Текст книги "Журнал Наш Современник №12 (2003)"

Андрей Убогий • Божественный мастер (памяти Ивана Бунина) (Наш современник N12 2003)

Андрей Убогий

Божественный мастер

(памяти Ивана Бунина)

I

О чем говорит душе имя Ивана Бунина – имя писателя, родившегося еще в позапрошлом веке, а почившего в середине столетия прошлого? Что значит для нас – нет, конечно, не сам факт смерти престарелого мастера, случившейся пятьдесят лет назад на улице Жака Оффенбаха в Париже, – а что значит для нас его творчество?

Он, художник из прошлого, и в своих сочинениях напряженно и пристально обращался именно к прошлому: сначала к “дедовским временам”, отдаленный и гаснущий отзвук которых он ловил в угасающей жизни старинных усадеб, а потом к той, прежней, России, которая, как Атлантида, навеки сокрылась для Бунина в мутном хаосе волн революции. Получается, мы, открывая теперь книги Бунина, общаемся, так сказать, с прошлым второго порядка, читаем воспоминания человека из прошлого о его позапрошлой, навеки утерянной, жизни. Так не есть ли для нас бунинский мир что-то вроде прекрасной античной скульптуры или вазы, которой можно без устали любоваться, но которая столь же малопригодна для нужд и усилий текущего дня, как малопригодна музейная ваза для варки похлебки? Окормляет ли нас, голодающих ныне, слово Ивана Бунина?

Сам язык отвечает на эти вопросы. Как известно, в русском языке слово “настоящее” имеет два разных значения. “Настоящее” – это и длящееся “теперь”, это та фаза времени, в коей мы с вами сейчас пребываем; но ведь “настоящее” – это еще неподдельное, истинное, совершенное.

Наш язык так богат и так мудр, что уж если два разных понятия выражаются в нем одним словом – значит, есть между ними глубинная связь. Сотворенное в истине и красоте настоящее художественное произведение пребывает всегда в настоящем, оно неподвластно тлетворному действию времени – и оно всегда живо для тех, кто живет в настоящий момент. Когда Иммануил Кант рассуждал о ноуменальном мире – мире, где нет ни причинности, ни пространства, ни времени, – он имел в виду как раз тот, смутно чаемый смертными, мир, где нетленно царит настоящее – и откуда мы, дети времени, черпаем силы, чтоб времени этому противостоять. Настоящий художник, творец прорывается именно в ноуменальный мир – мир совершенных творений и вечно длящегося настоящего.

Таков Иван Бунин. Он творец настоящего в двух, с виду разных, но все же сходящихся смыслах. Кажется, никто, даже из недоброжелателей Бунина, не усомнился в том, что художник-то он настоящий, что мастер-то он непревзойденный; несомненно и то, что прекрасные, сотворенные Буниным тексты всегда будут жить рядом с тем, вместе с тем, кто раскрыл его книгу – то есть будут всегда пребывать в настоящем.

II

Подвиг художника... Пожалуй, эти слова ни к чему не относятся столь же заслуженно, как к жизни и творчеству Бунина. И ныне, когда не только угасла земная жизнь мастера и остановилось его перо, но еще и полвека прошло с той поры, – ныне величие этого подвига очевидно для нас.

Бунин свершил невозможное. Ведь былая Россия, которую он так любил и так знал, – та Россия еще при жизни писателя была навеки унесена беспощадной “рекою времен”. Кажется, что нельзя сомневаться в очевидности и бесповоротности этого. Но Бунин усилием творческой воли эту бесповоротность и очевидность опровергает. На страницах бунинских книг та, навеки исчезнувшая, Россия оживает с такой яркостью, силой и красотой, какой в ней, России, быть может, и не было в годы земного ее бытия. “Восстань и живи!” – как бы говорит Бунин прошлому, и это чудо свершается снова и снова, как только берешь в руки бунинский том.

