Текст книги "Журнал Наш Современник №5 (2001)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

У этой метаморфозы было единственное, на мой взгляд, объяснение – русский человек в Армении стал редким, едва ли не экзотическим явлением.

В первый час пребывания на армянской земле я убедился, что ослабла еще одна национальная черта армян, которой, может быть, так не хватает русским: никогда не говорить плохо о своем. Разумеется, не обходилось здесь без перекосов, столь свойственных южанам: например, в советское время ваш армянский собеседник, нахваливая архитектуру центра Еревана, мог сказать о явно уступающей ей архитектуре новостроек: "Русские строили", хотя никаких русских строителей в Армении до землетрясения 1988 года почти не было, и речь шла о типовых проектах, присланных из Москвы. Или вот помню, одна интеллигентная армянская девушка с увлечением рассказывала мне о культурных памятниках республики: Эчмиадзине, Гехарде, Гарни, Артике, Дилижане, Матенадаране. Потом она стала вспоминать о своем пребывании в Москве и говорила только об Останкинской башне и ресторане "Седьмое небо", а когда я, заскучав от этих космополитических восторгов, деликатно дал понять, что в Третьем Риме и помимо телебашни хватает достопримечательностей, она спросила, наивно раскрыв свои черные глаза: "Каких?"

Теперь же встретившие меня у входа в зал ожидания мой двоюродный брат Константин (по крови – полуармянин, полуукраинец) и его друг Андраник, работник местного МИДа, рассказывали обо всем, что мы встретили по пути в Ереван, с извинительной интонацией: мол, власти за дорогами не следят, памятники культуры заброшены, жилой фонд запущен, деревья вырублены и т. д. Правда, кроме скромно освещенного отрезка автострады из аэропорта в город, на котором чуть ли не через каждые двести метров стояли новенькие бензоколонки, в том числе и привычная "лукойловская" (вот тебе и энергетический кризис!), я ничего не увидел – так что можно было и не извиняться. Громада самого Еревана была погружена во мрак, не оживляемый даже рекламой. Все это – фонари, реклама – есть теперь только на проспекте Комитаса, которым мы той ночью не проезжали.

Как бы подводя черту под не очень радостным рассказом о современном Ереване и Армении, Костя сказал, что после расстрела руководства страны в зале заседаний парламента, зловеще завершившего собой цепь преступлений, когда государственных руководителей убивали прямо в их кабинетах, у людей исчезла надежда на будущее, которая все эти годы не оставляла их.

То чувство национальной ущербности, которое, по-видимому, испытывали мои спутники, относилось, как я понял, не только к нынешнему неустройству и политическому бандитизму. С откровенной насмешкой говорили они о свистопляске, которую развели местные СМИ вокруг армянского боксера, завоевавшего на Олимпиаде в Сиднее единственную для страны бронзовую медаль. "Какие-то все время прямые включения по радио, звонки по мобильному телефону, интервью, комментарии! Ради чего? Одной-единственной бронзовой медали?" Далеко не так, я помню в детстве, отзывались армяне о футболистах "Арарата", которые тоже на международной арене особого успеха не добились...

Уничижение, конечно, паче гордости, и за всем этим сарказмом стояло скорее не ощущение своей национальной второсортности, а национальная гордыня: дескать, разве мы, армяне, заслуживаем всего одной бронзы? Не с этим ли чувством мы, русские, ругаем своих хоккеистов и футболистов? Но у нас вообще было слишком мало удач в конце XX века. Армянам же как нации, по совести говоря, грех жаловаться: в Карабахе они одержали такую победу, каких уж не знаю сколько сот лет не было в их истории. Ведь они твердили: "Карабах! Карабах! Карабах!" – и десять, и двадцать, и сорок лет назад.

Неужели же армяне не знают, что за победу над более многочисленным и богатым противником надо платить – и платить немало? Мы вот, великий даже по нынешним меркам народ, уже сколько лет с Чечней не можем расхлебаться, a вы хотите, имея всего 30 тысяч квадратных километров своей территории, прихватить еще четыре с половиной тысячи, да еще окруженных со всех сторон врагом, и при этом жить без лишений, как в советское время? Такого не бывает.

