Текст книги "Журнал Наш Современник №12 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

В деревне, где живу, старея,

Меня, погибшего за Русь,

Все принимают за еврея.

Пошто?! Ответить не берусь.

....................................

должно быть, это только внешне

я не еврей и не узбек,

а если взвесить, то, конечно, —

еврей, албанец, финн кромешный,

француз! Очкарик... Человек...

Простое человеческое слово, пропущенное сквозь кристалл поэзии, важнее для Горбовского, чем пустая игра со словом. Он не стал мастером звукописи, открывателем новых рифм и ассоциаций; игра со словом, если и шла, то не мешала главному – пониманию смысла. У него почти не было открытий в технике стиха, но, впрочем, к простоте смысла стремились в период высшей своей зрелости и такие виртуозы стихотворной формы, как Пастернак и Заболоцкий. Думаю, именно простота стиха, простота его интонации, его мелодии объединяет и раннее, и позднее творчество поэта. Потому и любят переводить его стихи на язык песни многие композиторы, хотя поэт никогда не писал специально песенных текстов и поэтом-песенником себя не считает. Простота, а значит – смысловая открытость, напевность, возвращение в жизнь поэзии многих простых, но затёртых слов. И одновременно – нерв, напряжение стиха, связанное с напряжением его смысла, с напряжением самой жизни. Многие его стихи – как открытые нервы, как оголённые провода. Он всегда воспринимал поэзию всерьез, как дело жизни, как спасение человека. Он объединял эстетику стиха с этикой жизни и потому был прост даже в своей трагичности, в своём одиночестве, в своих поисках веры.

У дороги, у самой развилки,

Возле самого скрипа колёс,

Из-под снега торчала травинка...

Неуютно ей нынче жилось.

.....................................

...Я стоял, говоря ей “спасибо”,

и стыдил своё сердце: “Смотри,

одиночество – это не гибель,

это мужество, чёрт побери!”

Так семидесятые, начало восьмидесятых стали периодом отшельничества поэта. Он уходит ото всех, ищет свою подлинность.

Меня зовут... Устали звать.

Молчат угрюмою гурьбою.

А я хочу поцеловать

Вот это небо голубое.

Глеб Горбовский обращается к глубинной русской культуре, погружается в стихию великой русской поэзии, находит там себе собеседников. Нет, не из желания преодолеть “дремучее невежество”, чем попрекали и до сих пор попрекают его поэтические мастеровитые фарисеи, для которых подлинность становится уже синонимом бескультурья – ибо где же имитация, где аллюзия, где римейк? Из своей постмодернистской вторичности, слегка прикрытого плагиата у мастеров прошлого они попрекают русского поэта в невежественной простоте и незамысловатости. А он и в классике ищет не версификационные возможности, а единую связь, единые корни, единую почву. И потому в стихах о русских классиках так мало книжности, филологичности и так много собственных чувств.

Вот о Михаиле Лермонтове:

...Мать-Россия,

сколь много в веках твоих зла,

сколько в душах холодных – гнетущего пыла!

...Небывалого

миру птенца родила,

а когда он до неба поднялся, – убила...

Или же из “Песни о Некрасове”, которого он любил не меньше, чем та же Татьяна Глушкова, автор книги стихов о Некрасове:

И нельзя без Некрасова —

Истинно! —

Как без русской печали, прожить...

Всегда русские поэты былых времен становились для Горбовского прекрасным поводом для продолжения важнейших гражданских тем. Я вспоминаю даже его раннее, нашумевшее стихотворение “Памяти Бориса Пастернака”. В отличие от того же Андрея Вознесенского, тщательно зашифровывавшего свои стихи о Пастернаке, Глеб Горбовский пишет вызывающе свободно и прямо:

В середине двадцатого века

На костёр возвели человека...

И сжигали его, и палили,

Чтоб он стал легковеснее пыли,

Чтобы понял, какой он пустяшный...

Он стоял – бесшабашный и страшный!

И стихи в голове человека

Стали таять сугробами снега...

