Текст книги "Рискнуть ради вечности (ЛП)"

Автор книги: Н. С. Перкинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

20

Маттиас

При всем желании я не смог бы сказать, сколько времени заняла дорога домой. Мысли путались, и я не мог сосредоточиться ни на чем, кроме того, что машине впереди меня нужно ехать быстрее.

Мы с Адди не проронили ни слова. Как только я повесил трубку, она надела футболку, и мы поспешили к "Ауди", не обсуждая случившееся. Не думаю, что у меня нашлись бы силы разбираться, что наш поцелуй значил для нас двоих. Единственное, о чем я мог думать – это Хелен.

В какой-то момент, пока я гнал по шоссе, Адди положила руку мне на бедро и слегка сжала его. Я позволил себе глубоко выдохнуть – впервые с тех пор, как раздался звонок Доры. Возможно, я и был в панике, но, по крайней мере, я был в этом не один. Руки Адди дрожали так же сильно, как и мои.

Едва я припарковал машину у дома, мы с Адди выскочили и поспешили внутрь. С первым же шагом в дом я понял: что-то не так. Казалось, воздух сгустился от мрака, который я редко когда чувствовал прежде. Этот дом всегда был для меня тихой гаванью. Здесь я когда-то учился играть на пианино и запускал в саду воздушных змеев под одобрительные возгласы матери, когда их подхватывал ветер. Теперь же всё здесь казалось каким угодно, только не безопасным. Это была неизвестность, и я ненавидел ее всей душой.

Мы прошли в комнату матери и застали ее в медицинской кровати; Дора и доктор Суэйнсон были рядом с ней. Хелен издала звук, который я никогда не забуду – хриплый стон, сопровождавший каждый вдох, будто каждый из них давался ей с огромным трудом.

Как она могла дойти до такого состояния всего за несколько часов?

Доктор Суэйнсон наклонился вперед, приложив стетоскоп к груди Хелен. Я пытался расшифровать выражение его лица, но невозможно было понять, что на нем отражалось – тревога или облегчение. Закончив осмотр, он выпрямился и провел рукой по своим редким седым волосам. Доктор Суэйнсон был нашим семейным врачом столько, сколько я себя помнил, и с тех пор как Хелен заболела, мы стали видеться с ним гораздо чаще.

Когда он посмотрел на меня, я понял – хороших новостей не будет.

– У Хелен жар, а легкие полны жидкости. Мы не будем знать наверняка, пока не проведем дополнительные анализы, но я полагаю, что это пневмония.

Я взглянул на Хелен – она пристально наблюдала за нами, и я ждал, что она вот-вот улыбнется мне. Но она не улыбнулась. Снова встретившись взглядом с пронзительными голубыми глазами доктора Суэйнсона, я вскинул брови.

– Значит, вы просто дадите ей антибиотики или что там еще ей нужно, и ей станет лучше, верно?

Он вздохнул, повесил стетоскоп на шею и сделал шаг в мою сторону.

– Все немного сложнее, Маттиас. Тебе лучше присесть, пока мы будем это обсуждать.

– Мне и так хорошо, – отрезал я.

Он посмотрел на меня с тем самым выражением, которое я ненавидел, – будто я был какой-то слабой птицей, нуждающейся в защите.

– Хорошо. Дело в том, что из-за болезни дыхательные мышцы Хелен сильно ослаблены, а это значит, что ей гораздо труднее откашливаться и очищать легкие. Да, есть вероятность, что антибиотики помогут, но также вполне возможно, что ее легкие окажутся слишком слабы, чтобы справиться с этим самостоятельно.

Я сглотнул, чувствуя комок в горле.

– И что же нам тогда делать?

– Ну, всегда остается вариант с интубацией.

Адди сделала шаг ко мне и схватила меня за руку.

– Мэтт, может, присядем где-нибудь в другом месте? Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Покачав головой, я посмотрел в ее сторону.

– Сейчас не время, Адди. – Ее глаза были полны тревоги, затуманенные невыплаканными слезами. Я не понимал почему. Хелен справится. Она и раньше справлялась с болезнями. Это просто очередное препятствие на нашем пути. Ничего больше.

Хелен откашлялась, приковав к себе три пары глаз.