С непониманием этой простой исторической закономерности я столкнулся еще год назад в Москве, в беседе с одной армянкой, недавно перебравшейся сюда. Поняла она мою мысль только после долгих объяснений. Ну да что с нее взять – женщина, а у женщин в Армении – особое место... (Хотя можно вспомнить ярую "карабахку" Сильву Капутикян.) Но вскоре удивил меня ее муж, ветеран войны в Карабахе. С прежних времен я усвоил, что к армянину нужно обращаться именно как к армянину, а не по принципу: ты советский, и я советский, – иначе он может обидеться. А тут вышло наоборот: человек, нетвердо говорящий по-русски, попенял мне: "Что ты все – армянин, армянин? Армянином я был в Еpeван, а тэпэр живу в Москве!"

В дальнейшем я понял, что у армян изменилось отношение и к самой карабахской проблеме. Мне рассказывали, что почти все, кто жил в Карабахе до отделения его от Азербайджана и кто боролся за это отделение, уже уехали оттуда, в том числе и верхушка карабахского клана, перекочевавшая вслед за Кочеряном в Ереван, что сам Карабах дает в местную армию не более трехсот призывников, а остальные – контрактники из Армении, что работать там некому и т. д. Из этих разговоров у меня сложилось впечатление, может быть, субъективное и неверное, что армяне охотно вернули бы Карабах назад, если бы им вернули прежнюю жизнь.

В завершение темы – о ночном Ереване, которого я так и не увидел в ночь приезда. Ночная жизнь в городе все-таки есть. Перед отлетом в Москву меня пригласили помыться – это теперь традиционное в Армении приглашение гостю, ибо вода (холодная) подается в дома только на два часа утром. Но день выдался хлопотный, и когда мы собрались в баню, было уже часов одиннадцать вечера. Общественные бани, разумеется, уже не работали, только пресловутые ночные сауны.

Центральный проспект Комитаса ночью напоминал главную улицу небольшого города в России – тут тебе и фонари, не очень, правда, яркие, и реклама, и неизменные АЗС при почти полном отсутствии автомобилей, и вспыхнувший вдруг на пути островок флуоресцентного света – магазин "хай-класса" для богатеньких – и ни души за саженными окнами витрин... От улиц больших городов в Европе и России проспект Комитаса отличался еще отсутствием вертикальной подсветки памятников и наиболее красивых зданий. Обменные пункты валют здесь очень редки – видимо, населению нечего менять. Ночные заведения не пестрят бросающимися в глаза вывесками – не научились еще армяне, стало быть, гордиться злачными местами.

Через бар мы с Костей и Тиграном (другим моим двоюродным братом) прошли коридором в сауну. Все, как положено: парилка, душевая, "кабинет", маленький бассейн с ледяной водой и общая комната отдыха с цветным телевизором. Большую часть "кабинета" занимала застеленная свежим бельем двухспальная кровать, причем угол одеяла был игриво отогнут. "Интимные услуги" были предложены нам вполголоса еще при входе, а когда мы отказались, на лице вопрошавшего появилось понимающее выражение: что ж, мол, помойтесь, еще не вечер. Рядом с ложем для плотских утех имелся встроенный в стену сейф: то ли для денег и ценностей, то ли для оружия, которое, как известно, полагается хранить в сейфах. "А ключ – повесить на шею",– сострил Тигран. Любопытства ради мы заглянули в сейф: там лежал станок для бритья, бывший в употреблении, расческа с клоком волос и зачем-то кусок наждачной бумаги.

Воды здесь – и горячей, и холодной – было сколько угодно. Я все пытался найти ответ на детский вопрос: как так получается, что во всем городе нет воды, а у них – есть? Резервуар у них, что ли, где-то? Мы попарились, помылись, попили пива и отправились восвояси. Костин друг, привезший нас сюда на своей "Ниве", поджидал нас в полупустом баре. Он сообщил, что его буквально задергали местные "ночные бабочки": "Они что сюда, мыться пришли?" Ему, видимо, неловко было говорить, что мы не хотим женского общества (тогда, очевидно, "путаны" спросили бы: "Они что, голубые?"), и он отвечал: "Извините, не сегодня". Тогда барменша (а по совместительству, вероятно, и бандерша), женщина средних лет со следами былой красоты на лице, спросила: "А может, я им сгожусь?"