Конечно же, это его Пастернак, похожий скорее на самого Горбовского, но заметьте, как едины были в то непростое время разные поэты в осознании предназначения поэзии, её не-пустячности, и как умело уже сегодня новые властители превратили поэзию в пустячный предмет игры и развлечений. И как легко многие новые мастера пера эту игру приняли... Только не такие, как Глеб Горбовский.

В семидесятые же годы появляется всерьез в поэзии Глеба Горбовского и тема народа, Родины, рода своего, России. Замечу, что в его обращении к столь пафосным темам никогда не было и тени “уваровщины”, лакейского “официоза”, чиновничьего конформизма. Его народ – это не трибуны и президиумы, это родные, запутавшиеся, часто ошибающиеся, часто чем-то покалеченные живые, “астафьевские”, люди, окружавшие его всю жизнь. Такие и притягивали его изначально, еще году в 1963-м:

Мужик в разорванной рубахе —

Без Бога, в бражной маете...

Ни о марксизме, ни о Бахе,

Ни об античной красоте —

Не знал, не знает и... не хочет!

...................................

Два кулака, как два кресала,

И, словно факел, голова...

Еще Россия не сказала

Свои последние слова...

К этой же теме народа приходит он, спасая себя от одиночества и отшельничества, выбираясь из пропасти своего кризиса. Был же период, когда впереди его ждала реальная смерть, или же обнаруживался спасительный выход:

Ах, дорога, вниз – полога,

Крах предчувствую...

Вот бы – Бога, хоть немного,

Хоть бы чуточку...

Считаю лучшей книгой Глеба Горбовского собранную им же самим из стихов разных лет “Окаянная головушка”. Он сам собрал себя подлинного, предельно искреннего во всём: и в грехах, и в падении, и в раскаянии, и в спасении, признании былого окаянства, но и в сохранении его в книге как урока прошлого. Собраны все лики его творчества. Читатели былых его сборников часто видели лишь отдельные грани, то стихи полублатные и самиздатские, а то и тамиздатские, то стихи периода глухого одиночества и озлобленности, то его гражданскую лирику. Читатели разных сборников могли бы вынести самое противоположное мнение о поэте. Увы, поэт и сам иногда “дурил голову” читателю: в американской антологии его былого приятеля Кузьминского “Голубая лагуна” стихи Горбовского, конечно же, читаются совсем по-другому, чем в его же книге “Черты лица”. Как бы два разных поэта. Даже в самой последней книге “Падший ангел”, вышедшей в 2001 году, я вижу в основном позднего, философски настроенного, граждански антиперестроечного протестного поэта. Лишь в “Окаянной головушке” (спасибо Лидии Гладкой, затеявшей издание этой книги на свои средства) поэзия Глеба Горбовского представлена наиболее цельно. В этой книге – весь путь поэта. Мы видим, как поэт после своего отшельничества идет к новой гармонии в своей душе, в своих стихах. Зрелая поэзия мастера, как бы пережившего свою первую смерть.

Россия... Вольница. Тюрьма.

Храм на бассейне. Вера в слово.

И нет могильного холма

У Гумилёва.

Загадка. Горе от ума.

Тюрьма народов. Наций драма.

И нет могильного холма

У Мандельштама.

Терпенье. Долгая зима.

Длинней, чем в возрожденье вера.

Но... нет могильного холма

И у Гомера.

К поэту пришло его прямое говорение. Он выговаривал себя до конца, до самого дна, опускаясь вниз со своими грехами и поднимаясь вверх со своим покаянием.

Тебе ли, дурень, быть в обиде:

Еще на свете стольких нет,

А ты – любил и ненавидел,

А ты – уже встречал рассвет...

Уже торится дорога к воскресшему храму:

Что ж, пожито весьма!

И не сулят бессмертья

Ни проблески ума,

Ни всплески милосердья.

И если оглянусь

Разок перед уходом,

То на святую Русь,

На храм за поворотом.

Глеб Горбовский, может быть, один из немногих поэтов, в зрелые годы как бы начинающий заново свой путь, как древние китайские мастера. Разве что не беря новое имя. Нельзя сказать, что он полностью отрёкся от всего былого или что в его поэзии 80-х годов нельзя найти мотивов раннего Горбовского. В конце концов его корневую русскость, еще неявную тягу к национальным корням в поэзии можно обнаружить даже в самых ранних стихах. Вспомним хотя бы стихотворение, посвящённое Вадиму Кожинову:

Я пойду далеко за дома,

За деревню, за голое поле.

