетворением сказал:

– Поздравляю, ваш подопечный получил Государственную премию.

Да, это была большая победа всей нашей истинно русской, замаскированной под кодом “деревенская”, литературы.

Крепостная стена стала расшатываться, это почувствовали оппоненты. Кое-кто и дрогнул, потому что некое местечковое кумовство и нахальство не всегда проходили. Кучковаться решили в другом месте, и потекли “кадры” в “Литературную газету”. Честно скажу, что я не выгнал ни одного человека (это и до сих пор мое слабое место). Уходили сами. Правда, Щекочихин в радиопередаче (кажется, С.-Петербургского радио) в самый разнузданный период “перестройки” заявил, что был период, когда Ганичев выгонял из “Комсомольской правды” евреев! При встрече я ему сказал, что и не знал, что он еврей, а антисемитом я никогда не был. Русофилом, а скорее славянофилом, я был и надеюсь, что и он, Юрий Щекочихин, не русофоб. Тот был озадачен и пробормотал, что он, собственно, не еврей. Вот и хорошо, значит, я неправильно его понял.

Из “Комсомолки” при мне ушло человек 20—25. Ничего в этом особенного не было, молодые люди везде нарасхват. Но Севруку в ЦК партии доложили: “Разгоняет кадры”. И он усиленно стал вдалбливать это в головы начальства, которое скандалов не любило. Те, кто готовил смену власти, это учитывали и скандальчик за скандальчиком вбрасывали в приемные секретарей, рассказывали об этом помощники членов Политбюро, зав. отделами грозного ЦК, ибо, в отличие от нас, они-то и были повязаны там семейными и братскими узами. Нам же приходилось надеяться только на бессмертный дух нашего народа.

1979. ГОД БОРЬБЫ

Но если 1978 год прошел на патриотической волне, то в 79-м началась долговременная осада. Позволить, чтобы в стране было какое-то периодическое издание, освещающее проблемы России и русских, власть не хотела.

Местный национализм мягко одергивали, а из русского национального самосознания делали устрашающий жупел. Сам председатель КГБ писал записки об ужасно большой опасности для советской империи – русском шовинизме... Уже зародились беспринципные, разрушительные силы внутри партии, в дипломатических и экономических кругах, расползалась коррупция, американцы ковали свою агентуру, но, как показала история, КГБ и верхушка партии видели опасность для державы там, где её не было, и не замечали истинной угрозы. Что тут было – догматизм, недомыслие, многолетняя борьба с русской историей, чуждый российскому пути расчет, вражеская сила? Что? Тогда мы думали, что это в основном от неинформированности, ну и, конечно, в силу западного влияния. Хотя понимали, что изменения должны быть. Мы всегда старались поддержать хороших людей, независимо от национальности, рассказать о добрых и полезных делах, укрепляющих наш дух, нашу державу, занимались историческим просвещением.

Ясно, что посадили меня в кресло главного ненадолго. Первый большой скандал с Борисом Пастуховым произошел в феврале 1979 года. Я уезжал в Лаос, и вдруг перед отъездом раздался звонок:

– Что вы из меня дурачка делаете?! У меня вчера дома был Таривердиев, а сегодня газета с фельетоном про него выходит!

Да, я как-то не обратил внимания на материал, вышедший из отдела Юрия Медведева. То был ответ композитору Таривердиеву, который всепечатно объявил бездарями покойных наших знаменитых певцов Собинова, Обухову и Нежданову. Фельетон был написан знаменитым дирижером Большого театра литовцем Жюрайтисом. Говорилось в нем и о заимствованиях в музыке Таривердиева к фильму “Семнадцать мгновений весны”. Одни музыканты такой плагиат подтверждали, другие – ухмылялись, третьи – молчали. Пастухов был вне себя, ругался, я его понимал: принимаешь гостей – на следующий день поливаешь их грязью в “своей” газете. А газета-то была действительно “своей” – комсомольской.

В Лаос я летел в мрачном настроении, хотя Вьентьян, королевская столица Луангпрабанг и северные партизанские районы оставляли неизгладимые впечатления. На север, в горный Вьенгсай, из застроенного буддийскими пагодами таинственного Луангпрабанга мы летели на малом “Ан”е, летели, петляя в ущельях, над заросшими девственными лесами. Когда самолет нырнул в незаметную расщелину, мы увидели аэродромик, вокруг которого валялись остовы сгоревших самолетов. Американцы основательно утюжили эту северную базу. Сопротивление их агрессии в Юго-Восточной Азии было умелым и организованным. Лаос как бы разъединялся на три сферы влияния трех королевских принцев: проамериканского Фуми Носавана, центриста Суванна Фумы и “красного” Суфанувонга. Вот во владения этого последнего мы и прилетели. Нас сразу повели в пещеру, где размещался штаб.

