Текст книги "Рискнуть ради вечности (ЛП)"
Автор книги: Н. С. Перкинс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
27
Аделаида
– Клянусь, я в порядке, Стеллз. Тебе не нужно звонить мне каждый божий день, – пробормотала я, чистя картошку и зажав телефон между ухом и плечом.
– Знаю, знаю. Просто мне бы так хотелось быть рядом, чтобы обнять тебя и всё это пережить. О, и еще – чтобы хорошенько вломить ему по яйцам.
Я хмыкнула.
– Как бы мне ни хотелось на это посмотреть, думаю, тебе лучше оставаться в Монреале, если ты всё еще в таком бешенстве.
– Я в бешенстве по праву. Он разбил сердце моей лучшей подруги. Нет преступления хуже.
Как раз когда я собиралась ответить, я услышала топот маленьких ножек в мою сторону.
– Адди, как думаешь, я могу надеть это завтра? Оторвав взгляд от картофелины, которую чистила, я ахнула. На Луи была его желтая футболка с красными машинками в сочетании с зелеными вельветовыми штанами, синими носками и кроссовками с подсветкой.
– Стеллз, я тебе перезвоню. Тут чрезвычайная ситуация на почве моды.
– Ладно. Просто помни, что ты сильная, независимая женщина, которой никакой мужик не нужен. И что мои услуги по раздаче пинков по яйцам всегда к твоим услугам.
– Хорошо, ты, сумасшедшая девчонка. Пока!
Повесив трубку, я обернулась и поморщилась, еще раз окинув взглядом наряд Луи.
– Лу, не думаю, что это лучший вариант для твоего первого дня в третьем классе. Это немного… эклектично, тебе не кажется?
Между его тонкими бровями пролегла складка.
– А что значит «эклектично»?
– Скажем так, все вещи, которые ты выбрал, не очень-то сочетаются друг с другом. Я помогу тебе, как только закончу с ужином, хорошо? Он кивнул, сделал шаг ко мне и обхватил мои бедра своими подросшими руками.
– Спасибо, Адди. Ты лучшая сестра в мире.
Его слова были словно объятие для моего сердца. Луи обладал способностью играть на струнах моей души так, как никто другой. Я обняла его в ответ.
– Ты тоже самый лучший брат. – Когда он меня отпустил, я указала в сторону его комнаты. – А теперь иди переоденься, пока не окунул всю свою любимую одежду в картофельное пюре.
Он тут же убежал: ходьба для него всегда была пустой тратой времени.
Оказавшись снова в полной тишине, я почувствовала, что она меня душит.
Мне всегда была нужна музыка вокруг, но в последние несколько недель это стало еще более важным. Когда я застревала в тишине, я оставалась наедине со своими мыслями, а этого я хотела избежать любой ценой.
Я включила свой плейлист, и из колонок полилась музыка, наполняя квартиру голосом крунера. Мой отец, сидевший за кухонным столом, начал покачиваться в такт звукам, не отрываясь от газеты. Я замечала перемены в его поведении, особенно в последнюю неделю или около того. Лекарства и терапия медленно, но верно преобразили моего отца, заставив его в какой-то мере снова ожить. Он и Луи были теми, кто заставлял меня двигаться дальше.
Я вернулась к чистке картофеля. В последнее время я стала более искусной на кухне, учитывая мою новую работу. Проведя несколько недель безработной, я подала заявку на место повара – то самое, которое показывала папе этим летом, – и меня приняли сразу же. Это не была работа моей мечты, далеко не она, но она позволяла оплачивать счета и помогала не думать обо всем, что я потеряла за прошлый месяц.
Я не могла думать о Хелен. В нашем доме, как и в моей голове, существовало неписаное правило – никогда не упоминать ее. Я должна была признать, что это казалось неправильным, будто я не чту ее память, но это был единственный способ, который я нашла, чтобы не сорваться в любой момент. Мысли о Хелен лишь заставляли меня вспоминать о том, каково это – быть именно там, где мне и место. Как я могла непринужденно говорить о ней, когда боль от ее утраты была еще такой свежей? Каждый раз, когда я пыталась упомянуть какое-то доброе воспоминание, связанное с ней, это было похоже на то, как если бы я снова и снова вскрывала рану. Было проще игнорировать последние несколько месяцев целиком.