Моё тело догонит зима

И снежинкою первой уколет.

Чем это не тихая лирика поэтов кожиновского круга?

Буду я поспешать, поспешать.

Будут гулко звучать мои ноги.

А в затылок мне будет дышать

Леденящая правда дороги.

Удивительно, но после такого чистого, как первые снежинки в горах, как ручей с морозящей водой, стихотворения 1965 года было написано столько годящегося для самой чёрной полыньи горя и печали, что, казалось, эта замечательная поэтическая интонация исчезла в поэзии Горбовского навсегда... Ан нет. Спустя годы и годы он сумел вырваться из удушья и вернуться в былой народный лад, осознать себя частью общего, стать проводником народных чувств и эмоций.

С похмелья очи грустные,

В речах – то брань, то блажь.

Плохой народ, разнузданный,

Растяпа. Но ведь – наш!

В душе – тайга дремучая,

В крови – звериный вой.

Больной народ, измученный,

Небритый... Но ведь – свой!

Европа или Азия? —

Сам по себе народ!

Ничей – до безобразия!

А за сердце берёт...

Глеб Горбовский приходит к пониманию того, что главная причина народных бед и потерь – в безверии, в потере Христа. Он и себя винит за былую гибельность неверия. В покаянном пути поэта, к счастью для читателя, нет никакой натужности, фальшивого поучения других, модного ныне карательного неофитства, бахвальства обретённым даром. Вот бы у кого поучиться нынешним молодым самоуверенным неохристианам.

Для меня одно из лучших стихотворений этого периода – “Предчувствие”, посвящённое Владимиру Крупину.

Как сердцу матери дано

В снах разглядеть погибель сына,

Как свет вкушать, когда темно,

Любовь способна в днях рутинных,

Как прорицатель – сквозь года

Провидит нечто, как сквозь воду,

Так я – чрез истину Христа —

Уже предчувствую Свободу!

Может быть, на этой гармоничной ноте и следовало закончить статью, вчитываясь в христианские откровения и философские раздумья обретшего покой в душе Глеба Горбовского, если бы само время не взорвало не только его гармонию, а гармонию всего народа, всей культуры. Пущенную под откос перестройщиками Россию поэт принимать не хотел. Всё в нём бунтовало против этого нового разлома. Ещё более резкая черта пролегла между совершенно чуждыми ему “чистыми поэтами”, взявшимися обслуживать новую власть или с радостью уехавшими осваивать новые берега и новые дали.

За столом – коньячно, весело,

Словеса, как муравьи...

Вот и пойте свои песенки,

А я спою – свои...

Толя Найман, Бродский, Бобышев —

Вьюга дунет – улетят.

Соловьи... А я – воробышек.

Мне – плебса не простят.

Как пишет поэт в воспоминаниях, разрыв произошёл ещё до перестройки, перед отъездом Бродского в США: “Произошло как бы негласное отлучение меня от клана “чистых поэтов”, от его авангарда, тогда как прежде почти дружили, дружили, несмотря на то, что изначально в своей писанине был я весьма и весьма чужероден творчеству этих высокоодарённых умельцев поэтического цеха. Прежнее протестантство моё выражалось для них скорей всего в неприкаянности постесенинского лирического бродяги, в аполитичном, стихийно-органичном эгоцентризме, в направленном нетрезвого происхождения словесном экстремизме, с которым... приходилось расставаться, так как душенька моя неизбежно мягчала, предпочитая “реакционную” службу лада и смирения расчетливо-новаторской службе конфронтации и мировоззренческой смуты”.

Ещё тогда, в советские годы, отнюдь не по совету властей, написал он своё знаменитое послание в адрес отъезжающих из России “У шлагбаума”. Помню, как забегали все наши либералы и прогрессисты. Еще бы, это было для них ударом неожиданным. Ударом как бы из стана своих. Они еще только привыкали к таким же резким стихам Станислава Куняева и Юрия Кузнецова, Татьяны Глушковой и Николая Тряпкина. Но те были как бы давние оппоненты, почвенники, националисты, консерваторы. Горбовскому не простили то стихотворение до сих пор. Впрочем, он и не нуждается сегодня в прощении от них.

