Текст книги "Журнал Наш Современник №12 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

*   *   *

Петербург, 1 июня 63

У меня опять, не знаю почему, повторился припадок моей болезни, но на этот раз чрезвычайно сильный. Я страшно страдал в течение трех дней. Теперь мне лучше. Вчера я даже сделал несколько шагов по комнате. Мой доктор надеется, что к концу будущей недели мне можно будет уехать в Москву. Дай Бог. Я чувствую, что мне необходима перемена. Погода стала великолепной, говорят, по крайней мере, и я верую, потому что солнце врывается в окна моей комнаты.

Но мне надо было бы дышать свежим воздухом. Как теперь должно быть хорошо на балконах Овстуга; как легко должно дышаться в этой свежей зелени. – “Ах, почему я не сижу в тени лесов”, – как говорила так хорошо Рашель в Федре. – В настоящую минуту думают, что война отсрочена. По телеграфу узнали, что лорд Джон Рёссель произнес очень миролюбивую речь. Однако все это ничего не доказывает. Тем временем только что сделалось известным, что в Варшаве, на глазах у наших властей, из банка похищено 3 миллиона рублей. В высших сферах этим несколько смущены, говорят, из-за “бедного Константина”. Чувствуют, что это не поправит его репутации в крае. Виленский Архангел Михаил продолжает применять свои карательные меры. Между прочим, он недавно приказал расстрелять графа Платера. На Украине образовалось по собственному почину ополчение из четырнадцати полков...

Теперь здесь Погодин и Павлов, которые навещают меня по очереди; Щебальский также бывает. Как я стремлюсь поскорее покинуть Петербург! Бежать отсюда... Мое следующее письмо будет, вероятно, из Москвы.

Тютчев по-прежнему болеет, оттого и хандрит. Его занимает положение в Польше. Виленский Архангел Михаил – М. Н. Муравьев. Среди навещавших Тютчева уже известные нам Погодин и Павлов и неизвестный пока Петр Карлович Щебальский (1815—1886), историк и журналист, ревностный сотрудник катковского “Русского вестника”, которому поэт покровительствовал.

Граф Платер, вероятно Адам, был представителем рода Платеров, уже несколько веков живших в Прибалтике.

