Текст книги "Журнал Наш Современник №5 (2001)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

А злюсь (не скрываю этого!) я потому, что, пока мы, русские, копошимся в развалинах державы и почем зря костерим тех, кто ближе, таких же несчастных и нищих, истинные виновники гибели СССР – генсек, члены Политбюро, их бесчисленные референты, помощники, свита – вся эта жадная, лживая орава радуется жизни где-нибудь на средиземноморском берегу, чинно заседает в правлениях фондов и банков, блещет красноречием на международных форумах, подсчитывает дивиденды от продажи страны и строя. Поднимите голову, русские! Поглядите в литерные ложи театра, где нашу жизнь безжалостно выставляют на всеобщее обозрение как пьесу абсурда. Разве не там виновники наших несчастий?..

Разобщенность русскую я сполна узнал на собственном опыте во время мероприятия, столь же забавного, сколь мучительного. Называлось оно – судебное разбирательство по делу о распространении заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство. Истцом выступал Герман Брановер из Израиля – глава местных хасидов (я думаю, читатели могут представить себе, что это за фигура). Ответчиком пришлось быть мне – как автору статьи "Я борюсь с пустотой" и как представителю журнала "Наш современник", опубликовавшего ее в №11 за 1990 год.

А началось все тоже с письма. "Письмо позвало в дорогу", – как любят говорить журналисты. Впрочем, она могла оказаться более дальней и менее приятной, нежели та, которую представляют обычно коллеги. Письмо извещало, что профессор Брановер не признает аутентичным текст, процитированный мною со ссылкой на его книгу "Возвращение".

Отправитель утверждал: "Причина и цель этих клеветнических измышлений для меня очевидны. Причина – зоологический антисемитизм. Цель – разжигание ненависти к евреям, формирование погромного настроения у читателей журнала".

Надо сказать, цитата была не слабой: "...Славные сыны Израиля Троцкий, Свердлов, Роза Люксембург, Мартов, Володарский, Литвинов вошли в историю Израиля. Может быть, кто-нибудь из моих братьев спросит, что они сделали для Израиля? Я отвечу прямо: они непосредственно или посредственно старались уничтожить наших наибольших врагов – православных гоев. Вот в чем заключалась их работа. Этим они заслужили вечную славу!"

Но вышла путаница. Я взял цитату из статьи графа Соллогуба, главного редактора газеты "Русская жизнь" (15.07.1983). Брановер утверждал, что в его книге ничего подобного нет. Бросился звонить в Америку – оказалось, граф умер несколько лет назад. Его репутация как журналиста и издателя была безупречной, все в один голос уверяли, что он не мог выдумать провокационную декларацию. Но вот из какого издания книги – на русском, иврите, английском – он ее взял, никто не знал. Я решил довериться слову русского аристократа и не печатать публичных опровержений.

Вскоре пришла судебная повестка. Процесс длился восемь месяцев, эксперты на трех континентах искали и переводили материалы. Тогда такие события были еще в новинку и привлекали внимание. Демпресса – от разудалого "Комсомольца" до официоза – "Российской газеты" писала о нем. Тональность легко уяснить из заголовка "Вечерней Москвы" – "Красно-коричневые наступают, а стражи закона молчат" (1.06.1992). Специально приехавший из Израиля корреспондент журнала "Алеф" запечатлел портрет красно-коричневого злодея: "Я обнаружил его в одной из комнат (редакции "Нашего современника". – А. К.) – восседавшего под портретом царя Николая II. Казинцев оказался рослым, с поповской бородой мужчиной" (№ 423). Нужно ли говорить, что портрет Николая II и "поповская" борода – реалии того же ряда, что "отец-помещик", прожигавший жизнь в Париже...

Процесс стал катализатором активности, пробой сил людей, получивших впоследствии широкую известность. Адвокатом Брановера был Г. Резник, тогда еще сравнительно молодой кудрявый провинциал, уже замеченный, перетащенный в Москву, остро нуждавшийся в шумном деле, чтобы завоевать популярность. В качестве моего защитника дебютировал блестящий знаток международного права профессор М. Кузнецов, также приобретший впоследствии большую известность. Шумное участие в разбирательстве приняли активисты "Антифашистского центра" – это стало одной из первых публичных акций небезызвестной организации.

