Текст книги "Журнал Наш Современник №12 (2003)"
Автор книги: Наш Современник Журнал
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
Русский народ должен узнать всю горькую правду о себе, но правда эта не должна его окончательно убить, а заставить встать с колен, снова почувствовать себя русским, а значит, ответственным не только за себя, но и за все славянство. В этом наше Божье предназначенье, и только тогда Бог окончательно не отвернется от нас.
Если масонско-оккультная “интеллигенция” убаюкивает народ, чтобы он не утворил чего в отчаянии на краю пропасти, сказками о надвигающейся на Россию спасительной эре Водолея, то в православно-патриотической среде не менее благостно убаюкивают спасительным Покровом Богородицы, распростершимся над Россией. Что касается Покрова Богородицы, это правда. Но не сеют ли в нас эти благостные (по поводу и без повода повторяющиеся) утверждения иждивенческие настроения: раз, мол, Покров Богородицы над нами, то рано или поздно все образуется, надо только потерпеть, “спасительно” побездействовать? Но Покров Богородицы над нами только до тех пор, пока мы хоть в какой-то степени достойны его, то есть до тех пор, пока мы остаемся русскими. Или стремимся снова стать ими.
Мы у крайней черты. Как в 41-м под Москвой. Даже хуже. Потому как теперь нет явной линии фронта, враг не только вокруг, но и в самих нас. Стрелка нашего компаса беспомощно мечется по кругу.
* * *
Тридцать лет назад, движимый каким-то неосознанным чувством, я приехал на пустырь в село Надеждино, где в семье русского писателя Сергея Тимофеевича Аксакова родился великий печальник Земли Русской и всего многострадального славянства Иван Сергеевич Аксаков. Усадьбу сожгли в гражданскую войну: я так и не разобрался – то ли красные, то ли белые, то ли чехи, одно ясно: свои, славяне. Храм во имя великомученика Димитрия Солунского, покровителя всех славян, разрушили в 30-е годы: может, по чужой подсказке, но тоже свои. От окончательного уничтожения его спасло то, что в нем устроили колхозный склад. Через 60 лет после Великой Октябрьской революции в колхозе наконец-то наскребли денег на новый склад, замок с церкви убрали, и несколько дней всей деревней ее растаскивали, кто доску, кто лист железа, потом гадая, куда его пристроить, опять-таки не немцы, не французы, а свои, славяне, внуки крестьян, строивших храм. Я потрясенно узнал, что на следующий после моего приезда день все, что осталось от церкви, должны были взорвать. Я работал тогда в газете, и взрыв удалось предотвратить. Через много лет, анализируя события того времени, я пришел к выводу, что мой приезд в Надеждино за день до взрыва был запланирован не мной, что уже тогда было определено мое послушание, от которого еще многие годы я пытался уйти: то искал себя в горах и в жерлах вулканов, то искал пропавшие полярные экспедиции, то писал, как потом оказалось, мало кому нужные книги...
Что удалось сделать за эти годы? В Уфе вот уже десять лет работает Мемориальный дом-музей С. Т. Аксакова, ставший известным далеко за пределами России общественно-культурным центром. Отреставрирован сад, в котором С. Т. Аксаков родился, теперь он носит его имя. Указами президента Республики Башкортостан учреждены Всероссийская литературная премия им. С. Т. Аксакова и Аксаковская гимназия, которая поддерживает отношения с гимназией “Иван С. Аксаков” в Болгарии, в городе Пазарджик. Уфимским горсоветом учреждены четыре студенческие Аксаковские стипендии. Музеем С. Т. Аксакова в Уфе разработан курс дошкольного воспитания на примере классической литературы, в частности, на произведениях С. Т. Аксакова, который можно определить так: “Сережа Багров против Гарри Поттера”. В Аксаковском народном доме проходят ежегодные Аксаковские вечера.