*   *   *

Царское Село, 8 июня 63

Я нарочно делаю эту пометку на своем письме, чтобы убедительнее доказать, что мне лучше. Я приехал сюда вчера, еще с несколько зашибленным крылом, как голубь в басне, но я больше не мог выносить города. Я чувствовал потребность во что бы то ни стало вырваться из этой духоты. Вот заколдованный круг, в который я невольно заключен. Вынужденное заточение, даже в самых лучших условиях, для меня худшая из болезней, не нравственная, но прямо физическая. Это меня раздражает, парализует, останавливает во мне все функции, даже самые животные, и чтобы отряхнуть это оцепенение, я всегда слишком рано выхожу... Я с трудом спускаюсь с нашей бесконечной лестницы, на которую затем надо опять подыматься – и таким образом опять вызываю ухудшение. – Теперь шесть часов утра, и я пишу тебе в маленькой гостиной Анны. Я спал в ее спальне, которую она мне уступила, под сенью всех ее икон, после вечера, проведенного с ней и г-жой Шеншиной. Приехав вчера сюда с четырехчасовым поездом, я как раз поспел вовремя к обеду у Горчакова, поселившегося в Царском уже несколько дней. Не имея аппетита, я безучастно присутствовал на обеде и думал насытиться новостями, но очень ошибся. Ноты еще не получены, их ждут послезавтра. Здесь, по-видимому, довольно спокойны, по крайней мере, относительно событий этого года; но это спокойствие, без сомнения, происходит, как всегда, от того бессилия ума, которое во всем проявляется в наших правительственных кругах. Злобу дня составляет несколько вынужденный приезд архиепископа Фелинского, водворенного в Гатчине, – и знаешь ли, кто служил ему ментором в путешествии? Киреев – Александр Киреев. – Что же касается управления Варшавы, которое он видел на месте, то последнее, в чем оно проявилось – это похищение 3700000 рублей из казначейства, затем единодушный отказ всех городских литографов содействовать напечатанию украденных бумаг. Однако недавний пример, поданный Муравьевым, казалось, побудил некоторое стремление к более энергической деятельности в этом жалком Варшавском управлении. Повесили несколько человек в крепости, и эта неслыханная вольность, по-видимому, очень возмутила общество. Говорят даже, что архиепископу Фелинскому было предписано отправиться в Гатчину вследствие его протеста против повешения одного из его близких. Что же касается Муравьева, то он творит чудеса, и положение вещей уже сравнительно изменилось с тех пор, что он там. Траура больше не видно на улицах Вильны, четырнадцать тайных типографий было накрыто. Недавно богатый польский помещик вздумал в своем имении повесить православного священника на воротах своего замка. Немедленно отдан был приказ провести плугом по этому месту и посеять там соль – что и было исполнено. И рота, которой была поручена эта разрушительная работа, отслужила панихиду по бедному повешенному священнику и сделала складчину в пользу его вдовы и детей, причем собрали 80 рублей. Все-таки это положение вещей ужасно, а это еще только начало. Припадок ярости и сумасшествия всей этой нации представляет что-то невероятное. Так, например, один мой знакомый поляк, сильно обрусевший, рассказывал мне недавно, что он ездил навестить родственников в Минской губернии, кажется. Это были кузины, которые потеряли уже четверых братьев в восстании. Когда он явился, они были убеждены, что он присоединился к бандам, но убедившись, что это вовсе не его намерение, они повернули ему спину и порвали всякие сношения с ним. В Киевской губернии матери-польки посылают четырнадцатилетних детей в банды, чтобы служить освобождению отчизны, – и сейчас же сельское население убивает их. Таким образом, при помощи иноземной войны есть всякое вероятие думать, что целая нация будет истреблена...

Вот входит Анна, очень удивленная тем, что я давно встал и пишу. Я с грустью вернусь сегодня вечером в город. Я с удовольствием остался бы еще немного, но не хочу злоупотреблять гостеприимством, которое мне здесь оказывают. На будущей неделе уеду во что бы то ни стало в Москву. Возможно, что перемена воздуха принесет мне пользу.

Конечно, не только восемьдесят с лишним ступеней на третий этаж своей квартиры на Невском заставили Тютчева переехать в Царское Село. Там дочь Анна, там свежий воздух, там, наконец, самые свежие новости из окраин России. В то время польский вопрос был у всех на слуху, и письма Тютчева как бы подталкивают современного читателя почитать историческую литературу тех времен. Архиепископ Феликс Фелинский (1822—1895) в 1855 году окончил Римско-католическую академию и в 1863 году назначен католическим архиепископом в Варшаву, но вскоре за многочисленные политические выступления был выслан царским правительством сначала в Гатчину, а потом в Ярославль. Сопровождал Фелинского молодой публицист славянофильского направления, нравившийся Тютчеву, впоследствии широко известный генерал Александр Алексеевич Киреев (1833—1910), оставивший интересные дневники.

*   *   *

Москва, 1 июля 63

...Здесь все еще находятся в ожидании событий, но не таком тревожном, как оно могло бы быть. Не знаю почему, но преобладает спокойное настроение как здесь, так и в других местах; несмотря ни на что, не верят в неизбежность войны. Конечно, Англия, по-видимому, не особенно ее желает, и положение, которое она заняла, несколько охладило ее отношение к Наполеону, которого уже раздражили некоторые происшествия последнего времени. Если вследствие всего этого этот плут принужден был бы отсрочить войну, то между ним и Англией возникло бы взаимное раздражение, которое могло бы их далеко завести. Дай Бог! Он должен во имя свое, во имя своей справедливости натолкнуть друг на друга эти два нечестивых народа и заставить их истребить один другого. Это была бы истинная мораль всех тех гадостей, которые уже целые годы накопляются на наших глазах. Путешествие императрицы отложено на четыре недели в ожидании того действия, которое произведет наш ответ на ноты...

