Текст книги "Рискнуть ради вечности (ЛП)"
Автор книги: Н. С. Перкинс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
В горле встал ком размером с грейпфрут, и мне пришлось с трудом сглотнуть. Глаза Хелен на мгновение закрылись, и я уже собиралась уйти, но они снова открылись.
– Ты устала? – спросила я. – Я могу уйти, дам тебе отдохнуть.
Хриплый свист ее дыхания отдавался во мне, словно скрежет ногтей по доске.
– Нет, еще нет. Я сказала еще не в-в-все, что должна.
Она тяжело сглотнула, и я взяла стакан воды с прикроватной тумбочки, поднеся соломинку к ее губам. Когда она закончила и я убрала стакан, она едва заметно кивнула – жест, который в обычных обстоятельствах наверняка заменил бы манящий взмах указательного пальца, призывающий меня подойти поближе.
Мое ухо оказалось совсем рядом с ее губами, когда она снова заговорила – еще тише, чем прежде.
– Ты – та дочь, которой у меня никогда не было возможности иметь.
От ее слов мое тело содрогнулось в рыдании, и я была рада, что она не видит моего лица.
– Я не знаю, к-кого мне за это благодарить, но то, что ты п-появилась на нашем пороге в тот мартовский д-день… Для этого нет другого с-с-слова, кроме как «благословение».
На этот раз я была уверена, что она слышит мой плач, но мне уже было всё равно. Я повернулась к ней, вглядываясь в ее пронзительные голубые глаза.
– И я не могу отб-благодарить тебя сполна за то, что ты для меня сделала. Ты в-вернула мне контроль над моей ж-ж-жизнью, Адди. – Из ее глаз выкатилось по слезе, проложив две прямые дорожки по острым скулам и впалым щекам. – Береги себя и п-присмотри за моим мальчиком.
Я закрыла глаза и закивала, из моей груди вырывались невольные всхлипы. Вот и всё. Это было прощание.
Когда я поднялась, ее веки были полуприкрыты, в них читалась запредельная усталость. Наклонившись, я запечатлела на ее лбу целомудренный поцелуй, затем развернулась и вышла из комнаты. Проходя через кухню, я заметила, как Маттиас поднял голову, но не остановилась ради него. Я выскочила за дверь так быстро, как только могла, и как только первая капля дождя упала мне на щеку, я сделала единственное, что казалось правильным. Я побежала.
Маттиас
Хелен спала последние три часа, когда из комнаты донесся ее слабый зов. Я зашел к ней сразу после того, как Аделаида выскочила из дома, но ее глаза были закрыты, а дыхание оставалось медленным.
Когда я вернулся в дом, а Аделаида всё еще была в комнате, у меня возник искушение прислониться головой к двери и подслушать их разговор, но я решил этого не делать. Моя мать заслуживала хотя бы права на личное пространство в свои последние минуты.
И всё же, увидев, как Аделаида убегала – прижав руку ко рту, с лицом, залитым слезами, – я пожалел о своем решении. Что они могли друг другу сказать? По тем разам, когда я видел их вместе, я знал, что они близки, но, возможно, я недооценил глубину их связи.
Дверь в спальню Хелен скрипнула, когда я толкнул ее.
– Тебе что-нибудь нужно? – спросил я.
Она медленно моргнула, и я расценил это как «да». Усевшись в кожаное кресло рядом с ее кроватью, я наклонился вперед и приложил ладонь к ее лбу. Он был горячим и влажным.
– Что я могу для тебя сделать?
Снова медленное моргание, на этот раз сопровождаемое легким движением губ.
– Мне нужно, чтобы ты-ы... – Она зашлась в приступе кашля, вдохи стали резкими и частыми. Как только она перевела дух, она продолжила: – Мне нужно, чтобы ты по-послушал меня.
Я смотрел на неё, плотно сжав губы.
– П-прости Адди.
Я откинулся на спинку кресла и вздохнул.
– Всё не так просто.
– Нет, просто. Если хочешь з-злиться – злись на м-меня, но не злись на неё за то, что она мне по-помогла.
– Хелен, я не… я не очень хочу говорить о ней сейчас.
Она со свистом вдохнула воздух.