И думаешь: если былая Россия “записана” Буниным, если она живет в его книгах с такой полнотой и детальностью, страстью и силой – значит, она не исчезла навеки. Известно, что Николай Федоров, самобытный русский мыслитель, считал возможным и должным вернуть прошлое в настоящее, воскресить всех когда-либо живших людей; так вот, после чтения Бунина эта предельная и почти что безумная смелость федоровских идей уже не пугает, и то, о чем писал Федоров, не кажется столь невозможным. Думаешь: если взять за “чертеж”, образец тексты Бунина – отчего бы и не воскресить былого?

Но если представить себе воскрешение России по бунинским книгам – мы бы все изумились тому, что “восстановленная” Россия оказалась бы лучше и как бы полнее реальной, оставшейся в прошлом России. Бунин описывает предмет или человека с такой силой и точностью, которая словно бы превосходит реальные характеристики этого человека или предмета. Художественная истина бунинского образа оказывается полнее и глубже – как бы достовернее, – чем правда реальности, взятая как таковая. Это, может быть, самая важная мысль для понимания сути творчества вообще. Недаром и Гёте одну из своих работ назвал “Поэзия и правда”, разделяя уже в названии правду искусства с правдою жизни; недаром и Бунин в “Жизни Арсеньева” дважды цитирует эту гётевскую статью.

Художник, творя из реальности, добавляет к ней то, чем богата его собственная душа; в итоге и получается тот “прирост бытия” (Н. Бердяев), который является смыслом и целью человеческого пребывания на земле.

Так и Бунин, свершая свой творческий подвиг, не просто спасал от забвенья Россию – нет, он творил   м и ф   о   Р о с с и и,   он двигался дальше и глубже вещественной данности мира, он уверенно “подправлял” сырой материал бытия – в направлении одушевленного идеала. Из реальности первой степени жизнь возводится мастером в иной, высший ранг достоверности и красоты.

Это и есть свойство мифа – такого свидетельства о событиях жизни, которое, не во всем совпадая с реальностью, все же точнее, вернее, чем эта реальность, выражает глубинную истину бытия.

Сам Бунин множество раз говорил и писал о том, что он не просто воспроизводит жизнь – но выдумывает то, о чем пишет. “Вот думают, что история Арсеньева – это моя собственная жизнь. А ведь это не так. Не могу я правды писать. Выдумал я и мою героиню. И до того вошел в ее жизнь, что поверил в то, что она существовала, и влюбился в нее. Да ведь как влюбился... Беру перо в руки и плачу. Потом начал видеть ее во сне”. (“Последние новости”, Париж, 1933.) “И опять, опять твержу: ...как девять десятых всего написанного мною на девяносто девять процентов выдумано, так и “Игнат” и “Хорошая жизнь” выдуманы...” (из письма М. Алданову).

Творчество в чистом своем проявлении есть всегда мифотворчество, есть созидание высшего, вневременного представления о бытии. Так и бунинский труд по спасению бывшей России от мрака забвенья, от “гроба беспамятства” и небытия есть не труд летописца – но труд мифотворца.

Над истиной мифа время не властно; образы мифа живут как бы вне его, времени, мутного, уносящего все земное потока. И когда размышляешь о бунинском мифе “Россия”, то в сердце вдруг затеплится радость надежды: быть может, все то, что написано Буниным о России, есть не прошлое нашей любимой страны, а как раз её смутно зримое сердцем грядущее? Может, Бунин писал не о том, что давно миновало, а пророчески чувствовал тот идеал, тот божественный замысел о России, воплощение или крушение которого – дело еще не свершившихся сроков, еще не наставших времен?

III

Если бы Бунин просто пытался спасти, сохранить ту, исчезнувшую, Россию, отстоять ее на какое-то время от надвигающегося небытия – он находился бы в состоянии обороны от смерти. Но он, сотворяя свой миф о России (и о собственной жизни – “Жизни Арсеньева”), – он словно бы непрерывно атаковал саму смерть.

Мы подходим теперь к самой важной для всякого творчества теме, а уж для творчества Бунина теме особой, звучащей в нем как трагически-неизбывная и напряженная нота: к теме смерти.