Это письмо коротко, и в нем ничего нет, кроме политики. А между тем Тютчев живет не у сестры, а, как обычно, в гостинице Шевалдышева. На этот раз он в Москве вместе с Денисьевой и ее детьми.

*   *   *

Москва, 11 июля 63

...Вчера здесь прочли ответы Горчакова, принятые со всеобщим одобрением. Они написаны с достоинством и твердостью и не оставляют державам иного выбора, кроме постыдного отступления или войны. Так что я, более чем когда-либо, верю в войну, которую считаю неизбежной. Особенно для Наполеона это стало вопросом жизни или смерти, – по крайней мере, политической. Я написал сегодня утром Горчакову, чтобы его поздравить, и на этот раз имел удовлетворение сознавать, что говорю ему правду, – что очень приятно. Его ответы, повторяю, очень хороши. Мне вас жаль, что вы в такую минуту зависите от почты, чтобы иметь известия. Здесь, благодаря моим сношениям с Катковым, я почти так же у источника вестей, как и в Петербурге. У Каткова очень симпатичная натура. Я завтра у него обедаю, и мы будем пить за здоровье Горчакова. Я об этом известил князя. Я часто видаю Павлова, Аксакова, Погодина и tutti quanti. Я очень рад, что попал в Москву в эту минуту. Я рассчитываю остаться тут до конца месяца, затем вернусь в Петербург, а если не будет войны и будет немного солнца в августе, то очень возможно, что вы меня еще увидите в Овстуге, несмотря на твои увещания.

Свое долгое пребывание в Москве и невыезд на летний отдых на Брянщину Федор Иванович оправдывал болезнью и тем, что он был как бы связным между Горчаковым и редактором “Московских ведомостей” Михаилом Никифоровичем Катковым, который своими публикациями в газете очень помогал министру иностранных дел в его политической борьбе с европейской коалицией.

*   *   *

Москва, 22 июля 63

Я, кажется, говорил тебе, что написал Горчакову, чтобы дать ему отчет в том, как Москва отнеслась к его депешам. Он поручил Жомини ответить мне письмом, которое теперь ходит по городу. Оно не содержит никаких новых фактов, но как исповедание веры не оставляло бы желать ничего лучшего, если бы была уверенность в том, что ему не изменят. Но, к сожалению, на это можно менее всего рассчитывать. Не далее как вчера произошло нечто, вполне оправдывающее эти сомнения и опасения. Вот в чем дело: здесь хотели устроить, под видом общественного банкета, большую манифестацию с целью выразить народное сочувствие тому политическому направлению, которое изложено в депешах, и все это в самых верноподданнических чувствах к государю и его правительству. Само собою разумеется, что генерал Трепов не счел себя вправе разрешить этот обед, в котором должны были принимать участие тысяча человек. Он снесся с Петербургом, и там, тоже само собою разумеется, решили, что лучше воздержаться от упомянутой манифестации. Следовательно, все та же старая песня. В Москве это нелепое и совершенно неуместное недоверие произвело самое невыгодное впечатление. Я сгоряча написал об этом несколько слов в Царское и очень бы хотел, чтобы они были перехвачены по дороге теми, к кому они в сущности относятся. Конечно, это ребячество с моей стороны, я это знаю, но бывают случаи, когда предпочитаешь говорить стенам, чем молчать... Вот каково в настоящую минуту положение вещей. Наш ответ на их ноты был для держав неожиданным ударом, до того они, в своей наглости, мало ожидали встретить с нашей стороны серьезный отпор. Рассказывают, что Наполеон, ознакомившись с посланной ему нотой, воскликнул: “Это более чем подло, это смешно”. Эти слова – приговор судьбы. На будущее время этот вопрос для него более не политический, это личный вопрос между Россией и ее будущностью, с одной стороны, а с другой – этим жалким Наполеоном, который едва жив и может очень скоро испустить последнее дыхание. – Англия, отлично понимая это, по-видимому, сильно колеблется, и если она в самом деле решится на невмешательство, то этот жалкий авантюрист кончит так же, как он начал – самым смешным фиаско, которое он вряд ли переживет на этот раз. Но, увы, кому известно будущее...