– А я хочу. Я ухожу, М-мэтт, и я не х-хочу, чтобы тебе пришлось справляться с этим в од-диночку.
– Но ты не должна уходить, – я не узнал собственный голос, он звучал непривычно жалобно. – Ты всегда можешь передумать и остаться с нами подольше.
Правый уголок ее губ приподнялся, а глаза блеснули.
– Не б-бойся любви, Маттиас. Прими ее и хватайся за неё, пока она р-рядом.
Оглянувшись, я глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем снова повернуться к ней, закусив щеку. У меня еще было время заставить ее передумать. Она не уйдет. Не сейчас.
Ее лицо побледнело еще сильнее; она попыталась снова закашляться, но у неё не хватило сил.
– Подойди б-ближе, милый.
Там, где зубы терзали щеку, выступила кровь. Я сглотнул, чувствуя вкус железа, взял ее за руку и опустил подбородок на бортик кровати. Хотя ее лицо стало землисто-серым, глаза по-прежнему оставались поразительно голубыми. Когда я был маленьким, я говорил ей, что ее глаза напоминают мне воду за нашим домом. Глядя на неё сейчас, я поймал себя на той же мысли.
– Ты х-хороший человек, Маттиас.
Я перебил ее прежде, чем она успела сказать что-то еще:
– Не прощайся. Пожалуйста, пожалуйста, не прощайся.
На последнем слове мой голос сорвался, и я прикусил щеку еще сильнее.
В ее глазах промелькнула искорка нежности.
– Я не прощалась. Я с-с-сказала, что ты хороший человек. И... – Она посмотрела вверх, ее губы задрожали. – И то, что я была т-твоей матерью, стало в-в-величайшей честью в моей жизни.
Это было уже слишком. Я вонзил ногти свободной руки себе в бедро, тщетно пытаясь совладать с дыханием. Подняв ее ладонь, которую всё еще держал, я прижал ее к своим губам, и из глаза выкатилась слеза. Я вытер щеку о плечо, прежде чем снова поцеловать ее руку.
Это было невыносимо. Я знал: если я посмотрю на неё еще раз, это станет концом. Я просто уткнусь матери в плечо и разрыдаюсь как маленький мальчик. Поэтому я встал, стараясь смотреть куда угодно, только не на неё.
– Спи. Увидимся завтра.
Когда я пишу это письмо, честно говоря, меня переполняют самые разные чувства. Несколько часов назад я узнала, что антибиотики не действуют – впрочем, я этого и ожидала. Боюсь, позже у меня не хватит сил писать, особенно учитывая, что я уже устала так, как никогда в жизни. И всё же я постараюсь довести дело до конца, потому что еще не сказала тебе всего, что должна.
Я знаю, что ты тяжело воспринял новость о моей скорой смерти, но на самом деле я хочу тебя успокоить. Да, когда я услышала, что мне осталось всего несколько дней, поначалу мне было очень грустно. Ведь я столько всего пропущу. У меня даже была стадия гнева, которая до конца еще не прошла. Почему я? Я слышала этот вопрос столько раз – от пациентов, получавших плохие новости, или от семей, которым сообщали о смерти близкого, – но никогда не понимала его так глубоко, как в момент, когда мне поставили диагноз, и тем более – когда озвучили прогноз. Похоже, человек не перестает учиться и осознавать что-то новое даже тогда, когда смерть совсем близко.
Но успокоить тебя должно было не это. Утешение, которое я надеюсь тебе дать, заключается в том, что я готова. Знание о скорой смерти приносит мне чувство покоя; мне больше не придется чувствовать, как я угасаю, и видеть, какую боль это причиняет тебе.
То спокойствие, которое я ощущаю сейчас – словно птица, парящая над океаном, – вызвано тем, что мне больше не придется терпеть новые удары по здоровью. Это было бы невозможно, если бы я не приняла решение отпустить ситуацию и не бороться против природы. Так что знай: я не пожалела о своем выборе даже сейчас, в самом конце.
С любовью,
Хелен
23
Аделаида
Хелен умерла в ту ночь, меньше чем через двенадцать часов после того, как я уехала от неё.