Из всех участников, пожалуй, только я не получил ничего, кроме неприятностей. Мне приходилось разрываться между работой, поисками злополучной книги в библиотеках (где она хранилась в спецхранах, но таинственно исчезала, как только я делал заказ) и заседаниями суда. Русские американцы так ничего в своих архивах и не нашли. Зато прислали наблюдателя – брата известного хирурга-миллионера. Он пришел на заседание суда с портативной видеокамерой (редкость по тем временам), однако снимать не стал: не удовлетворил мой унылый вид. "Вы противостоите международному сионизму и должны выглядеть как герой", – с акцентом выговаривал он русские слова. Я вежливо улыбался, думая про себя: "Если бы ты гарантировал, что русские американцы соберут 100 тысяч рублей (именно такой иск вчинил мне Брановер – в 1991 году это была баснословная сумма!), я мог бы отнестись к происходящему, как к съемке рекламного ролика. Но я ведь знаю, что, если Брановер выиграет, мне всю жизнь придется расплачиваться с хасидами и н и к т о не даст мне ни копейки!"

Для сравнения: несколько лет спустя похожий иск евреи предъявили знаменитому Роже Гароди. На этот раз речь шла об освещении арабо-изральского противостояния. Узнав о процессе, жена одного арабского шейха тут же перевела на счет писателя сумму, которую требовали с него истцы...

Мало проку было и от земляков. Все твердили, что на меня смотрит Россия, а потому я должен сделать то-то и то-то. Найти цитату, проводить пресс-конференции, собирать публику на заседании суда. И хоть бы один сказал: понимаю, нелегко выдержать почти годичную нервотрепку, я вам помогу... Из патриотических изданий только "Русский вестник" освещал процесс, за что я до сих пор благодарен главному редактору А. Сенину и корреспонденту газеты А. Казину, приходившему чуть ли не на каждое заседание. Еще из наших на суде регулярно бывали Г. Литвинова, В. Брюсова, М. Антонов, В. Осипов. Иногда собиралась массовка с плакатами, однако частенько я оказывался один в густой толпе чернявых активистов "Антифашистского центра".

В конце концов все завершилось так же внезапно, как и началось. Оказывается, процесс приурочивали к слушаниям об "угрозе фашизма", которые должны были проходить в Верховном Совете. Готовился соответствующий закон, призванный навсегда искоренить противников еврейства в России. Но произошел сбой – ВС стал все больше склоняться в сторону оппозиции и уже без прежней покорности реагировал на распоряжения из Кремля. Слушания отменили, закон не был принят. Процесс утратил актуальность. Суд констатировал, что злополучную цитату в изданиях книги Брановера обнаружить не удалось, однако отказал истцу в материальной компенсации.

О своих мытарствах я написал статью "Как меня судили" (№ 10, 1992). Упомянул и о том, что русские нередко оказываются в меньшинстве не где-нибудь, а в Москве – сердце России. И вот тогда меня завалили письмами! Сочувствовали, сетовали на нашу неорганизованность, поддерживали. Как же они мне помогли! И не только морально.

В то время должность другого заместителя главного редактора журнала занимал В. Огрызко. Сейчас он прославился как записной склочник, пытающийся с помощью "Лит. России", где он верховодит, развалить Союз писателей. Причем становится очевидным, что дело не в плохом характере, а в далеко идущих намерениях. Работая у нас, Огрызко всеми силами пытался выжить меня из журнала. Накануне 93-го года, когда решался вопрос, продолжит ли "Наш современник" публикацию "Дневника", он посчитал, что момент настал. На редакционной летучке Огрызко произнес длинную речь, доказывая, что "Дневник" перестал вызывать интерес у читателей. Не говоря ни слова, я вышел и через минуту вернулся с толстенной папкой, откуда выпирали разномастные листы бумаги. "Читательские письма, – сказал я в наступившей тишине. – Вторая папка лежит в моем кабинете..."