– Меня н-не будут интубировать, Маттиас.

Я опустился на колени рядом с ней и взял ее за руку.

– Ну, конечно, мы будем надеяться, что до этого не дойдет, но если это потребуется, мы это сделаем. Всё будет хорошо. На моё плечо легла рука – я полагал, что это была Адди.

– Мэтт…

– Ты н-не понимаешь, – продолжила Хелен слабым голосом. – Меня н-не будут интубировать, даже если д-д-до этого дойдет.

Я переводил взгляд с лица Хелен на лицо Адди – оба были полны скорби и сожаления.

– Я не… я не понимаю, – сказал я.

Моя мать грустно мне улыбнулась.

– Я не хочу, чтобы принимались чрезмерные м-меры. Если это м-мое время, то я хочу уйти м-мирно.

Я встал; глаза сузились, а рот то открывался, то закрывался. Этого не могло быть. Горло перехватило, а сердце забарабанило в груди. Обернувшись, я глазами взмолился доктору Суэйнсону.

– Она ведь не может отказаться от этого, верно? Она явно не в своем уме. Если до этого дойдет, я смогу принять это решение за нее. В конце концов, я ее законный опекун. Доктор Суэйнсон откашлялся.

– Эм…

– Мэтт, можем мы просто…

Развернувшись всем телом, я посмотрел в страдающее лицо Адди.

– Нет, мы не можем поговорить! Я сейчас занят. Я тяжело дышал; казалось, мою грудную клетку сдавило тисками.

Хелен выдохнула сквозь сжатые губы – звук был похож на шуршание подошв по гравию, – прежде чем поднять на меня глаза.

– Ты больше не мой законный опекун, Мэтт. Теперь это Адди.

Мои брови сошлись на переносице, и я снова перевел взгляд с одной на другую.

– Что? Я не… я не понимаю.

– Ты больше не можешь п-принимать это решение за меня. Я не х-хочу, чтобы меня интубировали, если до этого дойдет, и Адди проследит, чтобы мои п-п-пожелания уважали.

– Но это невозможно. – Я повернулся к доктору Суэйнсону, чувствуя, как паника овладевает моим телом. – Я ее сын. Я несу за неё юридическую ответственность.

– Не в том случае, если было н-нотариально заверено, что за меня отвечает кто-то другой. Что и б-было с-с-сделано. – Глаза Хелен наполнились слезами. – Мне жаль, Мэтт.

Я уставился на Адди, чьи щеки были мокрыми от слез. Ткнув в неё пальцем, я произнес:

– Ты знала об этом?

– Мэтт, я… я не могла тебе сказать. Я обещала, что не сделаю этого. – Она спрятала лицо в ладонях, ее тело сотрясалось от рыданий. Я сделал шаг назад, не в силах отвести от неё глаз, но в то же время не способный смотреть на неё ни секундой дольше.

– Убирайся.

Она подняла голову.

– Что?

– Маттиас, – заговорила у меня за спиной Хелен, но мне было плевать на то, что она хотела сказать.

Я медленно процедил сквозь зубы, выделяя каждое слово:

– Я сказал: пошла на хрен из моего дома. – Мой голос был низким и жестким. Я едва узнавал его.

– Но, Мэтт…

– ВОН ОТСЮДА!

Она вздрогнула от моего крика, глядя на меня полными боли глазами, но мне было глубоко насрать. Она предала меня. Она позволяла мне говорить с ней, целовать ее, заниматься с ней любовью – и всё это время знала, что позволит моей матери умереть, когда придет время.

С дрожащим подбородком она обвела взглядом нас троих и выбежала из комнаты. Ее рыдания эхом отдавались в коридоре, пока она не покинула дом.

Когда она ушла, комнату заполнила тишина. И, даже если бы я захотел заговорить, мои дрожащие губы не позволили бы этого. Хелен плакала позади меня, но я не обернулся, чтобы утешить ее. Я не мог даже смотреть на неё сейчас.

Посмотрев направо, на доктора Суэйнсона, я сказал:

– Вылечите ее.

И ушел.

Ты был одним из двух людей, которые заботились обо мне больше всех.

Знаешь, как я это поняла?