А вот в прошлом году, во время ХII Международного Аксаковского праздника, совпавшего по времени с десятилетием Аксаковского фонда, который в свое время был создан для спасения и восстановления аксаковских мест, мы на родине И. С. Аксакова открыли Аксаковский историко-культурный центр “Надеждино”. Начался праздник колокольным звоном и службой в восстановленном из руин храме во имя покровителя всех славян великомученика Димитрия Солунского. Потом в восстановленном на пожарище усадебном доме был открыт музей семьи Аксаковых. Весь комплекс обнесен общей металлической оградой. Среди дорогих гостей (а откуда они только не приезжали в Надеждино: разумеется, из Болгарии и Сербии, а также из Англии, Австралии, Сирии, Китая) был Валентин Григорьевич Распутин. Мне дорог был его приезд по двум причинам. Мне кажется, он стал для него духовной поддержкой, он увидел, что даже в самое вроде бы беспросветное время можно что-то делать, объединившись под святым именем. Он увидел, что русское дело вместе с русскими делали башкиры, татары, чуваши, православные и мусульмане, и во всех мероприятиях праздника участвовал, не просто как гость, президент Республики Башкортостан М. Г. Рахимов, бичуемый московской демократической прессой за национализм и сепаратизм. Кроме сугубо аксаковских дел фонд проводит целый ряд других программ. Один Бог только знает, каких трудов все это стоит, каждый год я говорю себе: все, больше нет сил… После отъезда гостей я обнаружу в Книге отзывов Мемориального дома-музея С. Т. Аксакова запись, сделанную В. Г. Распутиным, которая в свою очередь станет для меня духовной поддержкой: “Из всех фондов, какие я знаю, ваш весь на виду – делается так много и так открыто, с такой любовью и радением, что берет добрая зависть: можем, умеем, делаем не для себя и своего круга, а для России, для ее будущего. Фонд сейчас в расцвете сил и деятельности, и оставайтесь в этой форме многие и многие годы”.
Я писал эту статью, то откладывая, то снова возвращаясь к ней, больше десяти лет. Может, все эти годы я пытался найти ответ: почему же мы все-таки изначально разбежались на южных, западных и восточных славян, но и потом не остановились и до сих пор продолжаем разбегаться? Ответа я не нашел. Начал я писать в переломном как для России, так и для всего славянства 1991 году, в Болгарии. Человек и народ наиболее ярко проявляют свою суть во время смут. Я оказался свидетелем, когда высшей доблестью у болгар считалось описать, а то и по-крупному обгадить мавзолей Димитрова. Я никогда не был сторонником коммунистической идеи, но “подвиги” эти почему-то покоробили меня, с такими болгарами мне совсем не хотелось объединяться. Впрочем, подобное можно было увидеть в 1991 и в 1993 годах и в Москве, и видевшие это братья-славяне тоже вряд ли хотели тогда с нами объединяться. Самое горькое поражение как русский и славянин я потерпел в распятой междоусобной войной Югославии: по сути единый славянский народ по чужой подсказке самоуничтожал себя, а мы не смогли, не захотели этому помешать, как и помочь православным сербам. Наоборот, во вроде бы начисто отторгнутой от России католической Польше, раньше других славян бросившейся в НАТО, я видел огромную антинатовскую демонстрацию, о которой, разумеется, не обмолвилась ни одна демократическая газета в России. В Польше я, может быть, получил частичный ответ на мучающий не только меня вопрос нашего нынешнего славянского несоединения. На него неожиданно ответил польский крестьянин, к которому мы попросились на лужайку за сараем на отдых. В двух огромных автобусах мы ехали в Прагу на всеславянский съезд. “Не...”, – покачал головой красномордый, больше похожий на хохла поляк, когда я через прясло на плохом польском стал объяснять ему нашу надобность. “Мы осторожно, мы все за собой уберем. Останавливаться в гостиницах у нас нет денег”. “Раз нет денег, то и ездить не надо”, – вполне резонно парировал красномордый поляк. Ничего не оставалось, как ретироваться. “На всеславянский съезд, говоришь?.. А жиды среди вас есть?” – неожиданно вслед спросил меня поляк. – “Нет”. – “Тогда давайте... Вы знаете, почему мы, поляки, не любим вас, русских? Потому что у вас жидовская власть. Впрочем, у нас тоже. И у чехов, к которым вы едете. Ты скажи, почему у всех славян еврейская власть?.. Вот потому мы, славяне, и не можем между собой договориться”. В Праге я лишний раз убедился в малой результативности всеславянских съездов. В зале было постоянное движение, участники съезда то и дело выходили, чтобы попить пива, покурить, снова заходили, и единственный, кто внимательно слушал все доклады, был посол США в Чехии, только он относился ко всему всерьез. Значит, нас еще боялись: а вдруг мы действительно хотя бы о чем-то договоримся. Это лишний раз доказывало необходимость нашего объединения.