Узнала я об этом не от Маттиаса. Нет, он не позвонил мне, когда это случилось. По правде говоря, мы вообще не разговаривали с того самого дня. Не то чтобы я не пыталась. Я звонила ему трижды с тех пор, как Дора сообщила мне, что Хелен скончалась во сне, но мои звонки неизменно оставались без ответа. Не перезвонил он и после того, как я оставила голосовые сообщения.
Сегодня, однако, у него не будет выбора – ему придется меня увидеть. Дата похорон Хелен была объявлена в местной газете, и я их не пропущу, даже если это в край разъярит Маттиаса.
Я поправила последнюю прядь своих кудрей, глядя в зеркало. Этим утром я надела простое черное платье – что-то такое, что, как мне казалось, понравилось бы Хелен. Она всегда делала мне комплименты, когда я одевалась более женственно. От туши сегодня я отказалась: не верила, что мои глаза останутся сухими.
Удивительно, но узнав новости, я не рухнула на пол и не разрыдалась. В каком-то смысле я даже почувствовала облегчение оттого, что она наконец обрела ту свободу, о которой молила. Жизнь для меня тоже не остановилась. Как и после смерти матери, я постаралась встать на ноги как можно быстрее. Искала новую работу, сходила с отцом на его второй сеанс психотерапии. Я была… в норме.
Но сегодня всё было совсем иначе. Я больше не была в норме. Я проснулась в липком поту, с бешено колотящимся сердцем и скручивающимся желудком. Казалось чем-то сюрреалистичным – снова идти на похороны, хотя я прошла через то же самое три года назад, почти день в день. К этому времени мне бы уже стоило привыкнуть.
Я выдохнула сквозь сжатые губы, разглаживая платье на бедрах. Я справлюсь с этим. Когда я вернусь сюда сегодня вечером, самое страшное будет позади.
В дверь ванной трижды тихо постучали.
– Мне нужно пописать перед выходом.
– Да, прости. – Я тут же открыла дверь, и у меня перехватило дыхание, когда я увидела своего младшего брата в его крошечном черном костюме.
Луи было всего семь, а это были уже вторые похороны, на которых ему предстояло присутствовать. По крайней мере, он не выглядел слишком подавленным. Когда я сказала ему, что мисс Хелен отправилась на небеса, он ответил, что рад, потому что она составит мамочке хорошую компанию.
Как только Луи закончил свои дела, мы с папой взяли его за руки и пошли на автобус; для субботнего дня в нем было не слишком людно. Я была благодарна за это. Мне бы не хотелось выносить жалостливые взгляды других пассажиров, разглядывающих наши траурные наряды.
Пока мы шли к церкви, я осознала, что именно здесь мы с Маттиасом когда-то совершенно случайно столкнулись. В тот день мы смеялись, танцевали и были без ума друг от друга. Как же далеко мы ушли от той точки. Это было всего несколько месяцев назад, но казалось, будто всё происходило в какой-то другой жизни.
Мы заняли места на одной из скамей в самом конце церкви, которая была уже почти полна. Справа от меня две дамы, которых я в жизни не видела, рыдали и обнимали друг друга. Передо мной пара – возможно, ровесники Хелен – держались за руки так крепко, что их костяшки побелели. Я и понятия не имела, что она знала столько людей, но, если подумать, мне следовало догадаться. Я не могла припомнить ни одного человека, чей путь пересекся бы с Хелен и кто не ощутил бы на себе влияние ее личности.
Церемония началась вскоре после нашего прихода. Священник поднялся и заговорил об Хелен – всё те же общие комплименты, которые он, вероятно, повторял на каждых похоронах, где служил. О том, как ее ценило общество. О том, как много добра она совершила. Это было мило, пусть даже и не казалось чем-то личным, адресованным именно ей.
Мы тоже вставали. Пели псалмы, повторяли молитвы, преклоняли колени. Всё было нормально. Всё было в порядке.
А потом к трибуне вышел Маттиас в безупречно подогнанном черном костюме, его волосы были идеально зачесаны назад. В тот момент я как никогда была благодарна за то, что сижу. Стоило мне лишь взглянуть на человека, который не выходил у меня из головы – хотя мне казалось, что я не видела его целую вечность, – как мои колени подкосились. Его глаза блуждали по залу, и когда они нашли мои, то замерли на долгий миг. Я ведь тоже стояла там, совсем недавно, и пристально смотрела на него, пока пела. Теперь у него была возможность сделать то же самое.