Он уезжает из России.

Глаза, как два лохматых рта,

Глядят воинственно и сыто.

Он уезжает. Всё. Черта.

.......................................

– Ну что ж, смывайся. Чёрт с тобою.

Россия, братец, не вокзал!

С её высокого крылечка

Упасть впотьмах немудрено.

И хоть сиянье жизни вечно,

А двух Отечеств – не дано.

Впрочем, подобных стихов не прощали и не прощают даже Александру Сергеевичу Пушкину, до сих пор морщась при упоминании “Клеветникам России”. Как оно мешает их “литературоведению”! Не прощали Сергею Есенину и Павлу Васильеву. Что же говорить о Глебе Горбовском? Поэт с чёрной отметиной. Думаю, все национальные русские поэты для них с чёрной отметиной. Неожиданно подумалось: может быть, этот разрыв и помог в дальнейшем поэту обрести свою христианскую гармонию? Это и был путь к Христу – через собственный крест, через собственные поношения...

В атмосфере дремучей, огромной,

За лесами, за Волгой-рекой —

Слушать издали гомон церковный,

Обливаясь звериной тоской...

....................................

Обогни неслепую ограду,

Отыщи неглухие врата —

И получишь Свободу в награду.

И Любовь! И уже – навсегда.

Когда Зло материализовалось в России последних лет в виде псевдодемократов, когда танки били по Дому Советов прямой наводкой в октябре 1993 года, Глеб Горбовский, как и все мастера русской национальной культуры, не пожелал оставаться в стороне. Он пришёл со своими стихами в боевую газету “День”, в журнал “Наш современник”, отказался от чистой музыки поэзии, придя к новому для себя жанру поэтической публицистики, к поэзии протеста.

Уже навсегда останется в истории русской культуры, что почти все наиболее заметные, яркие русские поэты и прозаики, достаточно аполитичные, никогда в былые годы не воспевавшие ни Ленина и его комиссаров, ни партийную школу в Лонжюмо, ни “братские ГЭСы”, такие как Николай Тряпкин, Татьяна Глушкова, Юрий Кузнецов, Глеб Горбовский и многие другие, резко выступили против пролитой крови октября 1993 года, против всех ельцинских репрессий, против нового насилия над народом, а почти все бывшие лауреаты и певцы коммунизма стали поспешно присягать новой власти, находя с ней полное согласие.

Родина, дух мой слепя,

Убереги от сомнений...

Разве я против тебя?

Против твоих завихрений?

Что же ты сбилась с ноги?

Или забыл тебя Боже?

Или тесны сапоги

Красно-коричневой кожи?

Поэт уже проклинает в новое время ту свободу, о которой когда-то мечтал. Не такого хаоса, сумятицы, нищеты, разбоя и краха культуры он ожидал от перемен.

За что любил тебя, свобода?

За пыл разнузданный внутри?

За строчки, дьяволу в угоду?

За пьяных улиц фонари?

Да и была ли ты, химера?!

Свобода – в горней высоте.

Не там, где сердце жаждет веры,

А чуть повыше – на кресте!

С перестройкой начался новый разлад в его душе. Может, это моё мнение и тенденциозно, очевидно, были и другие причины, личные и общественные, но я считаю – если и Василий Белов, и Глеб Горбовский, на десятилетия завязавшие с “хмельной виртуальностью”, вновь дали волю своим молодым порывам, это связано с возникшим чувством безверия и полнейшей безнадежности. Неприятия всего, что творится в нынешней ельцинско-путинской стране, отданной во власть олигархам. Лирическая душа поэта, столь много ожидавшая от свободы, содрогнулась от новой лжи, вновь обратилась как к спасению – к одиночеству.

Но одиночество – превыше!

Как на вершине – вечный снег...