В этом письме весь Тютчев, нетерпеливый, бескомпромиссный патриот своей родины, моментально загорающийся всеобщим подъемом, становящийся сразу же ярым сподвижником Горчакова, нетерпимый к действиям Наполеона. И конечно, он был горд ходившим по Москве спискам письма к нему дипломата, старшего советника Министерства иностранных дел барона Александра Генриховича Жомини (1814—1888), которое тот написал по поручению Горчакова. Поэт непременно был бы и в числе участников банкета в поддержку позиции министра иностранных дел, если бы московский обер-полицеймейстер, генерал от кавалерии Федор Федорович Трепов (1812—1889) не запретил обед и манифестации. Но смелые депеши Горчакова уже давали повод думать, что европейская коалиция не решится на войну с Россией.

*   *   *

Москва, 1 августа 63

Я вчера опять видел Полонского при его обратном проезде через Москву. Он в восторге от Овстуга и от своего пребывания у вас и жалеет только, что оно не продлилось недели и месяцы. Слушая его рассказы, я испытывал некоторую, даже большую зависть. В самом деле я чувствую каждый день как бы тоску по родине, думая об этих местах, которыми я так долго пренебрегал.

Завтра, 2 августа, императрица и ее свита покидают Царское Село, чтобы предпринять путешествие в Крым, но, к большому моему сожалению, остановки распределены таким образом, что мне невозможно будет повидать Анну, хотя бы на минуту. Первая ночевка будет на полдороге между Петербургом и Москвой, а вторая – за Москвой, которую минуют, проехав по соединительной ветви, находящейся в версте от Московского вокзала. Государь сопровождает свою жену до Нижнего и затем прибудет сюда на два дня. Но я думаю, что меня уже здесь не будет в это время. Все думали, что путешествие императрицы не состоится, и очень удивились ему в Москве...

Что касается новостей, то теперь минута затишья. По-видимому, коалиция недоумевает перед положительно миролюбивыми стремлениями Англии. Впрочем, все три ноты должны быть теперь в Петербурге, и мы скоро узнаем, в чем дело. – Во внутренней политике Муравьев продолжает творить чудеса. Я только что читал самый покорный и верноподданнический адрес, подписанный 500 дворянами-помещиками Виленский губернии. Какое, однако, жалкое отродье эти поляки, несмотря на всю их храбрость. – Здесь я жил в самом центре московской прессы, между Катковым и Аксаковым, служа чем-то вроде официального посредника между прессой и Министерством иностранных дел. Я могу в сущности смотреть на свое пребывание в Москве как на миссию, не более бесполезную, чем многие другие...

Москва, август 1863

Ужасный сон отяготел над нами,

Ужасный, безобразный сон:

В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,

Воскресшими для новых похорон.

Осьмой уж месяц длятся эти битвы,

Геройский пыл, предательство и ложь,

Притон разбойничий в дому молитвы,

В одной руке распятие и нож.

И целый мир, как опьяненный ложью,

Все виды зла, все ухищренья зла!..

Нет, никогда так дерзко правду Божью

Людская кривда к бою не звала!..

И этот клич сочувствия слепого,

Всемирный клич к неистовой борьбе,

Разврат умов и искаженье слова —

Все поднялось и все грозит тебе.

О, край родной! – такого ополченья

Мир не видал с первоначальных дней...

Велико, знать, о Русь, твое значенье!

Мужайся, стой, крепись и одолей!

Читая это письмо Тютчева, особенно его патриотическое, под влиянием минуты, страстное стихотворение, невольно и сам недоумеваешь: кто же он – поэт, патриот, трибун или нерешительный, мягкий человек, мечущийся между двумя женщинами, страдающий от постоянно мучающих его болей в ногах, старающийся все увидеть и успеть совместить свою потребность в отдыхе и одновременно занимать высокий пост царского чиновника?