В этих "приколах", казалось бы, не было ничего специфически армянского – такие же можно услышать, наверное, в "саунах" по всему свету. Но не стоит забывать, что "контингент" был – армянские девушки, и происходило все это на Кавказе, где и до революции, и после нее бытовало массовое представление, что местные женщины содержат себя в строгости, а торгуют своим телом или блудят для собственного удовольствия – пришлые, в большинстве своем, конечно, русские. Это уже в 60-80-х годах было абсолютно нетипично для женщин больших городов Закавказья, но массовые иллюзии, как и массовые стереотипы – из тех, что долго сохраняются, ибо основаны на взаимном убеждении. Нынче же отпала необходимость кого-то убеждать, потому что исчез главный объект убеждения – русские, они же – объект противопоставления, каким всегда являются для маленьких гордых народов представители титульных наций в империи. Сегодня армяне в Армении – такие, какие они есть, а не такие, какими, скажем, описал их Андрей Битов в своей давней прекрасной повести "Уроки Армении".

Почему же она тогда прекрасная? – закономерен вопрос. Потому что если исходить из того, что нация – это лучшее в нации, Битов в своей оценке армян не ошибся.

Ереван днем

Дневной Ереван оказался городом, стремительно возвращающимся в XIX век. По улицам бродят стада овец и куры (не в центре, конечно, но 15 лет назад я их и на окраинах не видел). Рядом с уличными "чепками" продают дрова и пузатые печки-буржуйки. "Чепки" эти есть кустарным образом сработанные будки из листового железа, с открытой передней стенкой вместо витрины – нечто подобное можно было увидеть у нас в году 1991-1992-м. Армянский капитализм лишен аляповатых, декоративных черт капитализма нашего или даже украинского: на его косметическое оформление оборотного капитала явно не хватает. Все просто, грубо и бесхитростно. Ассортимент товаров в "шопах" самый незамысловатый, без блесток, мишуры и прибамбасов. Мобильные телефоны я видел лишь у толстых "новых армян" в самолете, весь полет угощавшихся иностранными напитками "дьюти фри", да у сотрудника МИДа Андраника.

В брежневское время Ереван был городом с даже большим, чем в Москве, количеством "иномарок" – диаспора радела о соотечественниках, а теперь, при капитализме, их не больше, чем в русском районном городе. Общественный транспорт Еревана (если не считать небольшого, сочащегося подземными водами метро) – это разбитые "рафики" "маршруток", откатавшие свой срок еще до перестройки, да столь же изношенные "пазики", работающие на газолине, баллоны с которым пристроены на крыше, на манер снарядов для установки "Град". Такое ощущение, что скоро придет время эриваньских осликов да лошадок, запряженных в арбы...

Нынешний Ереван – это большая столица маленького и бедного государства, которую постигла судьба провинциальных центров Римской империи: как только Рим ослабел, они пали под натиском деревни – быстрее, чем под натиском варваров. И это для Еревана – хорошо, ведь индустриальный урбанизм для него – иллюзия, стремительно ветшающая видимость, а овечьи стада, квохчущие куры, дровишки, печурки, каменного века шиномонтаж – это жизнь... Так было и после падения государства Урарту, когда превратился в деревню город Эребуни, остатки которого сохранились по сей день на плоском холме Арин-Берд. Что объединяет разделенные полутора тысячью лет древний Ереван и еще более древний Эребуни? Что сохранило почти без изменений самое название города? Д е р е в н я.

В стране нет ничего, чтобы развивать индустрию – ни денег, ни природных ископаемых. Сами армяне говорят так: у нас есть лишь минеральная вода и коньяк. Точнее, говорили. Для меня явилось совершенным откровением, что титульное предприятие Армении, коньячный трест "Арарат", создание которого после революции было единственным крупным успехом народного хозяйства Армении, уже больше не принадлежит ей. Его купила всего за 30 миллионов долларов французская фирма "Перно", вовсе не специализирующаяся на изготовлении коньяка. Оттого-то "Арарат" – даже привычный советским людям трехзвездочный за червонец – стоит теперь так дорого и в Армении, и в России. Оттого-то и понятия "Армения" и "коньяк" – уже отнюдь не тождественные. Коньяком вас теперь в Армении будут угощать лишь очень богатые люди, коли вы сведете знакомство с ними. Люди попроще пьют местную водку – кстати, неплохую.