"Прочел в 10-м номере "Нашего современника" за этот год Вашу статью "Как меня судили" – статью страшную и в то же время справедливую. Действительно, иногда просто руки опускаются от нашей разобщенности, повального неверия ни во что, какой-то исторической слепоты, если не сказать больше. Народ не только не разбирается в происходящем, но даже и не пытается этого делать. Одна часть населения окончательно махнула на все рукой и думает лишь о том, как бы пережить грядущую зиму; другая отчаянно ворует, пока еще есть – что; третья, перебиваясь с воды на хлеб, с затаенной грустью вспоминает о "золотых" годах застоя, а наиболее активная ее прослойка фланирует на шизоидно-эйфорийных митингах Анпилова; и лишь незначительная группа людей, государственников-патриотов, до конца осознающих всю трагичность второго, после 1917 года, и, надо полагать, окончательного этапа уничтожения Русской Империи, пытается еще как-то бороться, сделав своим девизом слова: "К свободной и процветающей России через борьбу с сионизмом, космополитизмом, русофобией, через православие, монархию, соборность и народность"... Студент РГГУ М. Брякин, 25 лет".

К письму приложена вырезка со стихами М. Брякина из газеты "Накануне", издававшейся в городе Златоусте. Пишу "издававшейся", потому что рядом со стихами напечатано обращение все того же неугомонного студента в Верховный Совет по поводу возбуждения уголовного дела против главного редактора патриотической газеты. О позиции издания и моего корреспондента можно судить по стихам:

Что происходит?

Как же мы смогли

довериться опять

сынам кагала?

Не русичам -

защитникам земли,

а слугам

мирового капитала?

Вся власть в руках

картавящих хапуг,

идет законов совести

попранье...

Но бред происходящего

вокруг -

лишь результат

всеобщего молчанья.

..................................

Державой правит

обрусевший сброд

из греков,

из чеченцев, иудеев...

Пока еще

безмолвствует народ

на выходки

израильских халдеев.

В стране разгул

насилья и бедлам.

Не скоро ей

отмыться от позора...

Они ж вернулись

к старым временам -

друзья и покровители

Террора!

Уже над Русью

занесен топор,

а нам твердят

про новые порядки...

Мы долго будем

им давать отпор,

теряя лучших

в той неравной схватке.

И, может быть,

пройдут еще года,

но мы дождемся

русского Мессию,

который вырвет

раз и навсегда

из рабства

иудейского

Россию!

Не знаю, где теперь автор этих стихов. Да и жив ли он – молодой, порывистый. Именно такие первыми погибали в октябре следующего, 93-го года, когда "второй... и окончательный этап уничтожения Русской Империи" подошел к кульминации.

Напряжение чувствовалось уже за год до того. В той же статье "Как меня судили" упоминаются реалии июня 92-го: разгром палаточного городка у Останкина, символически названного его защитниками "СССР", и жестокий разгон демонстрантов, протестовавших против этого. "Друзья и покровители террора" уже тогда круто повернули к "прежним временам" расправ с неподконтрольной народной мыслью.

Но и русская мысль начала освобождаться от морока "перестроечной" пропаганды, от действия тех "масконов", о которых я писал еще в 1989-м и о которых читательница "Нашего современника" Е. Илларионова вспоминала в 92-м: "Последнее время я часто перечитываю Вашу статью о "масконах" – "веществах, переключающих сознание человека в мир иллюзий, призрачных целей, лишающих его ориентации. Белое представляется черным, черное – белым. И все эти метаморфозы вызывают не ужас, а сладкий восторг. Емкая метафора современного мира". Да, точнее не скажешь..."