Но прежде чем начать говорить, он разорвал контакт, опустив взгляд на единственный лист бумаги, который принес с собой.
– Моя мать была лучшим человеком из всех, кого мне довелось встретить, – произнес он. – Она была доброй, отзывчивой и щедрой. Если бы она могла, она бы посвящала всё свое время помощи другим. Она была…
Его голос звучал чисто и отчетливо. В нем не слышалось ни тени эмоций, он не охрип от попыток сдержать слезы. Всё, что он говорил, было чистейшей правдой. И всё же, в этом не чувствовалось нашей Хелен. Да, она была такой, но в то же время она была чем-то гораздо большим.
Она была хрюкающим смехом воскресным утром, когда мы пытались – и не могли – перевернуть блины на сковороде. Она была украдкой брошенными взглядами, когда мы поддразнивали Маттиаса тем, что, как мы знали, выведет его из себя. Она была сдержанными смешками над глупыми ободками-лобстерами, и откровенными любовными аудиокнигами, и скучными подкастами, и дерзкими улыбками с подмигиваниями.
Голос Маттиаса обволакивал меня, но я не могла уловить смысл его слов – сердце колотилось так громко, что, казалось, мои сосуды вот-вот лопнут. Мой взгляд переместился с Маттиаса на урну, стоявшую в начале церковного зала рядом с фотографией Элен, сделанной в те времена, когда она была еще молода и полна сил.
Грудь сдавило, пока я пристально разглядывала урну, изучая выгравированный на ней нежный цветочный узор и хромированный металл, в котором отражались зажженные в проходах свечи. Хелен была там, внутри. Она ушла.
Её больше нет. Её больше нет. Её больше нет.
Эта фраза звенела у меня в голове снова и снова, пока я не почувствовала, что больше не могу дышать. Пока не ощутила: если останусь здесь, то упаду в обморок, или меня стошнит, или я просто взорвусь океаном слез.
Не раздумывая ни секунды, я встала. Взгляд Маттиаса на мгновение метнулся ко мне, но я не стала его ловить. Вместо этого я извинилась перед мужчиной, сидевшим рядом, и как только выбралась со своей скамьи – бросилась вон из церкви.
Маттиас
– Спасибо, что пришли.
Я пожал руку последнему человеку, покидавшему дом; на моих губах застыла фальшивая до тошноты улыбка. Хоть убейте, я не смог сказать, кто этот бородатый старик. Как только дверь закрылась, я прислонился к ней спиной и зажмурился. С моих губ сорвался вздох облегчения от мысли, что этот чертов день наконец-то закончился.
После погребения я вернулся домой и пожал руки бесчисленному количеству людей – среди них были и те, кто был близок моей матери, и те, кто ни разу не навестил ее за все три года болезни. Я был бы просто счастлив, если бы мне больше никогда не пришлось слышать фразы вроде «примите мои соболезнования» или «теперь она в лучшем мире».
Всё прошло нормально, наверное. Церемония была красивой. Дождя не было, сквозь облака даже порой проглядывало солнце. Я держал себя в руках, даже улыбался людям, которые пытались подбодрить меня добрыми воспоминаниями об Хелен.
Конечно, единственное, что пошло не по плану – это уход Адди из церкви прямо посреди моей речи; она была бледная как смерть, с широко распахнутыми глазами. И хуже всего то, что я точно знал, почему она ушла.
Я не рисковал. Я говорил то, что люди ожидают услышать от сына покойной. Я использовал тот самый голос, которому нас учили для презентаций в старшей школе. Громкий. Четкий. Чеканный. Адди это не понравилось; само собой. Она знала не хуже меня: Хелен велела бы мне вынуть палку из задницы и говорить от сердца. Но как я мог это сделать и не сломаться? Я не доверял себе – только не в этом. Поэтому я произнес свою красивую речь, ни разу не дрогнув, даже когда Адди поспешно покинула церковь.
Боже, мне нужно выпить.