Незабываемое впечатление оставило русское Ольштынское кладбище в Праге. Слева от белого храма под деревьями лежали воины Белой армии, справа – вынужденная уйти в изгнание русская интеллигенция, в том числе великий евразиец П. Н. Савицкий. Ближе к выходу, на открытом месте – воины Красной Армии, освободившие Прагу 9 мая. Между двумя этими русскими кладбищами стоял черный деревянный крест, обвитый колючей проволокой, под которым в общей могиле лежали погибшие в бою с немцами и расстрелянные СМЕРШем солдаты РОА, по просьбе пражан освободившие Прагу 7 мая и по требованию тех же пражан вынужденные покинуть ее на следующий день, так что Красной Армии пришлось ее брать снова. Даже здесь, на кладбище, русские люди, казалось, не могли найти между собой примирения.
Я заканчиваю эту статью снова в Болгарии, в год 125-летия Шипки и 180-летия со дня рождения И. С. Аксакова. Последний раз я был здесь пять лет назад. Что изменилось в Болгарии за это время? Бросается в глаза запущенность Софии. Зато в прекрасном состоянии автострада, которая ведет в Турцию. Дороги в Болгарии, которые через определенное количество километров расширяются до уровня взлетно-посадочных полос, строятся за счет западных “благотворительных” фондов. Духовное – Русская церковь и храм Александра Невского в Софии, храм-памятник под Шипкой – реставрируют за счет России.
Основная цель нашего приезда – Шипка и город Пазарджик, где находится гимназия “Иван С. Аксаков”. С главой администрации Белебеевского района, в котором находится аксаковское Надеждино, Рифом Гильмутдиновичем Газизовым мы приехали позвать болгар на ХIII Международный Аксаковский праздник. Но уже здесь, в Болгарии, нас неожиданно пригласили в город Кырджали, это почти на границе с Грецией. Область Кырджали (население 50 на 50 православные и мусульмане) всего несколько лет назад чуть не полыхнула болгарской Чечней, и руководителям области, города, общественности было принципиально важно познакомиться, а может, и побрататься с регионом России, где православные и мусульмане живут в мире и согласии. Особый интерес к нашему приезду был у предпринимателей: “Вce наши экономические завязки теперь на Западе, но душа осталась у вас, в России”. Что еще? В Пловдиве реставрируют памятник Алеше, советскому солдату-освободителю, в прошлый раз на постаменте была надпись дегтем: “оккупант”. Сразу по приезде в Пазарджик я зашел в древний, помнящий еще турецкое нашествие храм Рождества Богородицы. Оказалось, что священник узнал меня. Закончив службу, он подошел: “Нужно, чтобы нашу Аксаковскую гимназию освятила Русская православная церковь. По этому поводу мы обращались к нашему, к вашему патриархам, но ответа не получили. Конечно, я могу освятить, но у нас в народе стойкая уверенность, что сделать это должна Русская православная церковь. Помогите нам в этом...”.