И вот даже его родная сестра Дарья Ивановна пишет своей племяннице Китти об ее отце: “...Какое было бы счастье, если бы он смог прекратить этот ужасный образ жизни. Дай Бог, чтобы известная особа осуществила свое намерение уехать!” Это – Денисьева...

Но вскоре уедет в Петербург и он сам, пробыв в Москве почти два месяца... А стихотворение “Ужасный сон отяготел над нами...” И. С. Аксаков уже 10 августа опубликовал в своей газете “День”.

*   *   *

Петербург, 16 августа 63

Вот уже почти неделя, что я вновь водворился в Петербурге. Я вернулся в субботу, почти в тот же час, когда государь въезжал в Царское Село. На другой дсень, в воскресенье, я отправился туда с четырехчасовым поездом обедать к князю Горчакову, который меня встретил еще радушнее, чем обыкновенно. Я нашел, что князь с большим достоинством относится к своим успехам, которые в самом деле значительны. Он с большим увлечением рассказал мне, какое удовольствие доставило ему мое первое письмо из Москвы, в котором я ему описывал впечатление, произведенное его депешами, и он поспешил сообщить это письмо императрице, которая вследствие своего патриотического пыла была недоброжелательна к князю и предсказывала, что в Москве его ответы будут сочтены слабыми и бесцветными. Мое царапанье было затем представлено государю, который с трудом его разобрал и сказал, что надо дать прочесть это письмо М-lle Анне, чтобы заставить ee более справедливо относиться к князю Горчакову; и эти слова были целым откровением для этого милого князя, который не понимал, почему дочь его лучшего друга упорствовала во враждебном к нему отношении. Я, в свою очередь, не взял на себя труда объяснить ему это... Вообще я заметил из слов Горчакова и излияний Муханова, что последнее время князь не пользовался особым расположением императрицы, вероятно, вследствие того, что он противился ее путешествию ввиду политических обстоятельств... Что же касается общего положения, то вот каково оно теперь: ответы на наши депеши, которые я читал у Горчакова, жестки, недоброжелательны, но неумны. В них нет меткости, и они выражают только неудовольствие и разочарование. Ответ на них будет короток, вежлив и будет ссылаться на предварительные объяснения, не вдаваясь в полемику, которая впредь будет считаться исчерпанной. Он будет послан в последний день месяца в самый момент отъезда князя, который будет сопровождать государя в Финляндию, где Его Величество откроет лично сейм 3 сентября. Вы знаете из газет, какой прием был ему сделан в Финляндии в первый его приезд, – а этот увенчает впечатление первого, и ожидают самых знаменательных манифестаций. Государь принимает приглашение на праздник у Авроры Карловны. Но самая главная злоба дня – это появление вел. кн. Константина в Царском Селе третьего дня. Я об этом узнал только вчера в вагоне, отправляясь обедать в Павловск к г-же Мойра. Вечером я встретил на музыке князя Горчакова, который сообщил мне некоторые подробности, неясные и неудовлетворительные. По-видимому, великий князь, приехавший сюда один, рассчитывает дней через десять вернуться в Варшаву, несмотря на все употребляемые усилия, чтобы его отговорить. Вообще во всем этом деле, касающемся великого князя, обнаруживается самым печальным образом несостоятельность всех и каждого; с одной стороны – недостаток ума, делающий невозможной всякую ясную оценку положения, вносит беспокойство и парализует деятельность, а с другой – это семейное чувство, которое благодаря рабской низости окружающих подчиняет самым наивным образом важнейшие интересы страны самым мелким личным соображениям...

Я встретил также вчера вечером Арсеньева, приехавшего с великим князем; когда я ему высказал всеобщее желание, чтобы они остались в Петербурге, он мне ответил иронически, конечно, что было бы несправедливо лишить их неминуемого и скорого торжества, так как они убеждены, что восстание будет погребено под первым снегом. Довольно знаменательно то, что Муравьев уклонился, под предлогом нездоровья, от свидания с великим князем при его проезде через Вильну.