Накануне рокового 93-го действие "масконов" стало ослабевать. На московские площади, еще недавно оккупированные толпами зомби, оглушительными воплями приветствовавшими каждый шаг разрушителей государства: победу Ельцина, избрание Попова и Собчака, акции националистов в Закавказье и Прибалтике, распад Союза и даже (верх безумия!) гайдаровское повышение цен, – пришли другие люди. Оскорбленные новым строем и всем, что он принес народу: нищетой, остановкой производств, разрушением науки, деградацией культуры и людей культуры, торжеством "бычьих затылков" – уголовников, поперших во власть, и востроносеньких банкирчиков. Эти люди враз потеряли все – державу, социальный статус, надежду на будущее и готовы были драться, чтобы вернуть принадлежащее по праву. Манежная и Васильевский спуск стали для них открытыми университетами, где они постигали основы солидарности, азы политической борьбы.

Напор этой человеческой громады менял соотношение сил и во властных элитах, поляризовал власть. Исполнительная, чувствуя, что теряет опору в собственной стране, уходила за кремлевские стены, концентрировалась вокруг Ельцина и министров-силовиков. Представительная все явственнее склонялась на сторону пробудившегося народа. Еще недавно патриотов в Верховном Совете можно было пересчитать по пальцам, а к концу 92-го здесь действовала мощная группировка "Российское единство", с которой считался (а по многим вопросам и солидаризовался) глава парламента Р. Хасбулатов, прежде во всем подчинявшийся президенту.

В декабре Ельцин попытался, в свойственной ему манере, одним ударом изменить положение. Был провозглашен так называемый ОПУС – ублюдочная аббревиатура, вполне достойная сути этой акции. Полное наименование – Особый порядок управления страной. Фактически была совершена попытка государственного переворота с перераспределением власти и упразднением Съезда народных депутатов.

Народ вышел на улицы, чтобы остановить Ельцина. Об этом статья "Васильевский спуск" (№ 1, 1993): "Я видел, как подтягивались колонны. Красные флаги, за ними – черный монолит, пришедший в движенье: темные дешевые пальто, темные зимние шапки, суровые лица отработавших смену людей. Шли молча. Мужичок лет пятидесяти догонял бегом – видно, отстал по дороге. А дальше – группки тех, кто ехал из дома. "Как услышала по радио, сразу сюда", – дородная баба, полуоборотясь, объясняла идущей рядом знакомой. А этот, длинная жердь, шагает один и, оглядываясь по сторонам, нарочито громко, с вызовом повторяет: "Ограбил народ Ельцин. Кто с Ельциным, тот грабит народ". Никто не возражает. Идут, идут, идут".

Телевидение позволяло следить за перипетиями происходящего на съезде. Даже на экране было видно, что выступавший с докладом президент нетрезв. И зол – на депутатов, на неслушающийся язык, на обтекаемые фразы составленного лукавыми спичрайтерами доклада. Речь утомляла его, ироничные, гневные реплики из зала уязвляли и раздражали. Он хотел одного: покончить со всей этой процедурой – и конечно, в первую очередь – с ненавистным съездом.

"С таким съездом работать дальше невозможно", – обрубил Ельцин. Сошел с трибуны и хозяйским жестом махнул: уходим! Министры и часть депутатов потянулись из зала. Далее – по тексту статьи: "Заместители спикера рвали бразды правления из ослабевших рук Хасбулатова. Микрофон разносил по залу не предназначавшуюся для посторонних перепалку в президиуме: – Перерыв! – Перерыв может объявить только председатель, я не давал вам такого права...

Заместители требовали перерыва. Скорее всего, тут бы и пригодился ОМОН, если только он не причудился впечатлительным депутатам. Отправив Хасбулатова в одиночестве обдумывать свою судьбу (улыбка затаенного торжества тронула тонкие губы Филатова, когда председатель объявил об отставке), его преемники шептались у микрофона. Яров: "Что мы будем делать?" Филатов: "Я думаю, перерыв надо объявлять".

Однако случилось чудо: нерешительный, сонный съезд вдруг мобилизовал остатки гражданского мужества... Зал зашумел. Заместители растерялись. Проголосовали: работать без перерыва. Яров вздумал было противиться, потом догадался: кворум! Кворума – после ухода послушных президенту – надеялись не собрать.