Был и тот факт, что разговоры о ней заставляли меня думать о Маттиасе, а это было последнее, что мне сейчас требовалось. Это была еще одна рана, которую мне не стоило вскрывать. Мне нужно было работать и функционировать – и именно этим я и занималась.
Маттиас не пытался связаться со мной с того самого дня у закусочной. Спустя какое-то время я в конце концов убедила себя, что благодарна ему за это. Если он не хотел рискнуть и быть со мной, значит, он не был нужен в моей жизни, как бы сильно я этого ни желала. А я желала. Но с каждым прожитым днем я напоминала себе – не без помощи Стеллы, – что без него мне лучше. У меня и так хватало забот с Луи, папой и работой. Тосковать по кому-то недосягаемому – не то, что мне сейчас было нужно, так что отсутствие его звонков было только к лучшему. С глаз долой – из сердца вон.
Когда я опустила картофель в кастрюлю с кипящей водой, музыка сменилась песней, которую я не могла слушать без щемящей боли в сердце. Бен Кинг пел, прося свою любимую остаться рядом с ним – точь-в-точь как я просила Маттиаса.
И он ответил мне «нет».
Звук стула, скрежещущего по полу, отозвался эхом у меня за спиной. Я добавила соль в воду, в то же время теряясь в словах песни, которую так любила моя мама. Певец был прав: нет ничего лучше, чем когда любимый человек рядом с тобой.
Я вздрогнула, когда чья-то рука легла мне на плечо. Обернувшись, я затаила дыхание: за моей спиной стоял отец, и уголки его губ были приподняты. Прошло так много времени с тех пор, как я видела его улыбающимся так искренне, что я окинула его взглядом еще раз, чтобы убедиться, что мне это не померещилось.
Но услышав то, что он сказал следом, я поняла: не померещилось.
– Не хочешь потанцевать, Адди?
Маттиас
Когда напряжение фортепианной партии достигло пика, я осушил еще один стакан. Баху всегда удавалось заглушить мои тревоги, заставляя меня теряться в хитросплетениях его нот. Сегодня, однако, его музыка не имела на меня никакого действия. Напротив, она раззадоривала меня еще сильнее.
Красные и оранжевые листья кружились на ветру за окном, создавая вихрь красок, который в обычное время пришелся бы мне по душе. Но сегодня они напоминали мне лишь об одном – о волосах Аделаиды, развевавшихся вокруг её лица, когда она уходила, оставляя меня позади.
Прошло уже больше месяца. Я должен был суметь выкинуть ее из головы давным-давно, так какого черта я этого не сделал? Почему она вторгается в каждую мою мысль, делая невозможным забыть? Почему я всё еще воображаю, как она сидит у кострища, когда смотрю в окно, или представляю, как она подсматривает за мной, пока я играю на рояле, стоит мне переступить порог кабинета?
В дверь постучали. Я пересек гостиничный номер, ступая по мягкому ковру, и открыл дверь: в коридоре стояла Розали, поджав губы и с раскрасневшимися щеками.
– Мне нужно выпить, – сказала она. Как только я открыл дверь шире, она направилась к мини-бару, который я уже успел распечатать. Дверь закрылась с грохотом, на секунду перекрывшим концерт Баха.
– Зачем тебе выпивка? – спросил я, наполняя свой стакан виски еще на два пальца. Она вздохнула, прежде чем прислониться к гранитной столешнице и сделать глоток какой-то прозрачной жидкости.
– Бывший муж не перестает мне написывать. Видимо, хочет сойтись. Как будто он не мог подумать об этом до того, как переспал с той девицей.
– Мне жаль. – Мы заполнили тишину долгими глотками своих напитков. – Погоди, а как ты узнала, что я буду пить, прежде чем прийти сюда? Она посмотрела на меня, вскинув бровь.
– Ты правда думал, что я не замечу твои грустные глаза каждый раз, когда мы летим вместе?
Я закатил глаза, но ничего не ответил.
– Так в чем там дело? Проблемы с девушкой?