Направляясь в кухню, я замер на месте, словно врезался в невидимую стену.
Там, на полу, лежала вещь, которую я видел на своей матери всю жизнь. Это было золотое кольцо, в форме луны. Сколько я себя помнил, она носила его на среднем пальце правой руки.
Колени хрустнули, когда я поднял его с пола. Оно поймало свет ламп, стоило мне покрутить его в пальцах.
Мне всегда казалось, что это кольцо – странное. Не то чтобы оно было уродливым; на самом деле оно было красивым. Не знаю, почему оно вызывало у меня такое любопытство, кроме того факта, что оно было… совсем не в духе моей матери. Хелен обожала высокую моду и изысканную одежду, поэтому всегда было странно видеть на ней это простое, ничем не украшенное кольцо.
Я всегда собирался спросить ее, откуда оно у неё и какая история за ним стоит. Она не стала бы носить нечто подобное, если бы вещь не имела для неё особого значения. Но я так и не спросил, и теперь я никогда не узнаю ответа.
Никогда не узнаю ответа.
Она была рядом всю мою жизнь. Я мог спросить ее в любой момент, и всё же я решил дождаться ее смерти, чтобы задаться этим вопросом. Потому что она умерла. Мертва.
Моя мать мертва.
И тут до меня дошло – словно удар бейсбольной битой по голове. Я больше никогда не увижу Хелен. Никогда не услышу, как она смеется над моими шутками, и не почувствую тонкий аромат духов, когда она проходит мимо. Ее больше нет.
Внутри меня вспыхнул огонь – в животе, в горле – и мне пришлось выпустить его наружу. Я закричал изо всех сил – закричал о том, что у меня было, и о том, чего у меня больше никогда не будет. Звук, вырывавшийся из меня, был надрывным, таким надрывным. Я кричал из-за Хелен, которая больше никогда не попадет на Фестиваль лобстеров. Я кричал из-за Аделаиды, которой снова пришлось кого-то потерять. И я кричал из-за самого себя – теперь одинокого.
Вот только я не был одинок, не совсем.
Вытащив телефон из кармана, я набрал номер единственного человека, который, возможно, чувствовал то же самое, что и я. Мне было уже плевать на то, что она натворила. Это вдруг показалось таким ничтожным по сравнению с той бездонной болью, в которой я тонул.
Как только на том конце ответили, я выдохнул с облегчением.
– Ты можешь приехать?
Сейчас, когда я чувствую себя слабее, чем когда-либо, когда по спине бежит озноб, а изнутри меня душит кашель, единственное, о чем я могу думать – это то, через что тебе придется пройти через несколько дней. Мне невыносимо осознавать, что я стану причиной твоих страданий. Но единственный луч света, который я вижу во всем этом, – это знание, что рядом с тобой кто-то будет, что бы ни случилось.
Как и всегда, полагаю, мы можем выжать из этой ужасной ситуации какой-нибудь стоящий «Совет от Хелен». Итак, слушай.
Окружай себя хорошими людьми. Теми, кто будет рядом, чтобы собрать тебя по кусочкам, когда ты столкнешься с трудностями. Теми, кто останется с тобой и в горе, и в радости, сквозь палящий зной и разрушительные метели. Теми, кто будет рядом не только на вечеринках в честь дня рождения или на фейерверках Четвертого июля, но и на похоронах, на приемах у врача и в те дни, когда ты просто не сможешь заставить себя встать с кровати.
И моё сердце наполняется спокойствием от знания, что – осознаешь ты это или нет – ты уже нашел таких людей. Какие-то новые связи появятся с годами, какие-то старые сойдут на нет, но я знаю, что ты никогда не будешь один. Это всё, на что я могла надеяться, и теперь моё желание исполнилось.
С любовью,
Хелен
24
Аделаида
– Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке, – повторяла я про себя как мантру, перепрыгивая через ступеньку на крыльце. Маттиас повесил трубку, так и не объяснив, что происходит. Я лишь успела отвести Луи к миссис Чжу, прежде чем рвануть к автобусной остановке. Отец предлагал присмотреть за ним, но я пока не чувствовала, что готова к этому. Всему свое время.