Потому что я никогда не видела такой боли, какая была написана в твоих глазах, когда ты узнал, что я, скорее всего, умру. И ты даже не представляешь, что со мной сделало зрелище твоих таких глубоких страданий.

С тех пор как мне поставили диагноз, я ненавидела свою болезнь по очень многим причинам. Я больше не могла обнимать, хотя одним из моих способов показать людям, что я их люблю, было прикосновение. Я больше не могла работать, хотя медицина всегда была моей единственной истинной страстью. Я больше не могла выполнять простые задачи, например, принять ванну или сходить в туалет самостоятельно, хотя я всегда так высоко ценила свою свободу и независимость.

Но в тот роковой день я поняла, что всё это было не так уж и ужасно. Потому что ничто не могло сравниться с тем, как ты страдал. В тот момент, когда ситуация обрушилась на тебя, словно приливная волна, я пожалела, что ты любишь меня так сильно. Потому что, если бы это было не так, известие о моей смерти не сломило бы тебя таким образом, что в ответ сломило меня в тысячу раз сильнее.

Я знаю, я говорила тебе, что любовь – самая чудесная вещь в мире, но иногда она кажется скорее проклятием, чем благословением. Я знаю это слишком хорошо.

С любовью,

Хелен

21

Аделаида

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Это было единственное, что я могла сделать, чтобы не разрыдаться в голос прямо посреди автобуса. Слева от меня женщина лет семидесяти, а может и восьмидесяти, посмотрела на меня и печально улыбнулась. Я попыталась улыбнуться в ответ, но мои губы задрожали, и мне пришлось стиснуть зубы и отвернуться, чтобы сдержать слезы.

Хелен никогда не станет такой. Ей никогда не суждено стать бабушкой, петь колыбельные детям Маттиаса, вязать им шерстяные свитера или забирать их из школы, когда у них заболят животы. Даже если она выкарабкается из этой пневмонии, появятся другие инфекции, возникнут другие проблемы. Только сейчас до меня дошло, что она готовила меня к этому с самого первого дня нашей встречи, но я решила это игнорировать. Если я не знаю – значит, мне не больно. Но теперь я знала, знала по-настоящему, и на секунду я испугалась, что меня стошнит от этой боли в животе.

«Будь сильной», – сказала моя мать на больничной койке; ее щеки впали, а ноги отекли из-за сердца, которое отказалось ей служить. И я была сильной. Я сделала то, о чем она просила. Я пришла в себя, работала и обеспечивала папу и Луи, когда я была им нужна. Я плакала, когда ее опускали в землю, а затем двигалась дальше – не потому, что это было легко, а потому, что так было нужно.

Но я не могла пройти через это снова. Быть сильной ради всех остальных было самым трудным из того, что мне когда-либо приходилось делать, и во мне больше не осталось сил на эту стойкость. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела ее – мою мать – лежащую на больничной койке; ее кожа была синюшного оттенка, а глаза полуприкрыты. Я видела руку парамедика в перчатке у себя на плече и слышала звук застегивающейся молнии на белом мешке, скрывающем от меня тело матери. Я чувствовала, как маленькие ручки Луи обвили мою ногу, и слышала его мольбы о том, чтобы мамочка вернулась.

Только вот иногда я видела перед собой не тело матери. Это было тело Хелен. Труп Хелен, который накрывали белой простыней. Кожа Хелен – бледная и холодная. И рядом со мной плакал не Луи. Это был Маттиас; он стоял на коленях у кровати, умоляя Хелен остаться с ним.

И это снова была я – та, кому суждено собирать осколки. Мне было тошно от этой мысли, но я не могла ее прогнать. Да, Маттиасу это было нужнее, чем мне, но хоть раз – всего лишь один-единственный раз – мне захотелось, чтобы для разнообразия позаботились обо мне.

Потому что я тоже буду скорбеть.

Воздух в автобусе был слишком тяжелым. Мои бедра прилипли к кожаным сиденьям. Звон в ушах заглушал всё, кроме громкой пульсации крови. Я сделала вдох, но легкие были словно одеревеневшие, будто воздух был им чужд. А он был мне необходим. Я ловила ртом воздух, но вокруг его не было.