Я прошел к кровати и сел на край.
– Что-то вроде того, да.
– Хочешь поговорить об этом? Я могла бы дать дельный совет, знаешь ли. – Она указала на себя указательными пальцами с усмешкой на лице.
Что самое худшее могло случиться, если бы я озвучил свои проблемы вслух? Уж точно я не мог стать еще более несчастным, чем был сейчас, тоскуя по тому, чем я толком-то и не владел. И я рассказал ей всё: от боли, захлестнувшей меня после смерти Хелен, до нашего подобия разрыва с Адди.
Когда я закончил, Розали прищурилась и задала самый легкий вопрос, на который мне когда-либо приходилось отвечать:
– Ты ее любишь?
– Всеми фибрами души.
– Тогда я всё равно не понимаю, зачем ты это сделал.
Я вздохнул и запустил руку в волосы.
– Ты не понимаешь, потому что не знаешь, через сколько боли и борьбы ей уже пришлось пройти в своей жизни. Если бы знала, то поняла бы, что я оказал ей услугу, исчезнув из ее жизни.
Розали приложила палец к подбородку, изучая меня, прежде чем произнести:
– Кем ты себя возомнил?
Я закашлялся – глоток спиртного пошел не в то горло.
– Прости, что?
Она сделала три шага вперед, остановилась прямо предо мной и скрестила руки на груди.
– Я спросила: кем ты, черт возьми, себя возомнил?
Я поставил стакан на столик рядом с собой.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.
– С чего это ты принимаешь решения, которые касаются ее жизни и которые должна принимать она, и только она?
Я покачал головой.
– Ты не понимаешь, я…
– Я прекрасно понимаю, что ты решил за неё, с чем она может справиться, а с чем нет, вместо того чтобы дать ей возможность выбрать самой. – Она сделала еще шаг вперед. – Так что я спрашиваю снова: кем ты себя возомнил?
Я открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Если преподнести это так, я и впрямь выглядел как заносчивый козел, но Розали не понимала, каково это. Адди сделала бы что угодно для людей вокруг неё, даже если бы в итоге расплачиваться пришлось ей самой. Я не мог брать на себя ответственность за это.
И все же, чем дольше слова Розали крутились у меня в голове, тем больше в них становилось смысла.
Не дождавшись ответа, она присела рядом со мной и продолжила:
– И даже если ты сделал это, чтобы уберечь ее сердце, неужели ты действительно думаешь, что защитил ее от боли, позволив ей уйти?
Я нахмурился, и мои глаза расширились.
– Ну, в каком-то смысле, я думаю...
– Потому что, из того что я понимаю, – перебила она, – ты отверг ее, когда она явно в тебя влюблена. Ты думаешь, это не причинило ей боли?
Дыхание перехватило в горле.
– Адди не влюблена в меня, – ответил я низким, севшим голосом.
Розали фыркнула, глядя на меня так, будто я был величайшим идиотом во всем мире.
– Я видела, как она на тебя смотрела. Точно так же, как ты смотрел на неё. – Она сделала еще глоток. – Если это не любовь, тогда я не знаю, что это такое.
Кровь слишком громко пульсировала в моих ушах. Знание того, что Адди может чувствовать то же самое, что и я, одновременно привело меня в восторг и ужаснуло.
– Даже если бы она любила меня, – пробормотал я, – это не изменило бы того факта, что отношения со мной в конечном итоге могут принести ей еще больше боли.
Розали вздохнула.
– Ну и что с того, если и так?
Я избегал ее взгляда.
– Ты не понимаешь, она не может...
– Ты думаешь, я не чувствовала боли, когда мне пришлось развестись с мужем, с которым мы прожили десять лет? Еще как чувствовала. Это было чертовски больно, просто невыносимо, но даже в самые темные времена я ни разу не пожалела о годах, проведенных с ним. – Она покачала головой, и её голос зазвучал яростнее, чем когда-либо. – Он подарил мне столько счастья за то время, что мы были вместе. Сейчас мне больно, да, но эти мгновения счастья у меня уже никто никогда не отнимет, и я бы ни за что не захотела их лишиться, даже если бы это означало, что мне больше не придется чувствовать боль.