Небо надо мной темнело, солнце зависло прямо над кромкой воды. На подъездной дорожке не было машин, кроме «Ауди» Маттиаса. Все вероятно, уже разошлись.
Постучав в дверь, я обхватила себя руками; по телу пробежала дрожь. Голос Мэтта в трубке было невозможно разобрать. Каким я увижу его, когда дверь откроется?
Ответ я получила спустя несколько секунд. Мэтт смотрел на меня тяжелым взглядом; челюсти были крепко сжаты под темной бородой, темные волосы взъерошены. Черная классическая рубашка, в которой он был на похоронах, помялась, а ее подол был наполовину заправлен в брюки, наполовину выпущен.
Я сделала шаг ближе, не доверяя своему голосу и не решаясь произнести ни слова. Отсюда я чувствовала запах его одеколона – легкий, мускусный и такой невероятно мужской. На мгновение я прикрыла глаза, чтобы глубоко вдохнуть его, вспоминая времена, когда могла чувствовать этот запах почти каждый день. Когда я снова взглянула на него, его лицо было непроницаемым. В глазах не читалось ни тени эмоций, ни единого чувства не застыло в чертах лица. Но стоило мне сделать еще шаг, как его нижняя губа дрогнула.
Сделав последний шаг к нему, я обхватила его руками. Это прорвало плотину, сдерживавшую воду. Его руки мгновенно легли мне на спину, бицепсы сомкнулись вокруг моего тела так крепко, что я едва могла дышать.
– Всё хорошо, Мэтт. Я здесь.
И в этот миг я почувствовала первую дрожь его грудной клетки, прижатой к моей. Он рыдал и рыдал, а я описывала пальцами большие круги на его спине, пытаясь сдержать собственные слезы. Слова были не нужны; мы оба в точности знали, о чем думает другой.
Я не знала, означало ли это, что он простил меня за мой поступок, но, честно говоря, мне было плевать. Если я была нужна ему в эту ночь, значит, я буду рядом. Мы сможем поговорить об этом позже. Сегодняшний вечер был выше наших обид.
Не разжимая объятий, я потянула его за собой в гостиную, где мы опустились на диван. Его блестящие пряди коснулись моей шеи, когда он прильнул ко мне ближе. Я запустила в них руку, наслаждаясь их шелковистостью.
Его грудь снова содрогнулась в рыдании, и я обняла его еще крепче.
– Она… Она больше не вернется, – прошептал он.
Я закрыла глаза и затаила дыхание, когда по моей щеке скатилась слеза. Уткнувшись подбородком в его макушку, я вытерла глаза тыльной стороной ладони. Видеть его таким было почти невыносимо. Мой Мэтт был опорой в моей жизни, маяком в шторме. И то, как он ломался на моих глазах, казалось концом всякой надежды. И всё же, это было лучше того оцепенения, которое он демонстрировал во время своей речи в церкви. По крайней мере, сейчас я узнавала того чуткого мужчину, в которого влюбилась, и через него я видела его мать, которую так искренне любила.
Мы оставались так долгое время, переплетясь телами, пока свет в комнате мерк, оставляя нас в темноте, которую прорезало лишь сияние луны. Всхлипы Мэтта в конце концов утихли, дыхание стало ровным, а тело расслабилось.
Спустя какое-то время мои плечи затекли, и я слегка пошевелилась, пытаясь устроиться поудобнее. В тишине комнаты, под мерный ритм его дыхания, я вообразила, что Мэтт заснул, но стоило его "человеческой подушке" сменить положение, как он открыл глаза.
– Ты в порядке? – спросил он.
Я снова погладила его по волосам.
– Да, просто рука начала немного неметь.
– О, прости.
Он отстранился прежде, чем я успела сказать, что совсем не против – что на самом деле я хочу, чтобы он оставался рядом. Сев прямо, он обвел комнату взглядом, пока вновь не посмотрел на меня.
– Теперь ты можешь идти, – прошептал он.
Я невольно отпрянула.
– Я имею в виду – если хочешь. Со мной теперь всё нормально. Я… – Он поскреб щеку. – Прости, что позвонил тебе. – Выдох, сорвавшийся с его губ, казался невероятно, невыносимо тяжелым. – Прости меня за всё.