Я нашел себе пристанище на Островах, недалеко от бессмертной Жюли, которую я застал в постели, но живую, хотя еще более похожую на мощи, чем обыкновенно, тогда как ее племянница, княгиня Елизавета Салтыкова, умерла два месяца тому назад.

Как верны оценки Тютчева настоящего положения, как он верно раскрывает причины того, что великий князь Константин не удержался продолжительное время в Варшаве: “недостаток ума, делающий невозможной всякую ясную оценку положения”, и “семейное чувство” всесильности, всеправильности, которое укрепляется “рабской низостью окружающих”...

Дмитрий Сергеевич Арсеньев (1832—1915) с 1860 года – адъютант генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, в 1863 году, во время польского восстания, находился в Варшаве при наместнике великом князе Константине Николаевиче.

*   *   *

Петербург, 2 октября 63

У меня только что был Самарин, который уезжает в воскресенье в Варшаву с Милютиным и князем Черкасским. Им поручено не более, не менее как произвести в Польше социальный переворот, то есть поставить мужика на место мелкого дворянина – да и крупного тоже, я полагаю. Это мера, употребляемая нами в крайних случаях, но если ее хорошо применить, она может быть действительна...

В настоящую минуту здесь нет никакого общества. Делю свои скучные досуги между больным Горчаковым, вдовой Мейендорф, beau frиre которой Георгий только что умер, и бессмертной Жюли. Что касается известий из Ливадии, то вот что, по-видимому, наиболее достоверно: государь и императрица выедут оттуда одновременно и доедут вместе до Харькова. Императрица проведет три дня у Т. Б. Потемкиной в Святых Горах; затем она пробудет некоторое время в Москве, так чтобы вернуться в Петербург не раньше конца октября. – Мать и дочь Смирновы опять уехали в Англию. Они чрезвычайно смешны своей англоманией. Ольга сказала на днях, говоря о том, что ее сестра Надежда питает неутолимую ненависть к повстанцам: “Моя сестра такая тори”.

Для решения гражданских вопросов в Польшу поехала комиссия в составе уже известного нам Самарина, а также принимавший активное участие в крестьянской реформе в России Николай Алексеевич Милютин (1818—1872), назначенный статс-секретарем по делам Польши, и князь Владимир Александрович Черкасский (1824—1878), известный деятель крестьянской реформы. О Татьяне Борисовне Потемкиной (урожд. Голицыной) и о ее благочестии мы уже упоминали. “Англоманкой” была дочь А. О. Смирновой-Россет Надежда Николаевна (в замужестве Сорен; 1840—1899), другая, Ольга Николаевна (1834—1893), была литератором.

*   *   *

Петербург, 2 ноября

Эти дни нас посетил Катков. Я служил ему вожаком при Горчакове, который пригласил его обедать и в общем был очень доволен впечатлением, которое он на него произвел... Говорить ли вам о речи императора Наполеона, об этом фокусе, очень ловко проделанном в интересе настоящей минуты, но тем вернее ведущем нас к общему столкновению... Теперь над всеми умственными заботами преобладает вопрос о конгрессе. По известиям из Парижа, этот конгресс совершенно заслонил польский вопрос, о котором никто более не говорит. И вероятно, именно этого результата хотел достичь великий фокусник. Но это мнимый успех, и отсрочка еще только усугубит трудность положения. Но он, конечно, говорит себе, что выпутается, как и раньше бывало, и в данный момент сумеет придумать какой-нибудь выход. Его письмо к государю уже пришло. Говорят, что оно очень хорошо написано и исполнено самых человеколюбивых чувств. Ответ на это письмо, уже составленный и представленный вчера на одобрение государя, вторит этим прекрасным чувствам и с большей искренностью, чем наполеоновское послание. Но в то же время оно требует более точного определения предложенного, и это вполне законное требование может все расстроить. Все это было бы только смешно, если бы новый аббат St-Pierre не стоял во главе 600 тысяч человек лучшего в мире войска.