Официальная власть вроде бы снова повернулась к России. Пять лет назад под всякими предлогами меня избегали официальные лица, чиновники Союза писателей. Ныне охотно шли на встречи главы областей и городов, о простом народе я уж не говорю, он всей душой по-прежнему тянется к России. Но провожали нас в аэропорту мордовороты в зеленых камуфляжах. Мой спутник тронул меня за плечо: “Посмотри, страна бедная, а солдаты откормленные, хорошо экипированные”. – “Да это же не болгарская армия, а пиндос...”. Один из мордоворотов неожиданно повернулся в мою сторону, набычился. Видимо, он служил в Югославии, этим прозвищем, не знающим перевода, наши десантники, вчерашние мальчишки, презрительно называли американских вояк.
Да, перед тем как поехать в аэропорт, я положил несколько веточек цветницы (назавтра была Пасха Христова) на могилу прапорщика русской армии Николая Полищука-Оболенского, в гражданскую войну вынужденного уйти в изгнание из Владивостока в Японию. Потом он обустраивал границу между Марокко и Алжиром, строил водопровод в Афинах, канализацию в Стамбуле, по пути в Прагу, где мечтал поступить в Русский университет, прокладывал железную дорогу в Пазарджике и осел здесь. Его сын, никогда не видевший России, умер с тоской по ней, его внучка вот уже более десяти лет возглавляет гимназию “Иван С. Аксаков”.
Я не знаю, куда в случае последней русской беды нам, русским, уходить. В 20-е годы прошлого века еще можно было уходить в Болгарию, в Югославию, Чехию, даже в Турцию. Теперь нас в мире больше знают по так называемой “русской” мафии. Теперь нам на этой планете больше нет места. Остается либо, “не укладываясь ни в одну из заготовленных форм заграничного идеала”, ложиться в родную землю, либо, перекрестившись, со святыми, начать подниматься с колен.
Болгария – еще Югославия —
Белоруссия – Польша – Чехия – Болгария
(1991—2003 гг.)
Мозаика войны (Наш современник N12 2003)
Мозаика войны
* * *
В марте 2003 года исполнилось пятьдесят лет со дня смерти Иосифа Виссарионовича Сталина. Вождь умер на своей “ближней” даче в Кунцево (Давыдкове).
Старший научный сотрудник Центрального музея Великой Отечественной войны 1941—1945 годов, кандидат философских наук Ю. А. Бахныкин в своем очерке “Сталинская дача” (газета “Наш район”, выходящая в Кунцево г. Москвы; № 6, 7, июнь-июль 2003 года) приводит “малоизвестные для широкого круга читателей штрихи к портрету исторической личности”: Сталин ухаживает за розами, выращивает... арбузы, лечит свой радикулит на русской печке, кормит в окружающем дом лесу птиц...
В годы Великой Отечественной войны И. В. Сталин сосредоточил в своих руках огромную власть. Он занимал пять высших должностей Советского Союза: Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), председатель Совета Народных Комиссаров СССР, Верховный главнокомандующий СССР, председатель Государственного Комитета обороны, народный комиссар обороны.
Маршал Г. К. Жуков писал в своей книге “Воспоминания и размышления”: “…многие политические, военные и общегосударственные вопросы обсуждались не на официальных заседаниях Политбюро ЦК и в Секретариате, а вечером за обедом на квартире или на даче И. В. Сталина, где обычно присутствовали наиболее близкие ему члены Политбюро, среди которых были В. М. Молотов, Л. П. Берия, Г. М. Маленков, А. А. Жданов, А. И. Микоян и К. Е. Ворошилов. Тут же, за обедом, И. В. Сталиным давались поручения членам Политбюро или министрам, которые приглашались по вопросам, находившимся в их ведении”.
Вот что писал о “ближней” даче Сталина в Давыдкове известный авиаконструктор генерал-полковник А. С. Яковлев, бывший во время войны советником т. Сталина по авиационным вопросам: “Независимо от того, когда кончалась работа, нередко в 5—6 часов утра, Сталин отправлялся ночевать на ближнюю дачу. Насколько помню, он всегда ездил на черном “паккарде” – несколько таких машин было куплено перед войной в Америке. Машина имела бронированный кузов и толстые пуленепробиваемые стекла зеленоватого цвета. В поездках по городу и за городом Сталина всегда сопровождали две машины с охраной…
Кунцевская дача была рядом, близко к Кремлю. В годы войны нередко сюда, к Верховному главнокомандующему, приезжали для доклада военачальники с фронтов, генштабисты, руководители военной промышленности”.