Он, как никто, наделен был пронзительной “памятью смертной”. “Есть люди, что весь век живут под ее знаком, с младенчества имеют обостренное чувство смерти (чаще всего в силу столь же обостренного чувства жизни)... Вот к подобным людям принадлежу и я” (“Жизнь Арсеньева”).

Всю жизнь Бунин чувствовал хлад ее, смерти, дыханья; и писал он больше всего о   н е й   – о ее обликах, масках, о той тяжкой длани, что она простирает над миром, о жатве, которую смерть пожинает без устали.

Но поразительно, что не оторопь и не отчаяние рождал в нем трагический опыт общения со смертью – а вызывал напряжение борьбы. Бунин прямо говорит об этом в черновиках: “Жизнь, может быть, дается нам единственно для состязания со смертью, человек даже из-за гроба борется с ней: она отнимает от него имя – он пишет его на кресте, на камне, она хочет тьмой покрыть пережитое им, а он пытается одушевить его в слове”.

Вот он и состязался: отважно и страстно, всю долгую жизнь, пока не иссяк запас сил, что отмерен был Бунину для земного дыханья.

И даже само чувство ужаса смерти, бремя которого Бунин пронес через всю свою жизнь, – само это чувство нам говорит о недолжности смерти, о ее противоестественности для того сокровенного, чем всегда жил и живет человек; то есть само ощущение ужаса смерти подтверждает наличие в нас бесконечной, бессмертной души.

Пожалуй, как раз ощущением бесконечности собственного существования и привлекала Бунина мудрость царевича Гаутамы, слова которого он вспоминает в своем эссе “Ночь”: “Мое рождение никак не есть мое начало. Мое начало и в той (совершенно непостижимой для меня) тьме, в которой я был зачат до рождения, и в моем отце, матери, в дедах, прадедах, ибо ведь они тоже я, только в несколько иной форме, из которой весьма многое повторилось во мне почти тождественно. “Я помню, что когда-то, мириады лет тому назад, я был козленком”. И я сам испытал подобное (как раз в стране того, кто сказал это, в индийских тропиках): испытал ужас ощущения, что я уже был когда-то тут, в этом райском тепле”.

Суть же буддизма – учения об избавлении от страданий путем устранения желаний, путем этакой смерти при жизни – эта суть была от Бунина далека. Он сражался со смертью иначе: не убавляя в себе напряжения  жизни, а, напротив, возводя остроту ощущений, желаний и чувств до какого-то взрывоопасного градуса! Это именно что состояние непрерывной “атаки на смерть”, это порыв дерзновенной отваги художника, убежденного в том, что со смертью и можно, и должно сражаться – следуя слову Того, Кто “попрал” ее собственной смертью.

Преодоление смерти – высшая из задач, стоящих перед художником, да и перед любым человеком. Все мы, пока еще живы, пытаемся, в меру сил, смерти сопротивляться; все мы бойцы на едином, развернутом к тьме человеческом фронте. Но таких несравненно отважных бойцов, каким был Иван Бунин, немного сражалось в рядах человечества. Кто еще достиг такой силы и мастерства в одолении смерти – оружием слова?

IV

Ощущая своим постоянным врагом смерть и время, Бунин тянулся к тем формам жизни, которые устоялись, сложились настолько, что, кажется, и само время уже позабыло о них. Отсюда его любовь к прошлому, к временам незапамятно-древним, доисторическим – то есть как бы довременным.

И в современности больше всего он ценил домовитость, уклад, ритуал – ибо чувствовал, что поэзия тяготеет к сложившимся формам, кристаллизуется (как и всякий химически чистый кристалл) лишь в недвижно-спокойной среде бытия.

Так, Бунин нежно любил неизменно-размеренный, строгий мещанский уклад (над которым кто только тогда не измывался!): вспомним дом елецкого мещанина Ростовцева в “Жизни Арсеньева” или то, как герой очарован был сладостно-сонною жизнью мещанки Никитиной. Бунин любовно описывал и мелкопоместный, всегда одинаковый быт, с его ритуалом охот, одиноких прогулок, неспешных бесед с мужиками и бабами – с той недвижно-дремотною сладостью существования, какая возможна, наверное, только в раю, только в жизни, отринувшей время.