В мгновение ока я вскочила и бросилась к передней части всё еще едущего автобуса. Я понятия не имела, где нахожусь, но оставаться внутри не могла. Казалось, моя грудная клетка провалится внутрь себя, если я задержусь там еще хоть на секунду. Женщина за рулем посмотрела на меня, вскинув бровь, прежде чем остановить автобус и открыть дверь.

Выбежав наружу, я закрыла глаза и попыталась вдохнуть носом, чтобы укротить колотящееся сердце, но даже на улице воздуха казалось мало. Тем не менее я заставила себя успокоиться, медленно вдыхая и выдыхая сквозь сжатые губы.

Спустя то ли несколько минут, то ли несколько часов я как-то снова смогла дышать. Я открыла глаза, впервые оглядываясь по сторонам. Я не знала, где нахожусь, но неподалеку от тротуара, на котором я стояла, был парк, так что я направилась туда и села на качели; металлические цепи заскрипели под моим весом. Мне нужна была эта передышка, чтобы подумать, прежде чем идти домой. Отец и Луи меня всё равно пока не ждали.

Я взглянула на телефон. Еще не было и полудня. Всё еще мой день рождения, хотя по ощущениям это было полной противоположностью праздника. Как это возможно, что еще несколько часов назад я впервые летела в самолете с мужчиной, которого люблю? Что мы целовались без всякой оглядки, что мы делили этот особенный момент только для того, чтобы его украли у нас – у меня?

Я вздрогнула, вспомнив ненависть в его глазах, когда он велел мне уйти. Ему было больно, я это знала. Наверное, я бы отреагировала так же, если бы мы поменялись ролями. Но я сделала то, о чем меня просили. Я работала на Хелен, нравилось ему это или нет, и ее потребности были на первом месте. С того самого дня, как она попросила меня сходить с ней к нотариусу, я знала, что этот день настанет, но я и понятия не имела, что это случится так скоро и что моё сердце будет так разбито, когда придет срок.

Он отгородился от меня. И, если бы мне пришлось гадать, он, вероятно, отгородился и от Хелен тоже. Но если он будет держать всех на расстоянии, кто будет рядом с ним? Кто обнимет его и будет гладить по спине, пока он плачет? Даже после того, как он выставил меня, я не могла найти в себе сил злиться на него. Я уже была на его месте. Я знала, что значит быть беспомощным перед лицом болезни, чувствовать, как время утекает, словно песок сквозь пальцы.

Я хотела быть рядом с ним, даже если это означало, что мне снова придется быть сильной, но как я могла, если я стала злодейкой в его истории? Это отвращение в его глазах, когда он осознал, что мы сделали, навсегда запечатлелось в моей памяти. Это было похоже на удар ножом в сердце – он оставил меня истекать кровью, уничтоженную у него на глазах.

И дело было не только в том, что он нуждался во мне, но и в том, что я тоже нуждалась в нем. Мне нужны были его утешительные слова и его успокаивающая улыбка. Мне нужно было чувствовать его широкие ладони на моей спине и тепло его тела, обнимающего меня.

Я не могла пойти к отцу за словами поддержки – не теперь, когда он совсем недавно начал оправляться после смерти матери. Я не могла поговорить об этом с Луи – не тогда, когда ему нужно было, чтобы я оставалась стойкой ради него, была его опорой в трудные времена. Стелла была более чем в трехстах милях отсюда и слишком занята в больнице, чтобы разговаривать.

Рыдание вырвалось из моей груди, когда всё, о чем я могла думать, – это то, что я хочу к маме, сильнее, чем когда-либо прежде.

Маттиас

Запрокинув голову, я осушил третий стакан виски и с грохотом поставил его на прикроватную тумбочку.

Алкоголь обжигал горло, стекая вниз, но легче мне не становилось.

Я велел ей уйти. Я наорал на неё.

Она мне, блядь, врала.

Я налил еще виски. Выпил. Уставился на пустую половину своей постели. И снова алкоголь не принес облегчения.

Пока нет.

Я налил еще один и его тоже выпил залпом.

С тех самых пор, как я встретила тебя, я знала, что ты чувствуешь каждую эмоцию гораздо глубже, чем обычный человек. Но, с другой стороны, ты никогда и не был обычным.