Интересно свидетельство одного из генштабистов – начальника оперативного управления Генерального штаба Красной Армии генерал-полковника С. М. Штеменко, который по роду своей деятельности во время войны часто бывал на “ближней” даче Сталина. Вот как он описывает ее в один из своих приездов на дачу в Давыдково по вызову Сталина в конце марта 1944 года: “…Переступив порог, посетитель попадал через небольшой тамбур в прихожую. Здесь он мог раздеться, привести себя в порядок и подготовиться, если нужно, к предстоящей беседе. Справа вдоль стены – незатейливая деревянная вешалка персон на двадцать с надежными никелированными крючками. К услугам посетителей высокое зеркало и набор щеток для одежды и обуви. На полу во всю прихожую – шерстяной ковер с хитрым разноцветным узором. Однако первое, что бросалось в глаза каждому, кто приходил сюда, – это две большие карты на стене: одна – с линией фронта и вторая – с условными обозначениями великих строек социализма. Из прихожей без доклада направлялись к И. В. Сталину…”
Работал И. В. Сталин, как правило, в одной просторной и светлой комнате слева от прихожей. Здесь был большой широкий стол, где хорошо размещались военные карты, стоял такой же, как и в других помещениях, диван. В кабинете для обогрева и уюта был устроен камин, топившийся дровами…
“…Прихожая была пуста, – продолжает свой рассказ генерал Штеменко. – Стояла глубокая тишина. Я открыл дверь в столовую. Никого... Потоптался на месте, кашлянул в кулак, чтобы привлечь к себе внимание обитателей дома. Опять никого... Вот тебе и вызов для доклада! Не было еще случая, чтобы И. В. Сталин не принимал человека, если вызывал к себе. Неожиданно открылась дверь направо, ведшая в коридор, и появилась фигура в овчинном тулупе до пят, с высоко поднятым воротником. Из-под полы виднелись поднятые вверх носы больших черных валенок, подшитых толстым войлоком. Фигура, от которой исходил крепкий запах леса, похлопала рукавами тулупа и сказала голосом И. В. Сталина: “Сейчас, товарищ Штеменко, пройдите в кабинет. Я буду через минуту...” Теперь все стало ясно: Сталин имел обыкновение отдыхать в зимние дни на веранде. Он лежал там в валенках, меховой шапке-ушанке, плотно завернувшись в широкий овчинный тулуп. Оказывается, я попал как раз в такое время. Вскоре Верховный главнокомандующий в привычном сером костюме военного покроя, в мягких сапогах и с неизменной трубкой в руке уже слушал мой доклад...”
К этому генерал Штеменко добавляет, что т. Сталин любил играть в городки… Играл он неважно, но с азартом. После каждого попадания был очень доволен и непременно говорил: “Вот так мы им!” А когда промахивался, начинал искать по карманам спички и разжигать трубку или усиленно сосать ее…
Существуют сведения, что в годы войны, особенно в 1943—1944 годах, к даче в Кунцево пытались неоднократно прорваться вражеские десанты Абвера с целью убийства Сталина. Однако дача Верховного главнокомандующего имела настолько сильную внешнюю и внутреннюю охрану, что все попытки нападения были отбиты на дальних подступах…
…как бы мы ни относились к И. Джугашвили (Сталину), он был главой крупнейшего государства с 1924 по 1953 год, на протяжении почти 30 лет. И место, где он провел немалую часть жизни и скончался, где принимались важные для судьбы страны решения, представляет несомненный исторический и культурный интерес, который с течением времени будет все возрастать, – заключает Ю. А. Бахныкин.