По поводу "Арарата" я услышал весьма характерный разговор между Тиграном и Костей, которые представляют собой разные психологические типы и разные слои армянского общества. Младший брат, Тигран, юрист, бывший следователь, a ныне безработный, напоминает какого-то фолкнеровского персонажа, по любому случаю цитирующего наизусть Святое Писание. Однажды Тигран открыл русское издание Библии, и чтение настолько захватило его, что теперь, я полагаю, он один из ведущих в Армении любителей-богословов. Это немного флегматичный, приветливый, открытый парень с романтическими душевными порывами. Старший, Константин – живое воплощение "армянской мечты" в ее нынешнем виде. В прошлом "выездной" работник МИДа, а потом чиновник администрации Тер-Петросяна, он живет последнее время вообще-то не в Армении, а в Америке, и работает в организации со зловеще звучащим для уха русского патриота названием Мировой банк, руководит которой человек по фамилии Вулфинсон, нигде не появляющийся без иудейской ермолки. Костя – человек воспитанный, на западный лад сдержанный, практической складки ума, полиглот, с мягким юмором, благожелательный, но внутренне, как мне показалось, достаточно жесткий. Однако надо сказать и то, что когда его мать была при смерти, он не посчитался с расходами и прилетел из Америки, застав ее еще живую.

Так вот, когда зашел разговор об "Арарате", мнение Тиграна практически не отличалось от моего – что продали за бесценок рекламную марку страны, известную "цивилизованному миру", увы, больше, чем ее христианские и культурные ценности. Миллионы людей, которые не могут показать на карте, где находится Армения, знают, однако, что Черчилль любил армянский коньяк. А что значит для Армении выход на международный рекламный рынок, я убедился в разговоре с человеком, работающим на умирающем госпредприятии по производству технических алмазов. Уникальная дешевая технология, разработанная еще в советские времена, теперь никому не нужна – и не потому, что не нужны сами алмазы. Так называемые законы рынка, как теперь совершенно ясно, действуют весьма неодинаково в развитых и неразвитых странах и находятся в полной зависимости от средств массовой информации, от рекламного рынка. Производить в Армении технические алмазы, учитывая дешевую местную рабочую силу и высокий уровень советской технологии, казалось бы, для западных инвесторов выгодно, но мало кто из них знает, что такое Армения! Это даже нельзя сравнить с их отношением к России – Россию-то все знают, просто боятся вкладывать сюда деньги или подчиняются запретам международных масонских финансовых организаций типа Костиного МБ, а армянам еще надо преодолеть порог безвестности, что стоит в современном мире куда дороже, чем сумма, выплаченная за "Арарат"! Кстати, "Перно" сразу же переименовала армянский коньяк в "бренди", что в свое время сделали по указке французов и указу Ельцина и наши производители коньяка, но теперь, кажется, от этого отказались.

А вот каково было мнение "американца" Кости: "Был нормальный тендер, который выиграла фирма "Перно". А кто бы еще заплатил больше? Наши козлы с бензоколонками? Да, они дали бы и пятьдесят миллионов и разворовали бы то, что еще не успели разворовать. А "Перно" развивает производство, платит людям зарплату, закупает виноград у крестьян, дает им кредиты на содержание посевных площадей".

Знакомая песня... Вот – типичный пример "западной правды", когда по частям вроде бы все правильно, а в целом – нет. Почему в годы нэпа, после отмены "сухого закона", разграбленные 16 коньячных заводов, 4 спиртоочистительных и около 600 мелких по изготовлению спирта-сырца не были отданы в концессию иностранным фирмам? Нам преподносится, как абсолютное достоинство, что западный хозяин создает в стране "рабочие места". Но ведь это, если разобраться, благо для нищих. А государство не живет подаянием, в нем должны быть рабочие места независимо от того, соизволит их создать "западный дядя" или нет. Сделал он их больше – спасибо, а не сделал, надо трудиться самим. Если, кроме иностранных хозяев, никто не обеспечивает нормальную занятость, то это не экономика вовсе, а придаток чужой экономики. То же самое с "привлечением средств". Ну не могут они составлять бюджет государства, хоть богатого, хоть бедного, в лучшем случае – пополняют его! Я не экономист, но сколько бы ни давили на меня терминологией, есть законы здравого смысла, которые никакая Гарвардская школа не отменит. Костю понять можно: он бы не работал в Мировом банке, если бы думал иначе. Может быть, он и был одним из тех, кто готовил рекомендации армянам от имени МБ по поводу сделки с "Перно".