Любовью к недвижности, к жизни вне времени объясняется и тяга Бунина к местам человеческих погребений. Он, так всю жизнь ужасавшийся смерти и так состязавшийся с ней, вдохновенно описывал именно склепы, погосты, гробницы и кладбища – те места, где борьба жизни со смертью как будто уже завершилась и все наконец успокоилось в сонно-недвижном покое: “...меня влекли все некрополи, кладбища мира! Это надо заметить и распутать!” (из воспоминаний Г. Кузнецовой).

Да, кладбищенский мир был для Бунина миром почти что эдемским – миром, где кончилось время и где пребывает лишь память, лишь Слово (как жадно читал он таблички и разбирал полустертые надписи!), миром недвижного, длящегося настоящего.

И, напротив, все новое, неустоявшееся, хаотично-бурлящее Бунина не просто раздражало – оно его оскорбляло до глубины души! Бунин чувствовал: все перемены, все моды и новости, эти все бесовские кривляния времени есть, по сути, лишь маски все той же враждебной художнику силы – они есть личины наглеющей смерти.

Та ярость, та праведно-чистая злоба, с какой он относился ко всяческим модернистским, “новаторским” поползновениям в искусстве, питалась из тех же источников: из бунинской ненависти к беспорядку, к растущему и обнаглевшему хаосу – то есть, в конце концов, к смерти. Во всех манифестах, ужимках, кривляниях модернистов Бунин видел одно: разнузданный дьявольский шабаш, пляски бесов на Лысой горе...

Конечно, и русскую революцию, ее мутный, ломающий все хаотичный поток – ее тектонический магменный выброс, сместивший земную кору всех культурных и жизненных форм, – Бунин возненавидел с предельною яростью, с тем же праведным гневом, с каким он ненавидел и смерть. Божий лик, отражавшийся некогда в дремлющих водах оформленной жизни – а дороже божественных этих рефлексов для Бунина не было ничего: он только ими, по сути, и жил! – Божий лик уж не мог отражаться во взбунтовавшемся, мутном, кровавом потоке, внезапно залившем Россию; и Бунин не сомневался и доли секунды: революция для него и была сама смерть.

Но что характерно: когда уклад новой жизни в Советской России стал оформляться и как бы затвердевать – когда магма бушующей революции постепенно покрылась застывшей имперскою коркой, – слабела и ненависть Бунина к новой России. Известно, как сострадал и сочувствовал Бунин русской священной войне, с каким ликованием встретил он нашу победу; наконец, и в его восхищении “Василием Теркиным”, этим бессмертным творением сына новой России, есть, по сути, признание старым художником права воскресшей России на жизнь – и есть осознание себя самого неотъемлемой частью единого русского сердца...

V

Но вернемся к вопросу, который был задан вначале. Чем оделяет любого из нас Иван Бунин – как относятся к нашей сегодняшней жизни его проза, стихи, его дневники или воспоминания?

Думаю, я не один испытал то волшебное чувство, которое вновь и вновь пробуждают бунинские страницы. Читая о том, что увидел, услышал, почувствовал автор или его герои, находишься в твердой уверенности: это все видено, слышано мною самим. Поразительно: то, что написано в его книгах, становится как бы опытом моей собственной жизни!

Да, то, что было с Алешей Арсеньевым – было со мной, в моем детстве и юности; именно то – совершенно то самое! – что он слышал, и видел, и думал – слышал, и видел, и думал я сам. И даже не знаю, что ближе к реальности: скажем, мои молодые прогулки по Курску, Смоленску, Калуге – или блуждания молодого Арсеньева (то есть как бы меня самого!) по Ельцу и Орлу? Нет, знаю: реальнее все же мир бунинский. Ибо мой-то остался вдали, и моих сил не хватит, чтобы его воскресить, а мир Бунина оживает в нас снова и снова, вбирая в себя еще то, чем полны наши души, души его благодарных потомков-читателей. И поэтому жизнь самого Бунина, перелитая в жизни его персонажей, а потом еще в жизни читателей, длится и длится во времени, не только не оскудевая, но, как река, собирающая притоки, становится, может быть, все полнее...