Вновь чудо: кворум сохранился. За президентом ушла всего сотня с небольшим депутатов. Впервые мелькнула безумная надежда: п у т ч п р о в а -л и л с я. На подмостках Кремлевского дворца разыгрывалась драма в античном вкусе: сила власти, натолкнувшись на нравственную стойкость людей, терпела поражение. Страна, измордованная чистками, выученная лагерями, прильнула к телевизорам, боясь пропустить невиданное зрелище.

Жадное внимание было вознаграждено. На наших глазах депутаты – может быть, впервые в истории съездов – занялись созиданием. Шаг за шагом они восстанавливали то, что намеревался разрушить президент. Не только регламент – авторитет парламента, понятия человеческой чести, долга, достоинства... Разогнать съезд не удалось".

Через несколько дней Ельцин отменил ОПУС. Это стало высшим достижением п р я м о й д е м о к р а т и и – ярчайшего проявления народной воли и силы, – которая через головы политиков, минуя корыстных посредников, определяет курс государств. Такие события, сравнимые разве что со стихийными проявлениями могучих природных сил, вроде извержения легендарных вулканов, случаются раз или два в столетие. "Счастлив, кто посетил мир сей в его минуты роковые". Нам выпало это горькое счастье.

Горькое потому, что уже тогда стало ясно: р е ш а ю щ е е с т о л к н о в е– н и е н е и з б е ж н о. Либо народ, осознав свою силу и цели, заставит власть проводить политику, отвечающую его интересам, либо власть, сконцентрировав силовой потенциал, заставит народ покориться.

Васильевский спуск стал для меня зримой метафорой близящейся гражданской войны: "10 декабря 1992 года спуск наглухо перекрыли переносными металлическими заграждениями. За ними – цепочки милиционеров. Ничейная полоса посредине. Влекущая, как магнит, пустота будущего поля боя. Людские толпы за барьерами. Красные флаги с одной стороны, правительственный триколор – с другой. "Ель-цин, Ель-цин", – надрываются динамики от собора; "До-лой! До-лой!" – хриплыми застуженными голосами отзывается Васильевский спуск.

Тот, кто любопытствует заглянуть в будущее, должен был побывать здесь. Васильевский спуск – зримая метафора гражданской войны. Пока только метафора".

В 1993 напряжение возрастало с каждым месяцем. Статьи "Дневника" фиксировали его градус. Майский номер – "Строители земли"; рассказывая о смуте начала XVII века, о подлости польских оккупантов, спровоцировавших москвичей на восстание, а затем утопивших его в крови, я предупреждал: "Внимание – он (исторический конспект. – А. К.) может оказаться пророчеством о нашем ближайшем будущем". Сентябрьский номер – "Самоубийство под контролем. Перечень вариантов"; приводя слова Е. Боннэр: "Пора понять, что реформа – это тоже война (причем, не блицкриг), и, как всякая война, она требует жертв..." ("Иллюстрированная Россия", № 1, 1993), я комментировал: "К нашим предостережениям не прислушались. Но кто посмеет игнорировать слова Елены Боннэр?! Тем более, что произнесены они с нажимом, в нетерпении: "Пора понять..." Как будто некий график требует жертв уже с е г о д н я.

...От нас ждут действия. Провоцируют на стихийный протест... Мировая закулиса крайне заинтересована в том, чтобы направить порыв в нужное ей русло... Ясно одно: самое глупое из того, что мы можем сделать, – это стать добровольными, "благонамеренными" помощниками наших убийц. Опасность собственных ложных шагов – вот чему посвящена эта статья".

В октябре слова предостережения потонули в грохоте танковых орудий.