Как это хорошо нам знакомо, когда господа-реформаторы разрушают и разворовывают страну, а потом говорят: все равно вы не можете работать хорошо на своих убыточных предприятиях и разворовываете их, пусть уж умные западные люди наведут на них порядок. Или по поводу продажи земли: сначала создаются все условия для гибели сельскохозяйственного производства, а потом как бы со стороны заявляется: "Почему вы не хотите пустить земли в продажу? Если сами ничего не можете производить, так хоть дайте другим". При этом вопрос, а почему, собственно, от нашей земли должны получать прибыль другие, даже не обсуждается.

Если разговор двух братьев был слепком экономических дискуссий, ведущихся теперь в Армении (а я думаю, что это так), то очевидно, что побеждают те, сторону которых представлял Костя. Но трагический парадокс в том, что их точка зрения не в силах остановить сползание экономики Армении в доиндустриальный период, а напротив, способствует этому, хотя на словах они, конечно, против. Но судят по делам. Можно сколько угодно хохотать над "отсталым" Лукашенко, называть его психологию "лагерной", "совхозной", но он-то не дает свести на нет свою экономику и промышленность, а это значит, что у страны есть будущее. Какого бы страха ни напускали про лукашенковскую Белоруссию "гиены пера и шакалы ротационных машин", обыватель видит в магазинах белорусские телевизоры, холодильники, мебель, одежду – и по более низким ценам, чем западные и даже наши. Мы знаем, что за спиной у нас – надежный сосед. Нам с белорусами не нужно поднимать друг друга, мы можем подняться вместе.

А как идти на большее сближение с такими странами, как Армения, даже если у граждан их есть сильное желание этого? Степень нашей близости с Арменией можно сравнить с кажущейся близостью Арарата: вроде рукой подать, но рука должна быть очень длинной... Где тот архимедов рычаг, что позволит нам поднять Армению, коли мы сами не выбрались еще из заколдованного круга, в котором вертится Армения? Известно ли нам, почему нынешние руководители страны не поддерживают идею проведения референдума о присоединении Армении к Союзу России и Белоруссии? Нет. Зато в Ереване достойные доверия люди мне рассказали, что спецслужбы США жестко отслеживают работу госбезопасности Армении, и если она вдруг вступает в противоречие с интересами ЦРУ, то из Лэнгли или из госдепартамента поступает настойчивая "рекомендация" прекратить соответствующие мероприятия. "Каково это слышать мне, если я всю жизнь боролся с ними?" – сказал мне один ветеран КГБ Армении.

Бич бедных государств в "постсоветском пространстве" – дорогая жизнь при заработках в пять-десять раз меньших, чем в среднем по России. Я ощутил это еще в аэропорту Звартноц, когда оказалось, что билет на самолет "Армянских авиалиний" Ереван – Москва стоит на пятьсот рублей дороже, чем на самолет "Аэрофлота" Москва – Ереван, хотя в "экономическом классе" Ил-86 "АА" тебя не потчуют бесплатно вином на выбор, как в "Аэрофлоте". Прибавьте к этому, что Армения, наверное, единственное в мире государство, которое берет с авиапассажиров "налог за воздух" ("Air Passenger Exit Duty") в самом что ни на есть прямом смысле – это 25 долларов, без которых территорию страны на самолете покинуть невозможно.

Когда мне понадобилось купить цветы, я поменял на местные драмы 500 рублей (около 9 тысяч драм) – сумма вполне достаточная, чтобы приобрести в Москве весьма солидный букет (во всяком случае, осенью прошлого года). Каково же было мое удивление, когда в цветочном магазине, указанном мне как недорогой, я узнал, что самый дешевый из подходящих букетов стоит 10 тысяч драм? Обменных пунктов, как я уже говорил, в Ереване очень мало, и я стоял в нерешительности, не зная, что предпринять, пока цветочница не объявила, что согласна отдать букет и за 9 тысяч.

Когда я говорил, что русский человек – в Армении редкость, следовало бы добавить: приезжий русский человек. Ведь есть, в конце концов, Группа российских войск в Армении, самая большая в Закавказье. Но не только. Время от времени я встречал на улицах скромно, но опрятно одетых женщин славянского типа в белых платочках, повязанных по-русски. Оказалось, что это – молокане, живущие здесь уже более ста лет. Не покинули они Армению и после 1991 года, когда выехали немногочисленные русские, поселившиеся здесь в советские годы. Молокане приучили армян к соленым огурцам и квашеной капусте, которые, правда, из-за добавления специй, присущих армянской кухне, по вкусу не очень похожи на русские.