Кстати, приближается еще одна дата, связанная с именем Иосифа Виссарионовича Сталина: в декабре 2004 года исполняется 125 лет со дня его рождения.
Алексей Вульфов • Теперь лишь вспоминать. Записки (Наш современник N12 2003)
Алексей ВУЛЬФОВ
ТЕПЕРЬ ЛИШЬ ВСПОМИНАТЬ
Записки
Светлой памяти Георгия Васильевича Свиридова посвящается
Совпадение
Совпадение с музыкой Свиридова было мне, видимо, предначертано с самого начала, от рождения.
Я хорошо помню, как однажды школьником, делая уроки, случайно услышал по радио лирическую мелодию, сразу поразившую меня какой-то особой трогательной силой, заставившую все отложить,– это была тема трубы “Романса” из “Метели”. Я не знал ни композитора, ни названия сочинения, но мелодию запомнил на всю жизнь, и с тех пор, где-либо услышав ее, всегда оставлял всякое занятие и прислушивался. И теперь останавливаюсь в подземном переходе или в метро, когда ее там играют...
Хорошо помню ощущение чего-то особенно значимого, которое приходило с той мелодией. Это была не просто красивая музыка, а нечто вообще очень близкое, понятное всем сердцем.
Когда уже начал заниматься музыкой, великий мой учитель В. В. Кирюшин однажды после очередного урока сольфеджио раскрыл на пюпитре некий парадно изданный нотный сборник и сказал:
– Вот вещь гениальная . Слушай.
И в своей манере – резко эмоционально, броско, с огромным темпераментом и восторгом от музыки – спел он по партитуре “Повстречался сын с отцом”.
Десятерная ли энергия Кирюшина, или потрясающая история, которая излагается в этой вещи, или такое прямое ее изложение “от сердца к сердцу” – но я, мальчишка, был потрясен.
– Если спросят: на Бетховена идти или на Свиридова? – еще подумаю, идти ли на Бетховена, – заключил Кирюшин.
– Даже так?
– Да.
И для окончательной убедительности с сердобольной, женской какой-то задушевностью спел по нотам “Как песня родилась”.
Жизнь моя целыми месяцами в вологодской деревне Антушево, виденное и узнанное там напомнило в тот момент о себе на самом верху лирического переживания, какое только могло родиться у мальчика. И слова, и мотив, и развертывание музыки породили словесно необъяснимое состояние, знакомый озноб и как бы блаженную невесомость: знаки полного погружения в художественный образ, совершенного совпадения с ним, отзыва на него. Всё, всё было мне в той музыке понятно и необычайно близко – и “землянка там, где костер”, и женская грусть, столько раз виденная в деревне, и поэтически представленная суровая народная судьба, и – самое главное – вот это: “и о том, как жила девчонка за рекой, за Шексной одна”, – я-то как раз был только что с Шексны, в ту пору вполне еще дикой, с одинокими кострами по берегам и синими их длинными дымами, с вечерними туманами, фиолетовыми борами при воде... Я, тогда еще мальчик, не столько “девчонку одну” себе представил, закрыв глаза, сколько избушку ее в дивной глуши, теплящееся окошко...… Полностью вошла в меня эта музыка, и по сей день озноб бывает, когда слышу ее.