И вновь читательские отклики на прочитанное и пережитое. "На днях еще раз перечитал Вашу статью "Строители земли" и удивился совпадению пророческого "исторического конспекта" времен великой Смуты с событиями 3-4 октября 93 г. Мне было физически больно смотреть по каналу СNN расстрел танками на прямой наводке здания Верховного Совета. Но еще больнее было через три месяца прочитать в "Витебском рабочем" коротенькую заметку о количестве погибших в "Черном доме" и о том, что стрельба велась боевыми кумулятивными снарядами (я служил срочную службу механиком-водителем танка и знаю, что это такое). Но больше всего меня убила реакция моих товарищей по работе. Из 11 человек, смотревших расстрел по телевизору, 9 приветствовали все, что происходило, причем большинство просто потому, что раз показывают по телевизору, то мы за ДИКТОРА. И только один что-то более-менее осмысленно изрек про "пора давно было покончить с этой говорильней"... Причем у меня сложилось такое впечатление, что чем выше был оклад или должность у смотревшего телепередачу, тем злее он поощрял массовое убийство. А может, люди боятся, что их подслушивают? Дома говорят по-другому?.. Бог мой! Как болен наш народ... А. Шалитов. Витебск".

Но приходили и другие письма. Одно из них я получил ровно за два месяца до октябрьского расстрела – отклик на статью "Разбуди спящих". "...Часто перечитываю то, что перекликается с сегодняшним днем. Очень интересные выводы получаются. Там, где-то наверху разгораются страсти, бури, а у нас тишина. Это напоминает мне озеро в сильный ветер – волны, пена, а метра на 2 поглубже тишь и благодать. А что было бы, если бы ветер то же натворил и на дне озера – погибла бы рыба, икра и питательная среда.

Люди же у себя сделали то, что не допускает природа... Вот я прочитал статью А. Казинцева и подумал: а зачем будить спящих? Вы там беситесь, как хотите, но не лезьте к нам вниз. Кстати, мы и не спим. Наоборот, не хватает дневного времени, чтобы успеть сделать все дела, а потому и прихватывать приходится ночного времени. Вода рядом, а некогда искупаться. А солнце палит нещадно, нет дождей. На душе становится тревожно, как посмотришь, что пропали яровые, погибает картошка, высох весь травостой.

Труженик знает, что надеяться надо только на самого себя. Вот почему и таскаешь воду на грядки до надрыва. О гуманитарной помощи мы только слышим по радио, видим по телевизору, да в печати узнаем. Да и стыдно даже думать об этой милостыне.

Я – и миллионы таких, как я – единственно чего просим от всех вас наверху: не мешайте работать! Мы и вас прокормим, только не задевайте нас внизу. А то худо будет всем – и кто разжигает страсти, и кто трудится... Орлов М. Ф., Псковская обл., Новосокольники".

Колоритная, по-своему обаятельная и убедительная речь. Так сказать, глас народа. В 93-м он был усилен всеми динамиками демпропаганды. Человек от земли, которого годами привычно третировали чванливые столичные корреспонденты, вдруг оказался в цене. Ему совали микрофон в чаянии услышать именно то, что написал мне читатель: не будите, не мешайте, не лезьте! Юркие работники СМИ знали: если МУЖИК не вмешается, у Ельцина достанет сил задавить московскую оппозицию.

Когда не хватало "аборигенов", использовали переодетых столичных актеров. Помню такого в сюжете "Пресс-клуба". Я сразу усомнился: крестьянин, рассуждает о хозяйстве, депутатов кроет (затем и снимали!), а само хозяйство не показывают. Зато Г. Каспаров, приглашенный на передачу, за сюжет ухватился: вот он, новый дед Щукарь, вот оно, мнение народа! Когда в титрах выплыло: в роли мужика – артист такой-то, гроссмейстер и политик по совместительству не знал куда деваться от стыда...

Впрочем, в переодеваниях не было особой нужды. Действительно, миллионы, то самое молчаливое большинство, смотрели на происходящее в Москве, как на пьесу в театре. Они не были сторонниками Ельцина (как пыталось изобразить ТВ), они просто н и к о г о не поддерживали. В статье "Строители земли" я пытался образумить: "Пора понять: речь о нашей судьбе. Одни борются против нас, другие за нас. И если вся страна будет сидеть в креслах и пресыщенно цедить: надоело, – нетрудно представить, к т о победит. И ч т о тогда будет с Россией. Очнитесь, вспомните: вы не только телезрители – русские люди. Сколько бы ни переключали программу, вам никуда не деться от наших реалий, не убежать с этой земли. Телевизор – не авиалайнер, не перенесет вас в спокойное место. Ваше благополучие, будущее зависит от той борьбы, что идет сейчас вокруг России".