Спасает лишь чувство борьбы и возникшее чувство причастности к жизни других. Пусть бывает он, как в былые годы, “...плохой, несмешной, запьянцовский,/ способный в стихах завывать...”, но уже энергия протеста заставляет его не сдаваться, защищая свою Россию:

На Западе цветистом

Вам – в мешанине вер —

Россия ненавистна

За дух и за размер.

“Быть русским некрасиво,

а патриотом – грех”,

но знайте: вам, спесивым, —

не по зубам орех!

Критика, на этот раз перестроечная, вновь обнаруживает озлобленность лирического героя, но есть уже в этой озлобленности на врагов Отечества у поэта крепкие опоры. У поэта есть ощущение того, что мы сумеем пережить этот новый натиск всё того же древнего врага.

Единокровен сатане, —

Такой же древний,

Теперь дежурит по стране,

Не спит, не дремлет...

Народу необходимо вернуть чувство веры и в свои силы, и в высшие силы, а для этого, считает Глеб Горбовский, надобен и он со своими стихами прощения и любви, покаяния и гнева.

Во дни печали негасимой,

Во дни разбоя и гульбы —

Спаси, Господь, мою Россию,

Не зачеркни её судьбы.

Она оболгана, распята,

Разъята... Кружит воронье.

Она, как мать, не виновата,

Что дети бросили её.

Как церковь в зоне затопленья,

Она не тонет – не плывёт —

Всё ждёт и ждёт Богоявленья.

А волны бьют уже под свод.

Трава покаяния, трава протеста прорастёт сквозь все дурные времена. Уверен, с ней вместе прорастёт и поэзия Глеба Горбовского.

Людмила Коваль • «Девиз мой: дело…» (Наш современник N12 2003)

Людмила Коваль,

главный библиотекарь, заведующая Музеем истории РГБ,

кандидат исторических наук

“Девиз мой: дело…”

Всю мою сознательную жизнь книги серии “Жизнь замечательных людей” сопровождали меня. Люди моего поколения много читали. И не “абы что”. О прочитанном говорили в школе, в студенческие годы с друзьями, делились и с коллегами по работе. И книги из серии ЖЗЛ занимали в нашей жизни достойное место. Я знала людей, которые дома собирали, хранили и, конечно, читали все книги серии. И вот мне представилась возможность познакомиться с очень хорошей книгой из этой серии – “Федор Чижов”.

Книгу Инны Симоновой о Федоре Васильевиче прочитала залпом. Это работа серьезного ученого-историка, написанная хорошим литературным языком, с совершенным знанием предмета, с любовью и уважением к своему герою. Писать о Федоре Васильевиче Чижове и легко, и непросто – это необыкновенно светлая личность, человек широкой культуры и высокой нравственности, трудолюбивый и мужественный, щедрый и гордый. Человек долга, никогда не уронивший собственного достоинства. Чижова знали при его жизни многие, его довольно долго помнили после кончины и очень мало знают сегодня. Ф. В. Чижов (1811—1877) – ученый-энциклопедист, математик, инженер, писатель, журналист, переводчик, издатель, искусствовед, шелковод, педагог, меценат.

Чижов заложил фундамент частного банковского кредита – в Москве, да и во всей России; сыграл важную роль в железнодорожном строительстве; создал Архангельско-Мурманское пароходство; активно участвовал в становлении и развитии отечественной публицистики.

В своем дневнике, который вел Чижов с 15 лет до самого последнего дня жизни, он записал : “Девиз мой: дело, после него – дело и после всего – дело; если есть дело, оно меня сильно радует”. За что бы ни брался Ф. В. Чижов, он доводил начатое дело до завершения. Чем бы он ни занимался, он брал оптимальные высоты, стремился сделать то, чего он достиг, достоянием многих: его книги, статьи и сегодня пользуются спросом у читателей. Из дневника Чижова: “Для чего мы пишем и для чего печатаем? Чтоб передать наши понятия другим, чтоб ими поделиться”. Он жил полной жизнью. Любил и был любим. Объездил всю Европу, полюбил Италию, да так, что выучил итальянский язык, собирался написать историю Венеции, перевел на русский язык великого Бенвенуто Челлини, собрал замечательную коллекцию итальянских книг.