Вход был темный и сырой. На стене – большая карта с начертанными расположениями фронтов. Тут проходили заседания ЦК. Несколько тусклых лампочек освещали стол, покрытый красной скатертью. На нем лежало несколько книг. Одна толстая раскрытая книга освещалась свечой в бамбуковом подсвечнике. “Это стол Суфанувонга”, – с почтением объяснил нам командир Северной бригады Народной Армии. Мы подошли поближе: книга, раскрытая на 25-й странице, была “Капитал” Маркса на французском языке. Почему-то у всех революционеров толстый “Капитал” вызывал наибольшее уважение. Конечно, мало кто его читал до конца, но ее объем позволял надеяться, что в ней, как в ларце Пандоры, кроется много волшебных ответов.

Мы побродили по другим пещерам, где были проложены рельсы, по которым выскакивали наружу из закоулков дрезины с установками для ракет, производили залп по разворачивающимся самолетам и скрывались в пещерах. Другие ракетные установки размещались на машинах и тоже не давали спокойно бомбить основную базу лаосцев.

В общем, север Лаоса так и не был покорен американцами. Все их бомбы и ракеты попадали в горы, а техника лаосцев успевала скрываться в пещерах. Не следует забывать и про наших “советников”, умело координировавших боевые действия. За это боевое содружество и предложили нам выпить водку “шум-шум” два лаосских генерала, одетых в форму защитного цвета без знаков различия. Зеленоватую водку разлили в металлические стаканчики, сделанные из алюминия со сбитых американских  самолетов. Мы чокнулись и залпом выпили. Не могу описать, какой огонь вспыхнул внутри желудка, спазмы перехватили горло, глаза застлала мутная пелена, судороги пошли по всему телу, в голове зашумело, и руки непроизвольно зашарили по столу, ища закуску. Таковой не было, и мы с мольбой смотрели на генералов. Те поняли нас и, встав, горстью провели по ветке ядовито-зеленого куста, сунув в рот несколько оторванных листьев. Мы последовали примеру генералов и  тоже начали жевать листья. Спазмы уменьшились, костер внутри стал затихать, и только в голове шумело. Генералы рукой показали: еще! Мы стремительно задергали головами: нет уж! Те удовлетворенно кивнули, хлопнув нас по плечам, разлили вторую половину бутылки и, не закусывая, выпили.

Шмыгая между гор на своем допотопном самолетике, мы добрались на другой день снова до Луангпрабанга. Тут возле аэродрома нас встречала необычно веселая процессия. Буддийские монахи в оранжевых мантиях разбрасывали лепестки роз, били в бубен, кто-то трещал на трещотках, звучала музыка. Свадьба? Нет, что вы! Человек умер?! Ну да, он ведь перемещается в другой мир, мир спокойствия и созерцания. Ошеломленные, мы смотрели, как от нас удалялась, пританцовывая и напевая, толпа людей, сопровождающих уже спокойного своего собрата.

…А в нашем мире было неспокойно. В Афганистан ввели войска. Они выполняли свой “интернациональный долг”. Каким пролетариям-интернационалистам Афганистана понадобилась наша помощь? Почему из страны лояльного к нам Востока Афганистан становился базой враждебных нам сил? Почему мусульманский зарубежный мир, в который мы вложили столько средств для борьбы с “американским империализмом”, стал к нам в одночасье враждебен? Трудно было ответить на эти вопросы. Освещать военные действия было тяжело, писать надо было эзоповым языком, цензура просеивала все сообщения, превращая их в безопасную кашицу.

В общем, все это нужно было переложить на язык газеты. Сделать доступным, понятным и не столкнуться “вусмерть” с властью.

Ребята же наши ездили в войска, писали честно, но выходили на полосу часто “фитюльки”. Особенно много приобрел афганских друзей Володя Снегирев, пригласивший меня позднее в баню с первым послевоенным Героем Советского Союза из Чечено-Ингушетии Русланом Аушевым. Тогда Руслан был скромным парнем, не хвастался, слушал собеседника. Нам он понравился.