Позволь мне открыть тебе секрет: я тоже.

Должна признать, у этого есть свои недостатки. Когда мне приходилось сообщать плохие новости своим пациентам, мне было трудно не принимать это близко к сердцу. Я уже со счета сбилась, сколько раз я плакала вместе с семьями тех пациентов, которых не смогла спасти в отделении скорой помощи.

Возможно, это было не совсем профессионально, но я не могла заставить себя перестать чувствовать, даже если бы захотела. Я была человеком прежде, чем стала врачом.

Когда я влюблялась, я влюблялась по уши. Я не умела «просто симпатизировать». Для меня это всегда была либо всепоглощающая любовь, либо ничего. И когда я не оставалась с тем, кого выбрало мое сердце, я не была просто расстроена. Я была раздавлена.

Но у такой сильной связи со своими эмоциями есть и свои плюсы. Когда ты влюблена, ты чувствуешь себя на вершине мира, будто ничто не может тебя остановить. Когда ты получаешь хорошие новости или проводишь время с теми, кто тебе дорог, ты в восторге, ты на стенку лезешь от счастья. По крайней мере, так это было у меня. Я знаю, что иногда люди могут очень сильно переживать эмоции внутри, но не показывать их внешне. Это тоже нормально.

Самое главное – позволять себе чувствовать. Плохое это или хорошее, предпочитаешь ли ты проживать это в одиночестве или на людях – важно признавать свои эмоции, чтобы они в итоге не утопили тебя. Отсюда совет от Хелен номер восемь: чувствовать – это никогда не плохо, сколько бы неудобств это ни приносило.

С любовью,

Хелен

22

Маттиас

Свет лился через эркерное окно, солнце еще не было затмлено темными тучами, нависшими впереди, когда я постучала в дверь Хелен. Обычно я так не делал, но после того, как я вчера вылетел отсюда, не спрашивая разрешения, входить без ее согласия казалось неправильным.

Ее голос прозвучал натянуто и слабо, когда она сказала:

– Входи.

Дверь скрипнула, когда я толкнул ее и направился к кровати. Комната Хелен была вся белая: от стен и штор до стеганого одеяла. Единственной вещью, которая казалась неуместной в этой сказочной спальне, была ее маленькая механическая кровать.

Когда до меня донесся звук тяжелого дыхания, я отвернулся, чтобы взять стул, надеясь, что она не заметила, как я поморщился. Садясь, я откашлялся и не сводил глаз с ее рук. Они по-прежнему выглядели так же. Это всё еще были руки моей матери.

– Я р-рада, что ты здесь. Казалось, эта простая фраза вытянула из неё все силы. Под носом теперь тянулась прозрачная кислородная трубка, и, закончив говорить, она тяжело вдохнула. Ей всё еще не удавалось отдышаться.

– То, что я здесь, не значит, что я тебя простил. Я всё еще охренеть как зол. – Я взял ее за руку.

Она рассмеялась – по крайней мере, настолько, насколько смогла.

– Выбирай выражения, Мэтт.

Когда я поднял глаза, чтобы осмотреть ее, я не узнал свою мать. Это была не та улыбка, которую я любил, – щеки были слишком слабы, чтобы удерживать её. И этот смех – не тот, что я слышал двадцать семь лет. Неужели она могла настолько сдать всего за один день? Когда она заговорила снова, голос был едва слышным шепотом.

– Я сделала это не для того, чтобы с-с-сильно тебя ранить.

Вздохнув, я закрыл глаза.

– Я просто… я не понимаю этого. – Моя кровь буквально кипела. Я думал, что готов поговорить с ней об этом, но, очевидно, это было не так. Вскочив на ноги, я вцепился в корни волос и отвернулся от неё.

– Я, блядь, не понимаю, зачем ты это сделала, даже не сказав мне сначала. Почему ты попросила женщину, которую я… Почему ты попросила енота лгать мне и сделать это.