Еще в Москве я слышал, что за последние 10 лет половина армян покинули свою страну. Это в моих глазах сильно поколебало образ армян как одного из самых патриотичных народов в бывшем СССР. По этому показателю самая денационализированная советская нация – русские – оказалась куда патриотичнее. Приехав в Ереван, я узнал, что из 64-квартирного дома, в котором я остановился, выехало за границу 37 семей... Получается – больше половины, хотя один дом, конечно, не показатель.

Но то, как армяне восприняли агрессию НАТО против Югославии (пожалуй, в СНГ их демонстрации были самыми бурными после русских), заставило меня подумать, что остались на родине далеко не самые худшие армяне (а к нам тогда приехали какие?). И побывав в Армении, я понял, что не ошибся.

Прощание

Говорят, любой роман заканчивается либо свадьбой, либо похоронами. Так дело обстоит не только с романами: хочешь узнать характер народа, обязательно познакомься с его свадебными и погребальными обрядами. Это как бы две точки бытия, разведенные по диаметрально противоположным сторонам. Жизнь и смерть. Бытие и небытие.

Не такое сейчас, увы, время, чтобы человеку со скромными доходами ездить в Армению на свадьбы... Мы находим теперь средства и возможности лишь для того, чтобы проводить человека в последний путь... Вот и я, к сожалению, прилетел в Ереван не на свадьбу, не в отпуск, не в командировку, а на похороны любимой тети, помнил которую с той ранней поры, с какой помнят лишь мать – я тогда их даже путал. Потом она вышла замуж за армянина, переехала в Ереван, родила двух детей... Последний раз я видел ее в ситуации, в которой оказался теперь сам – на похоронах моей мамы. Вся наша "постсоветская" жизнь – бесконечные прощания. Встреч нет – ни коротких, ни долгих, только проводы... Люди умирают, и обрываются последние живые нити, связывающие Россию с бывшими окраинами. Ведь экономика, политика, дипломатия – это почти ничто, когда нет личных связей. Вот наши государи – дружили и с армянами, и с грузинами, и с молдаванами с незапамятных времен, но ни один Земский собор в допетровское время не утвердил бы их присоединение к Московскому государству, ибо большинство "выборных от всей земли" в жизни не видывали ни армян, ни грузин, ни молдаван...

Поэтому было у меня чувство, что, прощаясь с тетей, я прощаюсь с Арменией... Что не увижу больше никогда ни двоюродных братьев, ни их отца... И странное дело: именно на похоронах избавился я от этого гнетущего ощущения и на многие вещи, связанные с Арменией, стал глядеть не то чтобы иначе, но с большим пониманием.

Еще только войдя в дом, где жила тетя, я обратил внимание, что в ночном бдении у гроба участвовали как родственники, так и соседи. Один из них был простым человеком, водителем автобуса, молчаливым, гостеприимным (приютил меня в прошлый приезд, когда родственников не оказалась дома), но я не мог заподозрить в нем такой душевной чуткости.

У нас в России соседи тоже помогают в несчастье, но в последние годы это зависит от того, насколько дружескими были отношения, а в целом помощь превратилась в собирание по квартирам денег на венок (и то не в Москве). Здесь же, среди этой несусветной ереванской дороговизны, помощь соседей, наверное, окупала половину стоимости похорон. Родственники еще приходили в себя после смерти тети, а соседи уже вовсю хлопотали и отдавали необходимые распоряжения. Они безостановочно, как челноки, сновали туда-сюда, что-то уносили, приносили, кому-то звонили... А потом приходили и тихо сидели у гроба... В квартирной секции, где жили мои родственники, света не было никогда, даже в достопамятные советские времена (что-то случилось с проводкой), а тут сосед напротив враз наладил, хотя его об этом никто не просил. Каждый пускал в ход все свои знакомства, если была возможность что-то сделать бесплатно. И тогда я понял, как живут и выживают здесь люди: за счет высочайшей взаимовыручки. И она была тем более выше оттого, что уехали те, кто имел возможность спастись в одиночку.

На Кавказе всегда были сильны родственные связи городских и деревенских жителей, и особенно важное значение это имело в советские времена, когда деревенские родственники компенсировали городским продовольственный дефицит, чего никак нельзя было сказать о русской деревне, ездившей за продуктами в город. Но все-таки деревенские не кормили городских, а именно помогали с продуктами натурального хозяйства. В Армении иначе и не получалось: 66 процентов населения проживало в городах – попробуй, прокорми их с каменистых армянских почв! На Центральном рынке в Ереване, например, стояли все больше нахичеванцы.