КОЛЛЕКТИВ

Коллектив “Комсомолки” был неоднороден. В нем были люди с необходимой амбицией и “темные лошадки”, профессиональное мастерство подчас соседствовало с невежеством, были люди героического склада и боязливые, если не сказать больше. Были открыватели и были накопители. О многих можно сказать доброе слово, о некоторых лучше и умолчать. Но все-таки как не сказать о Василии Пескове! Э, подумает умудренный читатель, он же ритуальный тотем, почти “священная корова” в газете, его никто не трогает. Нет, не поэтому. Когда я пришел в газету, то некоторые доброжелатели сказали: он тебе не помощник, пишет только про зверюшек и листочки, смотри, как “обложен” этой либеральной братией – они его и раздувают, и поощряют. Но Василий был лучшим помощником, ибо делал он свое дело, свои материалы безупречно, профессионально и интересно, радел за нашу землю, за нашу природу. А это и была реальная помощь. Чаще всего он действительно писал о природе. Но как важно было в наш индустриальный век не отучить человека от тихой речки, зеленой травы, дать возможность ему полюбоваться каплей росы. Это с великим мастерством, а главное – с душой и делал Василий Песков. И вот эта чистота его помыслов и привлекала к нему многих людей. Особенно любили его, к удивлению, военные, космонавты. Наверное, устав от выстрелов, грохота орудий, лязга танков, резких команд, космической невесомости, они с благоговением погружались в утреннюю рассветную тишину, созерцали резвящуюся бабочку, любовались веткой калины. А ведь это был и их мир, мир их детства, ибо армия-то наша была рабоче-крестьянской, то есть родиной большинства из них были села и маленькие городки. Василий Михайлович платил им той же любовью, и вдруг неожиданно появлялась в газете полоса неизвестных материалов о маршале Жукове, публикации о той или иной битве, о герое-солдате. Может быть, самый лучший репортаж о первом полете в космос, о Юре Гагарине был у него. Он искренно любовался нашими космонавтами. Агитпроповцы с кислой миной выговаривали: “Ну, что у вас о войне, о космосе пишет натуралист-ботаник?” А Песков действительно ощущал суть войны, знал душу человека и понимал, что в отрыве от земли – на орбите важно помнить ее родниковую чистоту, ее луга и рощи. И в этом смысле был он тонкий психолог, аналитик, академик, да и только. Правда, перед одним его юбилеем я попросил его  личное дело и с удивлением узнал, что когда его принимал на работу в воронежскую “Молодежку” главный редактор Борис Стукалин (будущий председатель союзного Комитета по печати), то у Василия даже среднего образования не было.

Я и сейчас не знаю, есть ли у него аттестат об оном, но то, что он великий знаток природы, души и слова, не сомневаюсь нисколько.

Можно сказать как о знатоке космической темы и о Ярославе Голованове. Амбиции его были непомерны. Но они помогали ему вращаться в самых высоких сферах космонавтики. Он знал генеральных конструкторов и творцов космонавтики, генералов космических войск, начальников космодромов, героев-космонавтов, всегда ругался, что ему мало дают места, что цензура вычеркивает у него “секретные” абзацы. В облаке словесных выпадов против всех врагов, трусов, недоумков, ерничая по поводу власти, науки, руководителей газеты, врывался к главному, отстаивая место на полосе, а потом вместе с ним удовлетворенно любовался напечатанным и растолковывал, какое место займет это в истории космонавтики. Глядя на него, думалось, что амбиция, честолюбие – качества для журналиста, пожалуй, необходимые.

С уважением я относился к журналистам отделов рабочей и сельской молодежи. Они были ближе к реальной жизни, к насущным нуждам людей. Усердные работяги, выходцы из провинции, внимательные к проблемам рабочих и селян – Онищенко, В. Фронин, Милюков, Л. Ульянова, А. Иващенко, Г. Бочаров.

Может быть, самый талантливый и “нутряной” из них был Геннадий Бочаров. Он умел отыскивать из сотен, из тысяч людей человека героического склада. Нет, не показного и организованного героизма, а внутреннего, основанного на свойствах характера. Вроде и не трудно было писать об этом в советское время, ибо “когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой”. Всякого рода очерки о “маяках” поощрялись, но когда такого рода материалы ставились на поток, терялась истинность, пропадало доверие к журналисту и герою.

Геннадий доискивался до нравственных корней поступка, подвига. Он находил доверительный и естественный тон, который приближал читателя к герою. И этот человек становился известным стране, молодежи. И тут уж нравственный, неофициозный герой был как бы среди нас, он становился собратом, сотоварищем, с которого следовало брать пример, учиться у него.