Что еще я могу сказать о впечатлениях от свиридовской музыки во время моей юношеской учебы? Музыка Свиридова никогда не обманывала . Поясню. Множество сочинений других современных композиторов, разрекламированных друзьями (примерно так: ладонь художественно облегает бледный лоб; глаза полузакрыты или глядят в бесконечность, в самый космос, а обсохшие губы шепчут: “Это гениально... это совершенно гениально!..” А ведь все равно хороша была эта юношеская игра, очень все-таки хороша!)... множество сочинений других современных композиторов содержало в себе обман, а точнее так – сила впечатления, переживания от прослушивания их почему-то почти всегда оказывалась меньше ожидаемой (разумеется, все это сугубо личное, я не обобщаю). Так или иначе невидимая пленка блеклости, словно некая смутная мгла, окутывала восприятие. Часто музыка бывала и экспрессивной, порой даже чересчур, и полнозвучной, и динамичной, и даже страстной, всегда была полна всевозможных “самых модных” композиторских приемов и эффектов (аудитория их ждала и выискивала – тогда еще было кому выискивать; композитор ждал момента, когда в публике услышат, выищут и многозначительно переглянутся)... Однако в результате прослушивания торжествующий профессиональный разум чаще всего далеко превосходил по силе ощущений какие-либо человеческие чувства... Ничего не запоминалось; все так или иначе оказывалось, в сущности, одинаковым, уже многажды слышанным (естественно: ведь система организации звуков в такого рода музыке содержит лишь иллюзорную пестроту, контрастность, а на самом деле, по общему своему устроению, она органически единообразна). Что-то обескураживало, что-то восхищало – какие-то отдельные приемы или звучности. Иногда появлялся какой-нибудь, коллаж – и тут аудитория нередко испускала вздох удовлетворения*. Всякое попадалось в такого рода музыке – однако после концерта не оставалось живого чувства встречи с художеством, слушательского восторга...
Деревенский мастер, который вырезает наличник, или садовник, высаживающий цветы, заботятся не о том, чтобы кого-то этим озадачить, заставить думать о том-то или о том-то, – они просто делают так, чтобы было красиво . Лишь бы у созерцателя отзывчивость была к красоте...
Я до сих пор не могу однозначно ответить себе на вопрос: так называемая авангардная и вообще современная академическая (так сказать – консерваторская) музыка принадлежит к сфере все-таки эстетической, или – отчасти – к научной, философической, инженерной сферам? Ведь метод ее сочинения по сути своей именно научен, умозрителен, а с внедрением в академическую музыку компьютера и вовсе техницирован. Это что – дитя из пробирки? Это из какого мозга рождается – спинного или головного? Из какого мозгового полушария – левого или правого?
Я до сих пор не могу ответить себе на вопрос: содержит ли подобный стиль красоту? – и, более того, – может ли он физически содержать в себе красоту? Или весь этот эпатажный академизм – просто пристанище для людей не слишком даровитых – то есть “иллюзия”, по Шпенглеру, “большого искусства”?
Мне кажется, что красивой может быть лишь та музыка, в которую вложено искреннее чувство. В этом смысле я не совсем понимаю теоретическое определение мелодии: “Музыкальная мысль, выраженная одноголосно”. Мелодия – это не мысль ... Мысль – результат разума, так сказать, готовое его изделие, это концентрат работы мозга, а мелодия... Это как раз из Необъяснимого.
Музыка Свиридова для меня, при всей ее простоте и ясности языка, – из Необъяснимого, необъяснимо как рожденного. Это некий воплощенный витающий дух – о таковых материях часто толковал Старик... Как, впрочем, и музыка Моцарта, Чайковского, Шопена, Римского-Корсакова, Равеля…...
…При подготовке в консерваторию на уроках и консультациях нам авторитетно, строго, точно объясняли, как надо сочинять музыку, как принято сочинять музыку.
А вот Георгий Васильевич Свиридов, сколько помню, все восклицал: “Я не знаю, как рождается музыка! Это чудо! Это Божественное дело – да-да, от Бога только такое может быть: как это черпается музыка из бесконечной материи жизни, материи звуков и становится, допустим, вальсом Шопена?! Не знаю!”
Первая встреча
Приближалось 16 декабря 1987 года – день рождения Г. В. Свиридова.
Иван Вишневский, мой друг, уже вполне вставший на ноги в симфонической редакции радио и, более того, получивший репутацию талантливого человека и музыканта, обратился к тогдашнему главному редактору музыкального радиовещания Геннадию Константиновичу Черкасову (достойному, порядочному и культурному человеку) с предложением выпустить в эфир 16 декабря “День Свиридова”. По замыслу, целый день предстояло звучать музыке Георгия Васильевича, о ней должны были говорить выдающиеся люди, сам композитор. Идею одобрили – хотя и не без существенных возражений ряда сотрудников из тех, кто, как в том анекдоте, “вообще русской музыки не любит”.