Теперь, по-видимому, деревенские родственники стали основными кормильцами сидящих на зарплате ереванцев, – причем, разумеется, в основном это старики, как и в России. На поминках гостей (а было их не меньше шестидесяти) кормили куриными окорочками – маленькими, явно не импортными. Потом я узнал, что кур и всю зелень и овощи привезли из домашнего хозяйства свекрови тети – а ей восемьдесят лет, и живет она одна как перст. Сухая, сгорбленная, но легкая и проворная на ногу, она почти не садилась, все сновала взад-вперед, как заведенная, прибирала, подавала, чистила, мыла... Во сколько бы вы ни пришли домой, хоть поздней ночью, она сидит, ждет, сложив сухонькие ручки на коленях, – быть может, мужчины захотят перекусить...

Меня поразило то количество народу, что пришло прощаться с тетей: ведь была она не армянкой, хотя армянский знала прекрасно. Но дело, наверное, не в языке – можно знать его и оставаться чужой. Она полюбила этот народ и приняла его обычаи, не стеснялась называть себя армянкой, хотя никогда не отказывалась и от родных корней, и теперь люди платили ей взаимностью.

Они все шли и шли нескончаемой чередой, а я сидел и думал: да имею ли я у себя на родине столько друзей и знакомых? Были даже военные с шевронами "Вооруженные силы России" – из Группы российских войск в Армении.

Прощание с покойником у армян – молчаливое и оттого более рвущее сердце, чем если бы кто-то громко рыдал или причитал. Люди тихо сидят вокруг гроба и плачут – и эта тишина и приглушенные всхлипывания буквально раздавливают вас, и вы тоже не в силах сдержать слез.

Армяне, вопреки принятым представлениям, не очень религиозны (Битов справедливо заметил: в эчмиадзинском храме по воскресеньям битком народу, а молящихся нет), но очень ревностны в соблюдении обычаев, имеющих, вероятно, еще дохристианские корни. Тетя, наполовину украинка, наполовину полька знатных шляхетских кровей, была католичкой, точнее, ее крестили во младенчестве в костеле, а в жизни была она скорее атеисткой. Но умирая, вспомнила она о Боге. Решили позвать священника, да вот только неясно было, какого. Инициативу взял на себя богослов-любитель Тигран, который сделал все по правилам, как он их понимал. Истый сын своего народа, он обеспокоился прежде всего соблюдением традиций. Тетя, как я понял, не настаивала, чтобы пригласили именно католического священника, но Тигран посчитал, что если человек крещен в католичестве, то и умирать должен католиком. Где уж он нашел ксендза, я не знаю, – в Ереване костела нет, в отличие от православного храма, но нашел. Старичок-пастор, миссионер из Европы, не знал ни русского языка, ни армянского, принятого в Армении, – говорил на какой-то французской разновидности армянского. Ни тетя, ни он не поняли друг друга. Тогда она предложила ему говорить на французском, который она хорошо знала. Странную судьбу уготовил ей Господь: родилась на Украине, но была в юности типично русским человеком, замуж вышла в Армении, стала почти что армянкой, долго жила и работала в Ливане и Иране, а, умирая, исповедовалась по-французски...

Я не заметил, чтобы наличие ксендза покоробило кого-то из армян, хотя у нас, менее приверженных своим обычаям, это посчитали бы чем-то из ряда вон выходящим. Но вот похоронный армянский обряд соблюдался неукоснительно. Оказавшись перед выносом тела у гроба, я решил помочь. Подняв вместе с другими мужчинами гроб, я привычно шагнул было к выходу, но тут же был остановлен армянским майором. Он сделал знак, и гроб три раза легонько ударили о стол.

Когда подошли к двери, я взялся за ручку, но майор снова остановил меня. В дверь тоже полагалось три раза постучать гробом. Потом вышли во двор, где полукругом толпился народ. У нас здесь полагается небольшая остановка, во время которой с покойным прощаются те, кто еще не успел этого сделать дома, а дальше процессия направляется прямиком в церковь или на кладбище. Я остановился, ища взглядом табуретки, но майор сказал мне: "Идем по кругу". И мы пошли с гробом три раза вокруг двора против часовой стрелки. И лишь потом понесли тело к катафалку, который уехал далеко вперед.