Поддержка Пруссией России изменила обстановку в Европе, ослабила союз Австрии и Франции против русских. Вот тогда-то князь Горчаков и предложил созвать конгресс для выяснения всех отношений. На это и рассчитывал Тютчев. Под “новым аббатом” он подразумевает Наполеона III.

*   *   *

Петербург, 6 ноября

Мы переживаем в настоящую минуту настоящую финансовую панику. Со дня на день наш разменный курс страшно падает. Накануне рубль был почти al pari – 3,98, а на другой день вдруг упал до 3,68. Правда, что все благоразумные люди давно предвидели этот кризис, но никто не думал, что он разразится так скоро и с такой силой. Было хорошо известно, что курс поддерживался только искусственными способами. На это ушел, говорят, весь последний заем. Эта операция столько же благоразумна, как если бы кто-нибудь вздумал нагреть термометр, чтобы заставить его показывать 20 градусов жара, тогда как на дворе 20 градусов мороза. Говорят, что кризис вызван был отказом Ротшильда в Париже принять русские векселя по номинальной стоимости. Приятель Штиглиц, которого более всего обвиняют в этом деле, поспешно уехал в Париж, чтобы переговорить с Ротшильдом. Неизвестно, каков будет результат, но вообще здесь очень мрачно смотрят на будущее наших финансов.

В гостиных продолжают говорить больше всего о конгрессе. Положение выясняется, и может случиться, что на этот раз окажется проведенным сам зачинщик всего этого. Со всех сторон требуют у него объяснений, передают слова лорда Джона Рёсселя: “That is perfectly absurd”... Настоящая минута представляет животрепещущий интерес, и глаза всех следят за руками игрока, поставившего все на карту. Если он проиграет, то он пропал. Уже известно, что великие державы, без предварительного соглашения, все дадут один и тот же ответ: “Соблюдение трактатов и требование объяснений”.

Наше положение продолжает быть очень трудным, потому что в сущности мы никому не можем доверять и должны опасаться, в конце концов, сближения между другими в ущерб нам. Горчаков прекрасно себя держит. Вот человек, который необыкновенно вырос за последнее время.

Во многом падение рубля было вызвано обострением отношений России с Францией. Речь далее идет о бароне Джемсе Ротшильде (1792—1868), главе банкирского дома Ротшильдов в Париже. Барон Александр Штиглиц был управляющим государственного банка в Петербурге.

Продолжая разговор предыдущего письма, Тютчев беспокоится за Горчакова. Если не выйдет его затея с конгрессом, великие державы вновь потребуют от России “соблюдения (парижских) трактатов и потребуют объяснений”. И в то же время поэт очень хвалит Горчакова.

*   *   *

, 13 ноября

Императрицу ожидают сегодня вечером в Царское Село. Анна должна известить меня телеграммой о своем приезде. Я должен был обедать у князя Горчакова, но вместо того обедаю с ним у вел. кн. Елены Павловны. Вчера вечером у графини Протасовой я испытал еще более меланхолии, чем скуки, – этим все сказано. – Теперь вот стихотворение, которое я вам посылаю только потому, что это наделало теперь много шума в Петербурге. Отгадайте, если можете, кто его автор. Оно было посвящено князю Суворову по следующему поводу. Надо сказать, что мы послали Муравьеву ко дню Св. Михаила позолоченный горельеф, изображающий его покровителя и при этом адрес с 80 подписями, в числе которых находятся имена: Блудовых, гр. Протасовой, ее сестры кн. Долгорукой и т. д., одним словом, все очень почтенные имена. А князь Суворов, который, несомненно, добрый, но нелепый человек, давно заявил себя ярым противником Михаила Муравьева и не пропускает случая его выбранить. И вот он объявил, что прекращает всякие сношения с теми лицами, которые уронили свое достоинство, подписав упомянутый адрес. Он, правда, постоянно отличается подобными выходками, но так как на этот раз затронут был общественный интерес несомненной важности, то эта выходка была замечена и вдохновила следующие рифмы:

Князю  А.  А.  Суворову

12  ноября 1863 года

Гуманный внук воинственного деда,

Простите нам, наш симпатичный князь,

Что русского честим мы людоеда,

Мы, русские, Европы не спросясь!..