Придя своим путем к славянофильству, Чижов сблизился со многими славянофилами, много сделал для развития славянофильского движения. Он писал: “Я всею душою отдался славянскому вопросу; в славянстве видел зарю грядущего периода истории; в нем чаял перерождения человечества”. Бывало, что и расходился во взглядах на пути развития славянских народов со своими единомышленниками. Чижов любил Россию всей душой, ей служил на всех избранных им поприщах: “Я русак, люблю Россию, потому что она – я, а я – она”.

Чижов был, как пишет Симонова, человеком веселым, общительным, открытым, умевшим привлекать и объединять вокруг себя людей. Рассказывая о малоизвестном читателю герое, а именно таким был Федор Васильевич для нашего читателя последние сто лет, Симонова безошибочно решила пригласить себе в союзники тех, кто был рядом с Чижовым в разные годы его жизни. Это не просто перечень имен, а повествование о них, об их деятельности, об отношении их к Чижову, Федора Васильевича к ним, к их общему делу. Это и очень известные люди, и впервые названные только в этой книге: Н. В. Гоголь, Н. М. Языков, И. С. Аксаков, А. В. Никитенко, Ю. И. Самарин, С. И. Мамонтов, Т. С. Морозов, B. C. Печерин, А. И. Дельвиг, Г. П. Галаган, художники А. А. Иванов, В. Д. Поленов, И. Е. Репин, С. А. Коровин. Немало заслуженно добрых слов о Федоре Васильевиче сказали его современники.

Симонова – профессионал. Чувствуется фундаментальная школа исторического факультета Московского университета. Пишет ли автор о славянофилах, о московских предпринимателях, о журналах и газетах, что издавал Чижов, о строительстве железных дорог, об освоении Русского Севера, каждому слову можно верить. Герой книги не просто живет и действует в исторических декорациях. Он – часть этой истории, творит ее.

А с каким уважением – авторская позиция на протяжении всей книги очевидна – Симонова пишет о завещании своего героя. Костромич по рождению, он завещал большую часть своего состояния на просвещение родного города. На его средства были построены технические училища, а также родовспомогательное. Но об этом и обо всем, что здесь сказано, лучше прочесть в книге. Поможет читателю и хороший справочный аппарат – один из показателей высокого научного уровня труда и культуры издания.

И еще. Книга прекрасно иллюстрирована. Более 70 отлично выполненных фотографий. Много портретов самого Федора Васильевича, его сподвижников и друзей, фото зданий училищ на костромской земле, построенных на средства Чижова. Вот снимок интерьера чижовского техникума, где на стене когда-то висели две картины С. А. Коровина: “Ф. В. Чижов, окруженный друзьями, пишет духовное завещание” и “Чижов у наковальни”. Под фото – подпись: “Ныне утрачены”. Картины остались только на фото.

А вот фото с карандашного рисунка И. Е. Репина “Ф. В. Чижов на смертном одре”. Рисунок, который сегодня хранится в Государственной Третьяковской галерее, был сделан в день кончины Федора Васильевича. Симонова пишет, что потом Репин сделал по рисунку картину и подарил ее С. И. Мамонтову. История имела свое продолжение. Недавно мне в руки попал прекрасный альбом-каталог “100 произведений русской живописи XVIII – начала XX веков из собрания Архангельского музея изобразительных искусств” (Архангельск, 2001). В альбоме – цветное фото с этой картины И. Е. Репина, которая после ареста С. И. Мамонтова в 1903 г. на аукционе была приобретена художником И. Остроуховым, потом попала к знаменитой балерине Е. В. Гельцер, а после этого у сестры балерины Т. В. Гельцер картина была куплена Архангельским музеем – музеем города, железную дорогу к которому из Москвы финансировал Федор Васильевич Чижов. Вот так распорядилась история.

По прочтении книги И. А. Симоновой о Ф. В. Чижове остается ощущение благодарности к автору, нашего долга перед теми, о ком мы в силу разных причин забывали на долгие годы. А когда речь идет о человеке, сотворившем так много для России, о Федоре Васильевиче Чижове, хочется сделать всё, чтобы имя это помнили соотечественники.