И снова я потерял дар речи.
– И, – добавила она, будто сомневаясь, что ее мысль дошла до меня в полной мере, – даже если отношения с тобой – это риск для ее сердца, разве не она должна решать, хочет она идти на этот риск или нет?
Этот вопрос стал последним гвоздем в гроб моей решимости держаться подальше от Адди. Потому что Розали была права – точно так же, как была права Адди.
Единственное, что ты можешь сделать, – это позволить мне впитать столько радости, сколько я смогу, чтобы эта боль того стоила, если она однажды придет.
Вот в чем я ошибся. Я не дал ей возможности сделать так, чтобы боль того стоила, если бы она всё же пришла. Я отказался от единственного человека, который, возможно, любил меня так же сильно, как я его, и который хотел быть в моей жизни – и всё просто потому, что я боялся, что ей когда-нибудь станет больно из-за меня.
Если бы я не был таким трусом, я мог бы быть с ней прямо сейчас, а не сидеть пьяным и раздавленным в гостиничном номере. Или, по крайней мере, я мог бы дать ей шанс самой решить, хочет она быть со мной или нет.
Сделав еще один глоток виски, я решил, что больше не буду бояться.
28
Маттиас
С того самого момента, как я решил всё исправить с Адди, я не мог думать ни о чем другом. Не то чтобы она и раньше не занимала все мои мысли, но теперь всё было иначе. Мне нужно было найти способ заставить ее простить меня и снова захотеть быть со мной. И на этот раз я не передумаю. Я не сдамся, ни за что на свете, если только она сама не скажет мне уйти. Потому что сдаться означало бы отпустить единственного человека, способного сделать меня счастливым.
Каждый день без неё становился всё мучительнее – это было похоже на инфекцию, от которой у меня не было противоядия. И по мере того как эта зараза росла, я снова убеждался в правоте Розали: жизнь – это игра по определенным правилам. Постоянная попытка удержать равновесие между болью и любовью. То, что мы любим сильнее всего, причиняет самую острую боль. Но стоит убрать это из своей жизни в попытке самосохранения, и инфекция распространится вдвое быстрее. Наша единственная надежда заключалась в том, чтобы держаться за любовь и верить, что эта ужасная болезнь останется далеко позади.
Возможно, способа защитить Адди или меня от будущей боли не существовало, но существовал способ бороться за наше счастье. Именно на этом я сосредоточусь отныне. Этого Хелен хотела бы для меня. Для нас.
Как только я вернулся домой после рабочей поездки, я подошел к месту, где сложил письма Хелен, и снова перебрал их.
Борись зубами и когтями за людей, которых любишь, – написала она однажды, будто знала, через что мне когда-нибудь придется пройти.
Она с самого начала хотела, чтобы мы с Адди были вместе; видела что-то, чего даже я, в своей слепоте, не замечал. Адди была той единственной, кто мне нужен.
Чтение этих писем никогда не давалось мне легко. Каждый раз, перебирая их, я представлял живой голос матери, ее смех, улыбки и слезы там, где это было уместно. Это было горько-сладкое чувство: по-прежнему обладать частичкой ее души и в то же время раз за разом принимать тот факт, что она больше не вернется.
Ее письма многому меня научили – о мире, но прежде всего о самой моей матери. Она была куда более многогранной, чем я думал; так многое держала в себе. Она любила женщину и никогда не рассказывала мне об этом. Я не знаю почему, но я так рад, что теперь узнал. Когда я читал о том, как она потеряла человека, которого любила, я почувствовал с Хелен связь сильнее, чем когда-либо. Я пережил то, что когда-то пережила она, и мне хотелось рыдать из-за того, чего ей больше никогда не суждено было иметь.
Но у меня этот шанс был. В глубине души я знал: позволить женщине, которую я люблю, уйти – означало бы предать Хелен…
Аделаида
Хоть убей, я не могла понять Маттиаса Филипса. Я пыталась столько раз, но мне так и не удалось разгадать, что же на самом деле творится в его голове.
А конкретнее – зачем он пытается звонить мне снова и снова, спустя недели после того, как ясно дал понять: он не хочет быть частью моей жизни.