Мощной была система того еще не разрушенного и не разогнанного радио. Высокое качество и оперативность работы как творческих, так и технических его сотрудников, их интеллигентность, дисциплинированность, известный радийный фанатизм, жертвенность, трудоспособность делали практически неограниченным творческий потенциал передач. Ведь еще не было прибрано к рукам, а лучше сказать – украдено (да-да, именно украдено – по официальному правительственному решению, разумеется, а как же еще?), грандиозное собрание музыкальных записей Гостелерадиофонда. Любые записи, кроме имевших специальные литеры цензурного характера*, были доступны редакциям для использования в передачах без всяких финансовых и юридических ограничений (такое безумие в ту пору было просто невообразимо!). Более того – с помощью своего редактора можно было заказать аппаратную и предварительно прослушать все записи, отобранные в картотеке (например, несколько разных исполнений одной и той же вещи), чтобы включить в передачу самое подходящее. Это был настоящий творческий труд, полноценная жизнь в музыке!
Каждая передача обсуждалась на редсовете, уровень требований был весьма высок. Ничего удивительного, что радио являлось тогда (и отчасти является сегодня, хотя в неизмеримо меньшей степени) самым сильным и культурным средством музыкального просвещения на всенародном уровне** – о чем всегда говорил Старик, горячо почитавший радио и до последних своих дней обстоятельно его слушавший.
Иван пригласил меня участвовать в “Дне”, сделать две передачи – “Особенности стиля Георгия Свиридова” и “Хоровые шедевры Георгия Свиридова”. Программа “Дня” была утверждена, и вот Старик, узнав об этом от Г. К. Черкасова, захотел с ней ознакомиться.
Однажды Ванька позвонил и буквально захлебывающимся голосом рассказал, что: “Ты даже не представляешь, Борисыч, у кого я сегодня был! Отгадай! Я был у Свиридова. Представляешь?!” Представить себе это было почти невозможно. Свиридов доселе представлялся нам неким отвлеченным Духом, creator spiritus, каким-то веществом бесплотным. Свиридов – это была для нас музыка Свиридова . И вот – с самим Свиридовым, человеком (а для нас читай – живым музыкальным Богом) общался Иван. Счастливый!
Однако Иван продолжал: “Но это еще не все, Борисыч. Я ему рассказал, что у меня есть друг, ну и так далее – и он захотел, чтобы в следующий раз мы к нему вместе пришли и чтобы ты ему рассказал про свои передачи в “Дне”. Мы с тобой идем к Свиридову – представляешь?”
* * *
За время своего музыкального образования мне довелось сдать порядка 180 зачетов и экзаменов, однако ни перед одним из них – даже перед политэкономией социализма! – я, студент, не волновался так, как перед предстоявшим визитом к Георгию Васильевичу. Не то что разговаривать с ним (кстати, застенчивости в этом процессе, увы, мне так и не удалось утратить до самого последнего дня общения со Стариком), но и просто находиться рядом со Свиридовым казалось какой-то неподъемной ответственностью. Более энергичный и пылкий, как всегда, Иван всячески подбадривал и похлопывал по плечу, заставлял встряхнуться, радовался – пока брели с ним вечером по Большой Грузинской, буквально буксуя в густом, как песок, снегу. Теперешняя эпоха теплых зим еще не наступила, всё, как правило, выпадало вовремя, ноябрь, бывало, уже весь снежный, а почти на каждый Новый год – память детства – всегда окошки замерзшие, со сверкающими узорами... Московские тротуары убирали “в те поры” не лучше, чем сейчас (хорошо помню угрюмых употевших дворников с ломами, в ватниках и вязаных шапках, которые кололи лед как-то странно – некими прямоугольными фрагментами), – но замечал ли я тогда погоду?!