В ответ: не буди! Спросить бы этого хлопотливого мужичка – как живется ему сейчас на благодатной глуби? Ему казалось, что от происходящего в Москве он не зависит: "Надеяться надо только на самого себя". Но одно дело – надеяться на себя, а брать удобрения из совхоза. Да и тракториста при случае попросить вспахать участок. Да и комбикорма за полцены – из того же источника. В 1993-м совхоз, скорее всего, еще существовал. Другое дело – теперь, когда нет ничего: ни тракторов, ни комбикормов, ни удобрений. Ни пресловутой социалки, которая худо-бедно в советском селе существовала: медпункт (а то и больница), магазин, Дом культуры с библиотекой (не оттуда ли прочитанный номер "Нашего современника"?), Дом быта с парикмахерской, мастерской по ремонту телевизоров... Теперь, поди, и программу "Время" пскович не посмотрит. Да и зачем смотреть – в столице после 93-го тишь и благодать...

И еще – в столице враги. Свои бандиты, ограбившие и этого псковского мужика в 92-м, 98-м. И чужеземцы, надсмотрщики от всевозможных международных фондов, бдительно следящие, не очухалась ли, не поднимается ли Россия, и при первых же признаках подъема туже затягивающие петлю – долгов, санкций.

Хотя моего пейзанина чужеземцы не пугают. Он вспоминает: "Началась война. Мне было 10 лет. Нас у матери было трое – один другого меньше. Наши ушли. Мы в деревне остались без лошадей, без хлеба, соли, спичек. Пришли немцы. Было страшно. Передовые немецкие части вызывали чувство униженности. Не знаю, как они, но мы их ненавидели... Немцы не только сказали, но и подтвердили: "Земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает". Через 2 года мы уже жили хорошо. Чего не было у нас, обменивали на свои продукты у немцев. Мы им мясо, яйца, молоко, хлеб – они нам косы, серпы, соль, спички. Я только под оккупацией и ел льняное, конопляное масло и носил прекрасные льняные рубашки".

Скорее всего, так и было. В том селе. И даже зная планы Гитлера относительно будущего порабощенной России, можно не сомневаться, что этот мужичок-землячок выжил бы. Не было бы Москвы, СССР, а он знай щеголял бы в льняной рубашке – на тишайшей своей глубине. Характерно: слова "разбуди спящих!", вызвавшие у него неприязнь, по преданию, были произнесены преподобным Сергием Радонежским, явившимся во сне Козьме Минину, который, выполняя волю небесного заступника России, поднял нижегородцев на борьбу с поляками. Отвержение этих слов выглядит как жест символический, ритуальный. Имя преподобного Сергия связано с первым освобождением Руси. Имя Минина с избавлением от второго нашествия иноплеменных. В сущности, не мне – им сельчанин говорит: не будите! Добавьте панегирик фашистам, и что же получается? А вот что: Р о с с и я н а м н е н у ж н а! Мы – не русские – "пскопские".

И ведь это не балбесы-юнцы, блажившие в те же годы: "Зачем деды против немцев сражались, пили бы сейчас баварское пиво". Русский крестьянин, соль земли...

По научному – это денационализация. На нормальном языке – помрачение рассудка нации. Ведущая к гибели болезнь.

Тогда, в 93-м, казалось, что не поздно все изменить. Но именно и з м е н и т ь – прежняя стратегия, прежние иллюзии, да и многие из прежних лидеров со страшной (воистину так!) наглядностью показали свою несостоятельность.