Ответом мне была тишина. Глубоко вздохнув, я развернулся и снова сел. Хелен смотрела на меня с грустной улыбкой, от которой я почувствовал себя тем самым семилетним мальчишкой, над которым когда-то смеялись в школе, потому что у него не было папы, чтобы сделать ему открытку на «День отца». Когда я вернулся домой в тот день, Хелен сказала мне, чтобы я вместо этого поздравлял ее, учитывая, что она стоит всех тех отцов вместе взятых. И мне пришлось с ней согласиться.

– Мне нужно было это сделать, Маттиас.

– Я всё равно не понимаю, – пробормотал я. – Ты думала, я не смогу о тебе позаботиться? Это из-за того, что случилось с Кристал? Я думал, ты знаешь, как ужасно я до сих пор себя из-за этого чувствую.

Ее глаза сузились.

– Конечно нет, Маттиас. Ты всегда з-з-заботился обо мне лучше, чем я могла бы меч... – она слабо закашлялась, —...мечтать.

– Тогда почему? – из-за дрожи в моем голосе вопрос прозвучал скорее как мольба.

Я наклонился над бортиком кровати, мне нужно было видеть ее совсем близко. Сегодня она скажет мне правду.

Закрыв глаза, она выдохнула, и этот звук был похож на тихий стон. Ее губы задрожали, но она заставила их замереть. Затем она сделала хриплый вдох и посмотрела на меня с полуулыбкой на губах.

– Потому что я знала, что ты никогда меня не отпустишь. А мне нужно, чтобы ты меня отпустил.

Аделаида

Пот скапливался под моими бедрами – кожаное кресло казалось слишком горячим для этого конца июля. Зазвенел колокольчик, входная дверь открылась, и вошла женщина средних лет. Она села в кресло рядом со мной, хотя весь зал ожидания был пуст. Я выдавила вежливую улыбку и снова уткнулась в телефон.

Я ждала звонка больше недели, но безрезультатно. С тех пор как Маттиас велел мне уйти из их с Хелен дома, он не пытался со мной связаться. Я по-прежнему поддерживала связь с врачом Хелен, который сообщал мне важные сведения о состоянии ее здоровья, но на этом всё. Я до смерти хотела знать, как Хелен на самом деле чувствует себя изо дня в день, но только Маттиас мог рассказать мне об этом, а я чувствовала, что не вправе звонить ему и выпытывать новости.

И я не стану лгать: я жаждала его звонка не только для того, чтобы узнать о самочувствии Хелен. Всю неделю в груди было пусто. Я и не осознавала, насколько привыкла к тому, что он есть в моей жизни, пока он не исчез. Мне не хватало того, как он подмигивал мне, когда говорил что-то, что, как он знал, не понравилось бы Хелен, или когда писал мне, чтобы спросить, чем пополнилась знаменитая коллекция игрушечных машинок Луи. У него была эта способность – давать мне почувствовать, что меня замечают, даже когда я сама этого не хотела.

Я понятия не имела, простит ли он меня когда-нибудь за то, что я сделала. Если бы только у меня был шанс объяснить, почему я сделала именно такой выбор. Я никогда не хотела причинить ему боль. Всё это было ради Хелен. Возможно, мы не лучшим образом справились с ситуацией, но намерения у нас были благими. Если я увижу его снова, я извинюсь за то, как всё вышло, но я не стану извиняться за сам поступок.

Дверь передо мной, покрытая плакатами о предотвращении самоубийств, открылась, и я поднялась на ноги, когда из комнаты вышел мой отец. Я пыталась уловить хоть какие-то признаки того, как прошел прием, но пустое выражение его лица не сказало мне ничего.

После нашего разговора несколько недель назад о том, что ему нужно поправиться, он согласился пойти к врачу, который диагностировал у него тяжелый депрессивный эпизод. Ему прописали лекарства, а также психотерапию, и он беспрекословно следовал всем предписаниям.

По его скованности и дрожи в руках по дороге сюда я видела, что ему некомфортно идти к терапевту, но он не жаловался. Мой папа мог быть каким угодно, но он не был человеком, который нарушает обещания, а он поклялся, что обратится за помощью.

– Ну как всё прошло? – прошептала я, когда мы выходили из кабинета.

– Нормально, вроде.

Я умоляюще посмотрела на него, надеясь, что он расскажет подробнее, но он промолчал, и я понимала, что не стоит на него давить. То, о чем он говорил с терапевтом, меня не касалось, и я не имела права спрашивать – хотя сказать это было проще, чем сделать.