Я потянулась к его руке; его слова одновременно разбили мне сердце и собрали его заново.
– Никогда не извиняйся за то, что я тебе нужна.
Его взгляд блуждал по темной гостиной, задерживаясь на каждом предмете мебели. Я затаила дыхание. В конце концов он вздохнул:
– Когда все ушли, в доме стало так пусто... Я просто не хотел оставаться один этой ночью.
О, мой бедный Маттиас. Он был одет как солидный, успешный мужчина, но никогда еще не выглядел таким юным. Я пододвинулась к нему ближе.
– Посмотри на меня.
Мэтт повернул голову в мою сторону, но его взгляд замер где-то в районе моей челюсти.
– Я сказала, – произнесла я, касаясь ладонью его щеки, – посмотри на меня.
Наконец он подчинился.
– Ты не один. – Он слегка вздрогнул от моих слов, и я сильнее прижала пальцы к его щеке. – Ты никогда не будешь один. Ты слышишь меня?
Глаза Мэтта затуманились слезами.
– Я буду рядом, что бы ни случилось. – Я уже делала это раньше. Была опорой для Луи, потом для отца. Смогу стать ею и для Маттиаса. Ведь именно так и поступают ради тех, кого любят.
Его лицо отражало целые пласты боли, и причин тому, вероятно, было множество. Мне хотелось сказать ему больше – показать, как сильно я его люблю и что отвечаю за каждое свое слово, но, возможно, сейчас это ошеломило бы его сильнее всего остального. Вместо этого я придвинулась вплотную и потянула его вниз, чтобы мы оба легли на диван. Мы устроились поудобнее, переплетаясь телами.
Маттиас издал вздох, который был очень похож на вздох облегчения.
Понятие «утешение» обрело для меня совершенно новый смысл, когда я лежала, прижавшись головой к его крепкой груди, закинув ногу на его ноги, пока он выводил пальцами круги у меня на спине. Я уткнулась носом в его шею.
Всё должно было быть именно так. Хелен говорила это с самого начала, и только теперь я поняла, насколько она была права. Лежа здесь, рядом с Мэттом, после обещания никогда его не отпускать, я знала: по-другому быть просто не могло. Мы слишком долго с этим боролись, но у меня больше не было сил сопротивляться.
Сон уже готов был утянуть меня за собой, а я всё нежилась в этом ощущении правильности происходящего. Подавив зевок, я пробормотала:
– Спокойной ночи, Мэтт.
– Спокойной ночи, Адди.
Он коснулся поцелуем моей макушки и крепко прижал меня к себе. Почти слишком крепко. Но, засыпая, я не придала этому значения.
* * *
Я окончательно проснулась, гадая, куда мог уйти Мэтт. И тут я увидела записку, лежавшую прямо у моей головы.
Мне очень жаль, но я правда должен тебя отпустить. Живи своей жизнью. А обо мне не беспокойся.
Было ли это ошибкой – моё решение позволить болезни идти своим чередом и не бороться дальше? Возможно. А может, и нет. Каким бы ни был верный ответ, теперь уже слишком поздно, и мы ничего не можем с этим поделать.
Я знаю, что эта ситуация далась тебе нелегко, но если ты смог извлечь из неё какой-то урок, я бы сказала, что всё это было не зря. И вот мой последний «Совет от Хелен», номер девять: всегда принимай свой выбор. Неважно, по какой причине ты его сделал; в какой-то момент ты посчитал, что это правильно, и нет ничего плохого в том, чтобы это признать.
Иногда эти решения действительно оказываются ошибками. Все их совершают, и это нормально. Это часть жизни. Но даже если это ошибки, это не значит, что ты не должен нести за них ответственность. В предыдущем письме я советовала тебе не тратить слишком много времени на раздумья о мелких проступках, которые ты совершишь в будущем, но это не значит, что не нужно анализировать более серьезные ошибки. Разберись в своем выборе, и если ты о чем-то жалеешь, имей мужество признать это, извиниться, исправить содеянное и всё наладить.
Проблема не в том, чтобы совершать ошибки. Проблема в том, чтобы не уметь с ними справляться.
Неси ответственность за свой выбор.
С любовью,
Хелен