С глухим стоном я нажала кнопку отбоя на телефоне – точно так же, как делала последние три дня.
Не то чтобы он обрывал мне трубку целыми днями – всего один звонок в день, но всё же.
Зачем он вообще пытается?
Наверное, я могла бы ответить и всё выяснить, но это не привело бы ни к чему хорошему для меня.
За последние месяцы, когда я даже не слышала его имени, я пыталась избавиться от своих чувств к нему – безуспешно. Поэтому я сделала единственное, что могла: спрятала их в крошечную коробку вместе со всеми прекрасными воспоминаниями этого лета. Они никуда не исчезли – просто были скрыты от моих повседневных мыслей. Но в тот момент, когда я впервые увидела его имя на экране телефона, эта коробка распахнулась без моего разрешения.
Прошло четыре дня, а грудь всё так же сдавливала сердце и легкие, не давая нормально дышать – до тех пор, пока вокруг меня не стихал звон рингтона. В этом и была моя проблема: я хотела ответить на его звонок. Больше всего на свете я хотела услышать его голос и поговорить с ним, как раньше. Я всё еще любила его – просто и ясно. Несмотря на всё, что я пыталась сделать в последние дни, мои чувства так и не вернулись в свою крошечную коробку.
На экране появилось сообщение.
Маттиас Филипс: Мне так жаль.
Я перечитала короткое сообщение трижды, прежде чем удалить его.
Неважно, что мои чувства никуда не делись и стали сильнее, чем когда-либо. Я не сдамся. Этот человек ломал меня дважды; я не настолько глупа, чтобы снова ставить себя под удар и позволять раз за разом отвергать меня. Я действительно любила его, и если бы он захотел связать себя обязательствами – по-настоящему, – я бы вернулась к нему в то же мгновение. Но он был к этому не готов. И, возможно, никогда не будет. А это могло означать только одно: между мной и Маттиасом Филипсом всё кончено навсегда.
Маттиас
Я зашел в тупик.
Вздохнув, я уронил голову на кухонную столешницу и взял кольцо Хелен, перекатывая его между пальцами. Спустя недели раздумий и поисков я наконец понял, что оно значило для моей матери. Если бы только вернуть Адди было так же просто.
Где-то позади Джастин Бибер пел о том, как ему нужно, чтобы любимая всегда была рядом. Никогда еще я не понимал этого парня так хорошо.
Я сделал всё, что мог, и не мог придумать больше ни единой вещи, которая заставила бы Эдди выслушать меня и, возможно, передумать. Я не мог просто вломиться к ней в дом и потребовать, чтобы она меня приняла. В таком случае я выглядел бы скорее как сталкер, чем как влюбленный мужчина.
Но как я мог от неё отказаться? Познав – прочувствовав – каково это, быть с ней, я просто не мог заставить себя двигаться дальше. Как я мог вернуться к другим женщинам, когда помнил, каково это – обладать ею, держать в своих объятиях и чувствовать прикосновение её мягких кудрявых прядей к своей коже? Боже, каким же я был тупицей.
Думай, Маттиас. Я не могу снова ее потерять.
Я запустил руки в волосы. В этот момент, сильнее чем когда-либо прежде, я жалел, что мамы нет рядом – она бы подсказала мне, как поступить. Она всегда была моим маяком, направляя меня по жизни, осознавал я это или нет. Она была рядом при любой неудаче с девушками или сердечной ране, что случались у меня в прошлом, и без её совета казалось, что я никогда не смогу всё исправить. Как же мне хотелось, чтобы она оставила хоть какое-то напутствие на этот счет в своих письмах. Моя рука в волосах замерла, всё тело словно оцепенело.
А вдруг оставила?
Вскочив с дивана, я бросился в кабинет, где хранил письма. Я снова быстро просмотрел их все, выискивая тот самый отрывок, который внезапно всплыл в памяти. Когда я нашел его, то перечитал снова и снова.
Говори на их языке. А если не знаешь, что это за язык, – разузнай. Спрашивай тех, кто знает их лучше всех, и делай всё возможное, чтобы понять их и быть понятым в ответ.