Лавируя на тротуаре между пешеходами в этот полуденный час, я спросила:

– Ты хотя бы пойдешь на следующий прием? Об этом я спросить могла.

Отец посмотрел на свои белые кроссовки New Balance, которые, вероятно, сохранились еще с восьмидесятых, и какое-то время шел молча. Когда он заговорил снова, его голос дрогнул.

– У нас вообще есть деньги, чтобы оплачивать это? – Он сглотнул, и его кадык дернулся. – Я не хочу быть для тебя еще большей обузой.

Правда заключалась в том, что деньги у нас одновременно и были, и нет. На данный момент всё было в порядке. Маттиас и Хелен заплатили мне больше, чем полагалось за мою работу, и мне удалось кое-что отложить. Но, учитывая, что я восприняла его «убирайся отсюда к чертовой матери» как увольнение, мои сбережения скоро закончатся, если я быстро не найду новую работу. Тем не менее, психическое здоровье папы было важнее всего этого.

– Конечно, мы можем себе это позволить, пап, – я положила руку ему на плечо и добавила:

– Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше.

Я найду способ всё уладить. Как и всегда.

Он выдавил слабую улыбку.

– Ну, хорошо тогда.

Как раз когда мы сворачивали за угол по пути домой, в заднем кармане моих шорт завибрировал телефон. Сердце замерло, стоило мне понять, что кто-то звонит, а когда я увидела на экране имя Маттиаса, я чуть не разрыдалась от облегчения.

– Привет! – выпалила я. – Я так рада, что ты позвонил!

Единственным звуком в ответ было сухое покашливание. Никаких «как дела» или «я рад тебя слышать».

– Я звоню, потому что Хелен хочет тебя видеть. – Его голос был официальным, безразличным, и смысл был предельно ясен: это Хелен хочет меня видеть, а не он.

– Ох, – только и смогла вымолвить я. – С ней… всё в порядке?

Он вздохнул и снова откашлялся.

– Похоже, ей не становится лучше, несмотря на антибиотики. – В какой-то степени я об этом знала, но всё равно невольно прикрыла рот рукой. – Если только она не откажется от своего… желания не прибегать к экстренным мерам, ей, вероятно, осталось недолго.

Его слова были как удар ножом под дых. Я была готова к ним; в последние дни я даже начала их ожидать. Но кровь всё равно застыла в жилах. Я не могла представить себе мир без Хелен. Я знала ее не так долго, но мысль о том, что она может не выкарабкаться, казалась сюрреалистичной.

– Мне так жаль, Маттиас.

«Обо всем», – хотела добавить я. Но не стала.

Его единственным ответом было молчание

– Я приеду сегодня вечером, – сказала я.

– Хорошо, – бросил он и повесил трубку. Когда я остановилась, чтобы перевести дух, я вспомнила, что папа всё еще здесь. —

– Ты в порядке, Адди? – спросил он.

Я кивнула, хотя на самом деле была настолько далека от «в порядке», насколько это вообще возможно. Мое сердце разбивалось сразу по двум причинам. Возможно, мне придется попрощаться с Хелен, но, похоже, то же самое придется сделать и с Маттиасом. И я понятия не имела, как я это переживу.

В одном я была уверена точно: Маттиас и Хелен Филипс высекли свои имена в моем сердце – каждый по-своему, – и я не знала, существует ли вообще способ когда-нибудь их забыть.

* * *

Дрожь пробежала по моей спине, когда я поднималась по ступеням крыльца, хотя влажность облепляла каждую пору моей кожи. Небо над головой было серо-черным, грозя вот-вот разверзнуться и обрушить на нас ливень.

Я и сама была словно туча – темнеющая и находящаяся на грани того, чтобы пролиться слезами.

Дойдя до двери, я замерла. Должна ли я постучать? Я не делала этого очень давно, но с другой стороны – тогда я еще здесь работала.

Я ударила кулаком по деревянной двери с той же силой, с какой мое сердце билось о ребра. Меньше чем через секунду Маттиас открыл дверь, не дав мне времени подумать над тем, что я собираюсь сказать. И когда наши взгляды встретились, я отчаянно пожалела, что у меня не было этого времени.