Из статьи "Переоценка" (№ 12, 1993). "Маляры спешно забеливают обгорелый остов Дома Советов. Но у тех, кто видел горящее здание, – хотя бы на экране телевизора, – эта сцена, наверное, никогда не сотрется из памяти. Не только потому, что страшен был сам по себе расстрел д о м а – привычной детали обжитого московского пейзажа, мирного великана, давшего приют тысячам людей. Не только потому, что на наших глазах происходила показательная казнь Закона, Конституции, Порядка. Мы не забудем увиденное, ибо эта картина отделила от нас прежнюю жизнь. Здесь рубеж, за которым наступление новой эпохи.

И все наши представления об общественных институтах, партиях, лидерах, власти нуждаются в пересмотре. На фоне тех мемориальных кадров они утратили привычный масштаб, четкость. Теперь мы обязаны уточнить их.

Худшее из того, что можно сделать, – попытаться убаюкать себя: все осталось прежним. Так мы поступили после катастрофы ГКЧП. Отнеслись к ней как к досадной неудаче, не уразумев – нам навязывают совершенно новые правила борьбы, неслыханные по цинизму и жестокости. И этот вызов требует от нас стать другими. Не изменить себе, но изменить себя. Стать зорче, мудрее, решительнее, упорнее. Избавиться от иллюзий. Надо спокойно – без экзальтации или уныния – обсудить наше положение, уяснить причины неудачи".

Интересно положить рядом статьи и отзывы на них. Понять, что показалось важным, что выделил читательский красный карандаш (сам видел такие подчеркивания даже в фондах Российской библиотеки). Наиболее содержательный отклик на "Переоценку" прислал инженер В. Мамонтов из Петрограда (именно так написал он название города). "Более жесткого "разбора полетов" – оценки октябрьских событий – я не читал. В этом "Переоценка", на мой взгляд, стоит на первом месте... Да, все правильно: и сочная "литературизация" оппозиционных газет (я упрекал их за отсутствие конкретной программы действий. – А. К.); и ожидание, "что само пойдет"; и то, что "рабочие не вышли"; и предоставление оппозиционной печати кургинянам – экие мы плюралисты – для забаламучивания сознания лапшой со СВОИХ страниц (к врущим ТВ, радио и дерьмопрессе люди уже привыкли – а тут их из засады); и переоценка "афганцев" (сделать это нужно было давным-давно); и две "интеллигенции" России (третью бы не мешало заметить...); и правильная оценка последствий победы (гипотетической) Хасбулатова – Руцкого; и великолепный призыв в конце: жить собственным умом, ничего не принимать на веру, пытаться проанализировать все – доводы, цели, результаты..."

В статье содержался еще один призыв: опереться на два фактора – национальные и социальные интересы. Сосредоточиться на них, раскрыть их значение для каждого: ч т о и м е н н о готова дать оппозиция, и не какому-то обобщенному электорату, а к о н к р е т н о – русскому человеку, русскому народу, составляющему более 80 процентов населения России. Если не сказать ему об этом ясно, доходчиво, показав на примерах – кому, чего и как, то и ожидать народной поддержки бессмысленно: к власти худо ли бедно люди притерпелись, а оппозиция, без четко обозначенных целей, как и все неизвестное, вызывает недоверие.

Расстрел парламента так и не был осознан обществом как рубеж эпох. Период подавленности и растерянности сменился оживлением. Оппозиция вновь почувствовала обманчивый вкус победы. Лидеры политических партий искали формулы быстрого успеха, и я с моими идеями на какой-то период оказался востребованным. Участвовал в подготовке и проведении встречи лидеров оппозиции в Калининграде в 94-м. Баллотировался по спискам патриотов на думских выборах 93-го и 95-го. Статьи тех лет – "На перепутье" (№ 2, 1994), "ГКЧП-3" (№ 4, 1994), "Чечня" (№ 4, 5, 1995), "Десять лет перестройки. Взгляд из провинции" (№ 7, 1995), "Чувство святыни" (№ 11, 1995), "Кладбище лидеров, или прокрустово ложе стабилизации" (№2, 1996) – представляли собой сплав впечатлений от поездок по стране с анализом результатов выборных кампаний и данных социологических опросов. Все было подчинено одной цели: вырвать победу и вернуть ту жизнь, которую мы считали с в о е й и которую у нас отняли в 91-м.