Внезапно то, что мне нужно было сделать дальше, стало предельно ясным.
Вернувшись в гостиную за телефоном, я набрал номер, которым пользовался лишь однажды. Трубку сняли после четвертого гудка.
– И что тебе может быть нужно, козел?
Я подавил ругательство. Дела мои были плохи.
– Послушай, Стелла, я знаю, что причинил боль твоей лучшей подруге, но мне сейчас очень нужна твоя помощь.
Повисла многозначительная пауза.
– Дай мне хоть одну вескую причину тебе помогать.
На это ответить было просто.
– Потому что я убежден, что смогу сделать ее счастливой. Возможно, в прошлом я знатно напортачил, но теперь я понимаю, в чем ошибался. – Я сглотнул. – Я не совершу тех же ошибок, потому что я больше не мыслю как прежде. Я люблю её, и если она всё еще хочет быть со мной, то это именно то, чего хочу я. – Я издал дрожащий выдох. – Я смогу сделать ее счастливой, Стелла.
Она ответила не сразу, и с каждой секундой этого молчания моё сердце уходило в пятки.
Она была моим последним шансом, единственным человеком, который знал Адди лучше всех. Если она мне не поможет, я пропал.
– Ладно. Я помогу тебе, но только потому, что после того, как ты ее бросил, моя девочка превратилась в ходячего мертвеца, а мне нужно вернуть мою лучшую подругу.
Я выдохнул так шумно, как никогда в жизни, и, задрав голову к потолку, беззвучно прошептал «спасибо» матери – я чувствовал, что она наблюдает за мной. Еще не всё потеряно.
– Как я уже говорила, – продолжила Стелла, – ты бросал ее. Дважды. И никакие сладкие речи в мире не сотрут этот страх из ее головы. Что бы ты ни говорил, она всё равно думает, что ты снова уйдешь, как только твоему сердцу этого захочется.
Слова Стеллы стали ударом под дых. Было невыносимо осознавать, что она именно такого мнения обо мне. Будто я какой-то подонок, который будет использовать ее снова и снова, так и не решившись поставить ее превыше всего остального.
– Знаешь, – произнесла Стелла, – не думаю, что ты когда-либо задумывался об этом, но Адди всю жизнь преследует чувство, что ее бросают. Она потеряла мать, затем фактически лишилась отца, потом потеряла твою мать, а следом – тебя. Теперь она к этому привыкла, но именно этого она и ждет от каждого. И ты, согласись, не особо-то убедил ее в обратном?
Я ненавидел этот покровительственный тон в голосе Стеллы, но лишь потому, что знал: она права. Не верилось, что я не осознавал этого раньше, но теперь, когда правда была прямо передо мной, я отчетливо видел, почему она отказывалась отвечать на мои звонки. И осознание того, что я сам подпитывал этот её страх, стало вторым ударом под дых.
Воспользовавшись моим молчанием, Стелла продолжила:
– Послушай, Маттиас, может, я и устраиваю тебе ад, но это лишь потому, что я до смерти люблю Адди. Я знаю, что ты не плохой человек.
– Что мне сделать, чтобы вернуть ее, Стелла? Я не могу потерять еще и ее. – Мой голос дрогнул, и я глубоко вдохнул.
– Тебе нужно доказать ей, что ты пришел всерьез и надолго. Она должна быть уверена, что ты снова ее не бросишь, а без реальных доказательств твоих намерений у тебя ничего не выйдет. – На заднем плане послышался мужской голос, и Стелла выругалась. – Ладно, мне пора. Я не могу сказать тебе, что именно нужно сделать, но если кто и способен разрушить ее стены, то, верю, это ты.
Она повесила трубку.
Всё, что сказала Стелла, имело смысл. Адди чувствовала себя брошенной, коротко и ясно. Она не была уверена, что я действительно люблю её и готов подарить ей своё будущее. Это было нелепо: целой жизни, проведённой в любви к Адди, мне было бы мало. Но, похоже, сама она этого не понимала.
Я посмотрел на телефон, и в груди расцвела слабая искра надежды. Стелла могла не знать, что мне делать дальше, но я – знал.