И опять происходит то чудо, которому не устаешь изумляться. Окружающая нас реальность – та текущая жизнь, в потоке которой мы все, кое-как выгребая, плывем, – кажется много беднее, бледнее и примитивней того, что сумел написать о ней Бунин. И ведь дело не в том, что он приукрасил реальность – нет, Бунин пишет настолько правдиво и точно, насколько едва ли еще кто умел написать. Вместе с текстами Бунина в душу вселяется важное знание: жизнь прекрасней того, чем она представляется нам в заурядно-обыденных мыслях и чувствах; жизнь есть Благо и Истина, есть Красота – и вот именно Бунин, сумевший проникнуть к живому, горячему сердцу вещей, убеждает нас всех в непреложности этого факта.

Созданный Буниным мир так неразрывно сплетается с личным читательским существованием, что теперь очень многое воспринимаешь как будто “сквозь Бунина”. Слышишь, к примеру, кукушку в калужском весеннем лесу – и вспоминаешь, как он написал: “полый голос кукушки”; видишь крону старой березы под ветром, в лучах августовского дня – и вспоминаешь “сыпучий березовый блеск”; попадаешь во время прогулки под мимолетно-слепой, почти что из чистого неба пролившийся, дождь – и опять в душе звучит бунинское: “стеклянный, редкий и ядреный...”.

Я пишу эти строки в Крыму, в Симеизе – в поселке, где Бунин бывал и работал. И, конечно, его присутствие здесь почти что физически ощутимо. Тем более что последнюю треть своей жизни провел он в Провансе, на юге Франции, и полюбил тот полуденный край, сжился с ним – а здешний блеск, зной, горы и стрекот цикад, несомненно, похожи на провансальские.

Так вот и здесь, в Симеизе, все видишь и воспринимаешь как будто “сквозь Бунина”, живешь в его непрерывном присутствии. Даже кажется – дикая, но какая отрадная мысль! – что он и сейчас продолжает писать, он как бы незримо описывает все то, что вместо него теперь вижу я – то есть Бунин творит уже как бы за рамками собственных текстов и собственной жизни.

Вот он смотрит со мною на горы, вдыхает слабеющий утренний бриз, и его сердце тоже сжимается: ибо как можно выразить эту серую голубизну утомленного крымского неба – лежащего над отчетливой линией серо-зеленого скального края Яйлы?

С каким наслаждением, думаешь, Бунин бродил бы по знойному Симеизу – вернее сказать, с каким наслаждением он и сейчас совершает со мною полуденные прогулки! Странное чувство: я брожу теперь здесь как бы вместо него, за него – как он бродил некогда вместо меня, за меня по старинной России, Стамбулу, Иерусалиму... Вот мы спускаемся по извилистой улочке имени астронома Ганского, тень от домов и оград четко делит ее на две части, и в ее крутизне, в живописных изгибах, в шершавых оградах из серо-желтого камня-ракушечника, в разлапистых листьях смоковниц и грецких орехов, скрывающих плоские крыши домов, – во всем этом столько безмерного южного счастья, покоя, что хочется, чтоб эта улица бесконечно спускалась по склону горы, утопая в дремотной полуденной неге...

Внизу видно море: оно нынче не синего – пепельно-серого цвета, и его нелегко отличить от такого же пепельно-серого неба. И море, и небо слились как бы в обмороке, в забытьи вечно длящегося настоящего; и если б не темно-зеленое веретено кипариса, взбодрившее твой отрешившийся взор, и не резкий крик сойки, слетевшей с него, в этот обморок моря и неба легко могла бы соскользнуть и твоя позабывшая время душа...