Его челюсть дрогнула, пока он оглядывал меня – от растрепанного пучка на голове до простого черного свитера и серых шорт. Когда он снова посмотрел мне в глаза, я заметила в них что-то знакомое – сожаление? нежность? – но это чувство быстро исчезло, сменившись жестким взглядом прежде, чем я успела понять, что это было. Его суровый вид сейчас ощущался как удар в скулу, заставив меня опустить глаза на свои кроссовки.

– Ну, как она? – спросила я.

– Плохо.

Прямолинейный Маттиас – одно простое слово, которое значило так много.

– Насколько плохо?

Он прикусил губу и оглянулся назад, прежде чем снова посмотреть на меня.

– Очень плохо. Возможно, это твой последний шанс увидеть ее, Аделаида.

У меня перехватило дыхание – и от того, что он назвал меня полным именем (которое не произносил уже несколько месяцев), и от мысли, что это всё. Это больше не было предположением.

– Разумеется, – продолжил он, – всё было бы иначе, если бы ты решила сказать врачу, чтобы ее жизнь поддерживали и дальше.

Я закрыла глаза и вздохнула.

– Я не могу этого сделать, Маттиас. Ты знаешь, что не могу. Я тоже этого не хочу, но это не наш выбор.

– Кто бы сомневался, что ты так скажешь.

Он развернулся, чтобы уйти, но я схватила его за локоть.

– Мне жаль, Мэтт. Правда, очень жаль, но это не моё решение. – Моя нижняя губа задрожала. – Пожалуйста, не отталкивай меня так.

Он даже не потрудился обернуться – просто вырвал руку из моей хватки.

– Она ждет тебя в своей комнате. – С этими словами он зашагал вглубь дома. Дверь на террасу открылась и через секунду с грохотом захлопнулась.

Стукнув по двери Хелен костяшкой пальца, я вошла и резко вдохнула, увидев ее. Я не могла плакать – только не при ней. Но в этой узкой постели она выглядела такой хрупкой; ее голова покоилась на целой башне из подушек. Кожа была бледнее бледного, почти зеленоватая. Впалые щеки, полуприкрытые веки.

Я наклонилась и принялась завязывать шнурок, с которым всё было в полном порядке, а сама тем временем сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Ты справишься, Адди.

Когда я выпрямилась, я одарила ее самой искренней улыбкой, на которую только была способна, и она ответила мне тем же, хотя это, казалось, стоило ей огромных усилий. Я села рядом с ней и внимательно на неё посмотрела; вблизи она выглядела еще слабее. Дыхание было медленным, неровным, а лоб покрывали капельки пота.

– Привет, А-Адди.

– Привет, Хелен. Я сейчас вернусь.

Я встала, сходила в ванную за полотенцем, смочила его холодной водой и, вернувшись в комнату, положила ей на лоб.

– Я т-т-так рада, что ты пришла.

Ее речь была еще более невнятной, чем обычно, а голос звучал тихо и надрывно.

– Я тоже. Я рада, что ты попросила Мэтта мне позвонить. – И это была чистая правда. Мысль о смерти Хелен и так была невыносимой, но представить, что она уйдет, не попрощавшись, было просто невозможно.

Она судорожно вздохнула, а затем слабо улыбнулась.

– Вы по-поговорили?

Я опустила взгляд на свои обкусанные ногти.

– Эм, нет, не особо. Он всё еще злится на меня из-за... всего этого.

– Он п-пе-переживет это.

У меня не хватило духу сказать ей, что она, скорее всего, ошибается, поэтому я просто пожала плечами.

– Я знаю своего сына, Адди. Он г-горд как никто другой, но он также умеет очень сильно з-заботиться. И я могу сказать тебе, что он з-заботится о тебе так же сильно, как и ты о н-нем. – Она сделала ударение на слове «заботится» и, договорив, понимающе подмигнула мне. В обычных обстоятельствах мне бы это показалось забавным – то, как хорошо она нас видела насквозь, – но сегодня мне было не до смеха. Ее привычка подмигивать всегда делала ее такой жизнерадостной, такой живой, но сейчас всё было иначе.