Помню перед XVIII съездом комсомола он написал очерк о молодом шахтере Саше Михайлове, который в несколько раз перекрыл норму добычи угля. Геннадий был с ним в шахте, дома, беседовал со стариками-шахтерами и написал об их работе как о настоящем трудовом подвиге. (Да, этот термин вполне уместен, хотя и не употребляется большинством газетчиков и телевизионщиков сегодня, ибо для них подвиг – это убрать конкурента, обмануть бдительное око стражей порядка, поставить очередной заимствованный мюзикл). Когда я с трибуны Дворца съездов еще раз рассказывал о подвиге Саши Михайлова, основываясь на материалах Гены, делегаты съезда устроили мне, газете, Бочарову мощную овацию. Его книга “Непобежденный”, состоящая из газетных очерков, на мой взгляд, одна из лучших книг о светлых, искренних молодых людях 70-х годов прошлого века.

Вячеслав Фронин любил разрабатывать экономические темь, докапываться до сути проблемы, защищать молодых рабочих от произвола директоров заводов, начальников цехов, комендантов общежитий.

Владимир Онищенко был “панорамник”. Он любил нахрапом “захватить” полосу газеты для очередной инициативы приглянувшегося ему агронома, председателя, руководителя района или области. Помню, как он создал ореол славы вокруг Полтавщины, где первым секретарем обкома партии был известный всей стране агроном, природозащитник, пропагандист безотвальной вспашки Федор Моргун.

Да и для меня Полтавщина была небезразлична: приехав из Сибири, я там окончил среднюю школу, овладел украинским языком.

Все журналисты “Комсомолки” были нарасхват. Многие потом стали видными издателями, руководителями. В. Фронин возглавил “Российскую газету”, В. Андриянов – “Трибуну”, Г. Пряхин стал во главе издательства “Воскресенье”, Ю. Медведев издает уникальные книги и альбомы, а тихий и незаметный в мое время В. Юмашев, журналист подросткового “Алого паруса”, был даже главой администрации президента России. В общем, “Комсомолка” раздвигала горизонты, учила журналистов более глубокому взгляду на жизнь, чем он был у обыкновенных, амбициозных борзописцев. Впрочем, были и такие...

Запомнились встречи в Узбекистане. Ташкент –  прекрасный современный город. Беломраморные дворцы, фонтаны, арки радовали глаз. Вот как могут с любовью и доброжелательностью строить наши соотечественники свой город!

А Ташкент тогда, после трагического землетрясения был нашим общим горем, всей советской страны, которая также построила Олимпийский центр в Таллине, атомную электростанцию в Литве, каскад ГЭС на Нуреке, отстроила красавец Кишинев, подняла целину в Казахстане.

Конечно, вспоминались северные российские лачуги. Но казалось: вот отстроим Ташкент, поможем братьям, возьмемся за Россию также всем миром. Но не вышло. Заявили нам: оккупанты, чемодан – вокзал – Россия.

Как вернуть эти чувства самоотдачи, самопожертвования, дружбы, за которую русский человек готов отдать последнюю рубашку? Пусть уж народы бывшего СССР, или, точнее, их лидеры, докажут, что они готовы на такое же ответное чувство. Слишком многое мы отдали, надеясь на ответное чувство, чтобы еще раз так исторически обмануться. Правда, может быть, в первую очередь виноваты мы сами, допустив к власти Хрущевых, Андроповых, Горбачевых, Ельциных.

Был я в Ферганской долине, стоял под палящим солнцем рядом с застенчивыми сборщиками хлопка, на бахче, среди гор дынь беседовал с мудрыми старейшинами. До чего же красивы они, узбекские отглянцованные солнечными лучами крестьяне-декхане, как и армянские земледельцы, отвоевывавшие по сантиметру плодородную почву у гор, как наши крестьяне, упорно держащие на своих плечах всю землю России! Узбекистан собирал очередной миллион тонн хлопка. Были, конечно, тут и приписки, и погоня за орденами – об этом история сказала позднее. Но был тут и труд тысяч людей, высокая организация и дисциплина, которые, возможно, и помогли Узбекистану удержать свой потенциал после распада Советского Союза.