Как извинить пред вами эту смелость?

Как оправдать сочувствие к тому,

Кто отстоял и спас России целость,

Всем жертвуя народу своему;

Кто всю ответственность, весь труд и бремя

Взял на себя в отчаянной борьбе

И бедное, замученное племя,

Воздвигнув к жизни, вынес на себе?..

Кто, избранный для всех крамол мишенью,

Стал и стоит, спокоен, невредим,

На зло врагам, их лжи и оскорбленью,

На зло, увы! и пошлостям родным.

Так будь и нам позорною уликой

Письмо от нас, его друзей!

Но нам сдается, князь, ваш дед великий

Его скрепил бы подписью своей.

Наделавшее много шума в Петербурге стихотворение Тютчева обращено к внуку великого полководца А. В. Суворова князю Александру Аркадьевичу Суворову (1804—1882), генерал-адъютанту, Петербургскому военному генерал-губернатору с 1861 по 1863 год. Все остальное в письме поэт объясняет сам. Среди подписавших письмо статс-дама графиня Наталья Дмитриевна Протасова (урожд. кн. Голицына; 1803—1880), ее сестра статс-дама княгиня Екатерина Дмитриевна Долгорукая (урожд. кн. Голицына; 1801—1887) и др.

*   *   *

Петербург, 27 июля/8 августа

Сегодня день именин императрицы, состоится большой бал, даваемый государем в Петергофе, в котором я не буду принимать участия, как ты легко догадаешься. Я продолжаю видеть чаще всего князя Горчакова, и его общество более всего оживляет меня. Он теперь очень недоволен и находит облегчение, изливая мне свои обиды. Он особенно недоволен императрицей. По-видимому, она более не скрывает от него презрения, которое ей внушают наивно-смешные стороны этого доброго, умного человека, но, к сожалению, совершенно неспособного отдать себе отчет в том впечатлении, которое он производит на других – особенно на женщин, так как их и его тщеславие не могут примириться между собой. Я жду известий от Анны; косвенно я узнал, что она находится в Швальбахе в соседстве своей приятельницы m-me Ламбер, живущей в Шлагенбаде. Боже мой, Боже мой, почему я здесь, когда вы все там?.. Я так угнетен, что не делаю более никаких планов. Однако Горчаков обещает мне свою усердную помощь. Посмотрим...

Естественно, что моральная поддержка Тютчевым Горчакова продолжалась и в дальнейшем. Здесь два престарелых коллеги и приятеля легко находили общий язык. К тому же, вероятно, поэт преследовал и свои цели – он все еще не терял надежду получить курьерскую “дачу” за границу. Там его ожидала и дочь Анна со своей приятельницей графиней Елизаветой Егоровной Ламберт (урожд. гр. Канкрин; 1821—1881), там пока еще находилась и Эрнестина Федоровна... Но ни в какую командировку он уже не успеет... 4 августа 1864 года в Петербурге в возрасте всего лишь тридцати восьми лет умерла “последняя любовь” Тютчева Елена Александровна Денисьева. После ее смерти сиротами остались трое детей – четырнадцатилетняя Леночка Тютчева (ее, как и мать, все звали Лёлей), четырехлетний сын Федор и его брат, младенец Николай. Им поэт при крещении дал свою фамилию, только при этом они, как незаконнорожденные, были приписаны к мещанскому сословию города Петербурга. Вот откуда последует почти полуторагодовалый промежуток в письмах поэта к жене. Она, скорее всего, больше, чем все остальные, старалась забыть именно эти полтора года своей жизни…*