В Чирчике, на севере Узбекистана, состоялась встреча с лидером республики, первым секретарем ЦК партии Шарафом Рашидовым. Он меня ждал. Надо сказать, что Шараф был личностью неординарной среди руководителей страны (он входил позже и в Политбюро). Он мог самостоятельно написать речь, говорил без бумажки, ибо был давно дружен со словом – пришел во власть из литературы. Мы выпустили его книгу в издательстве “Молодая гвардия”. И вот он на вершине власти в Узбекистане. Встречает радушно, поворачивается спиной к окружению и жадно расспрашивает о литературных новостях. Спрашивает, что пишет Василий Белов, Валентин Распутин, как себя чувствуют Шолохов, Леонов. Интерес явно обращен к тем, кто пишет о деревне, о душе, о почве. Сели за стол – он не в центре, а на предпоследнем у стены месте, а я – на последнем, чтобы никто не мешал разговору. Премьер нервничает, вклиниться в беседу не может. Литература – не его предмет. Но говорили не только о литературе. Рашидов тревожился: много формализма, много внешних черт социализма. Проявляется стремление присвоить народное добро. Врут много, в том числе – он доверительно посмотрел на меня – и в Москве.

У Рашидова глаза грустные, чувствуется тоска по литературной работе, по слову. Это ему близко, он хорошо себя чувствует в культурном слое. Хотя грусть не поэтому. Он что-то предчувствует, ожидает что-то трагическое, борется с наступающим лихолетьем.

– Скажи, а “Новый мир” совсем у сионистов в руках? Когда вы там русскую литературу утвердите в Москве?

Отвечаю:

– Помогайте. Вот Машеров помогал.

Рашидов:

– Нам надо, чтобы люди всех национальностей овладевали русским языком – это ведь поднимет общую культуру. Мы вот конференцию проводили: из 240 миллионов в СССР 141 миллион русским владеют как родным, а 42 миллиона – как вторым, то есть 183 миллиона свободно владеют. Это ведь сила, и надо, чтобы литература для них была русской, а не русскоязычной. Вы должны поработать в центре для этого...

Я отвечаю:

– Работаем, конечно, но сколько коварства, подлости, подмены.

А ему, я понимаю, конечно, будет еще труднее, неизмеримо труднее.

О хлопке мы написали, о людях рассказали, а вот об этой беседе, оставившей чувство приближающейся драмы, конечно, не было ни строчки. Все обозначилось позднее...

Был у меня еще один контакт с членом Политбюро, ленинградцем Романовым. На съезде комсомола, на второй день, когда ушли с заседания почти все члены Политбюро, в первом ряду остались Капитонов и Романов. Нас со второго ряда попросили пересесть в первый. Я сидел рядом с Романовым. Он повел разговор, ибо мы были уже знакомы. Оказалось, что мы почти земляки. Он из Боровичей, я родился на станции Пестово, рядом (по Октябрьской железной дороге). Знакомство же наше состоялось в 1969 году в Ленинграде. Слава Николаев, первый секретарь обкома комсомола, пригласил недавно избранного на пост комсомольского руководителя Евгения Михайловича Тяжельникова и директора издательства “Молодая гвардия” (то есть меня) выступить перед творческой интеллигенцией северной столицы. Евгений Михайлович, со свойственной ему осторожностью, приукрашивая, рассказал о делах комсомола, о “Ленинском зачете”. Сидевшие в первом ряду Товстоногов, Гранин, Фрейндлих, Лавров, да и другие, снисходительно рассматривали нашего комсомольского руководителя. Слава объявил меня. Я рассказал о книгах “Молодой гвардии”, о том, что будем больше внимания уделять патриотизму, рассказывать о героях, бороться с буржуазной идеологией, особенно с сионизмом. В пух и прах раскритиковал какие-то стихи Евтушенко, пацифистские строчки Андрея Вознесенского. И вообще, сказал, что будем укреплять дух Отечества, издавать русскую классику и книги о походах по местам боевой и духовной славы нашего Отечества. В частности, готовим книгу “О, русская земля” – о теме России в русской поэзии.

Первые ряды творческой интеллигенции окаменели. С живостью на меня глядели Олег Горбачев и Сергей Воронин. Пока аудитория раздумывала, что за тенденции обозначил этот тридцатипятилетний блондин, с другой стороны встал и подошел ко мне второй секретарь обкома партии, отвечающий за идеологию. Подошел, демонстративно пожал руку и произнес: “Вот эту позицию мы будем поддерживать”. Это и был Романов. Да, его позиция не вызывала сомнения, и ясно, что поэтому Горбачев и все закулисные силы убрали Романова с пути. Человек военно-промышленного комплекса, патриот, государственник, он мешал тем, кто громил Россию. О нем распустили слухи, что он пьяница, живет с купеческим размахом, даже посуду царскую взял из Эрмитажа  для свадьбы своей дочери. Опровержение из Эрмитажа появилось уже после того, как Романова освободили от должности секретаря ЦК партии. Да, один за другим уходили с политической арены и даже из жизни люди, известные своими державными, патриотическими взглядами: Машеров, Кулаков, Устинов, Романов.