Текст книги "Эпопея любви"

Автор книги: Мишель Зевако

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

XXI. Кладбище Избиенных Младенцев

Все было кончено. Екатерина вполголоса отдала девушкам какие-то приказания, и фрейлины по одной начали покидать церковь. Одна девушка, выйдя из храма, подошла к стоявшим у дверей мужчинам и что-то им сказала. Четверо мужчин вошли в церковь, приблизились к алтарю. Екатерина Медичи, завернувшись в длинный черный плащ, молилась, стоя на коленях. Увидев вошедших, она молча указала им на труп графа де Марильяка.

– А эту забирать? – спросил один, посмотрев на Алису де Люс.

Королева отрицательно покачала головой. Слуги вынесли тело Марильяка из церкви. Екатерина задула свечи, горевшие справа и слева от дароносицы. Лишь слабый свет от факела под самыми сводами рассеивал теперь темноту.

Королева наклонилась над человеком, недвижно лежавшим у подножия алтаря. Это был монах Панигарола.

Положив руку ему на грудь, Екатерина убедилась, что сердце монаха слабо бьется. Тогда она вытащила из кошеля у себя на поясе флакон и, откупорив, поднесла его к лицу Панигаролы. Тот, однако, не приходил в себя.

– Но он все же жив! – пробормотала королева. Наконец по телу Панигаролы пробежала легкая дрожь и он приоткрыл глаза.

«Прекрасно, – подумала Екатерина. – Он все время был без сознания: ничего не видел, не слышал».

Монах поднялся. Ему казалось, что он вернулся из загробного мира, разум его ослаб, мысли расплывались. Екатерина взяла Панигаролу за руку и подвела к телу Алисы.

– Она мертва, мой бедный маркиз, – с грустью произнесла королева. – Видите, он убил ее… Я не смогла помешать… Он увидел письмо у вас в руке, вырвал его, прочел… Граф впал в бешенство, набросился на милое дитя, буквально исполосовал несчастную кинжалом. Алиса упала, а он добил ее… Но вы отомщены… Граф выбежал на улицу, обезумевший, весь в крови… Там меня ждали дворяне из свиты. Они решили, что он набросился на меня… В общем, труп Марильяка уже плывет по Сене. Прощайте, маркиз… Тело этой несчастной я оставляю вам… проводите ее в последний путь… И да хранит Господь душу Алисы де Люс!

Екатерина попятилась назад и исчезла во тьме словно призрак, покинувший мрак лишь для того, чтобы свершить свое черное дело. Через минуту королева уже шла по улицам Парижа. Она шагала одна, с кинжалом в руке, без охраны, пешком. Ей не было страшно: душа ее насладилась пережитым кошмаром. Счастливая и спокойная, возвращалась Екатерина Медичи к себе во дворец.

Панигарола остался один на один с Алисой. Он наклонился над телом, положил руку на ее обнаженную грудь, но биения сердца не уловил – Алиса была мертва. Монах выпрямился, огляделся, ища что-то глазами, наконец нашел. Он направился к чаше со святой водой, намочил носовой платок тонкого батиста и принялся осторожно обмывать кровавые раны Алисы.

Хотя церковь погрузилась в полную темноту, Панигарола двигался в храме бесшумно и уверенно, словно при свете дня. Он трижды смачивал платок в чаше, так что вода в ней стала цвета крови. По необъяснимой случайности лицо Алисы не было задето; удары кинжалов пришлись в основном на грудь, плечи и руки. Монах обмыл все раны и посмотрел на лицо девушки: она была прекрасна, в неверном свете факела Алиса казалась идеальным воплощением красоты.

Панигарола осмотрел раны на ее теле и насчитал семнадцать, но все это были лишь глубокие порезы, ни один важный орган они не затронули.

– Раны не смертельны, – прошептал монах.

Осматривая покойницу, Панигарола заметил на указательном пальце правой руки перстень, жуковина которого была словно надломана. Он с трудом стянул перстень с холодеющей руки, потом зажег свечу и с болезненным любопытством рассмотрел кольцо. Во вскрытой жуковине монах обнаружил остатки белого порошка. Он прикрыл углубление камнем, чтобы порошок не высыпался, и надел перстень себе на мизинец.

– Мое обручальное кольцо! – прошептал он. Панигарола попытался прикрыть тело Алисы, но платье на груди было совершенно изодрано. Тогда монах сбросил с себя грубошерстную коричневую рясу и завернул в нее покойницу, сам же остался в богатом наряде аристократа. Он легко, почти без усилий, поднял на руки прикрытое рясой тело и вышел из церкви.

У дверей стояла дорожная карета: о ней-то и упоминала Екатерина. К маркизу де Пани-Гарола подошел человек, видимо, кучер и сказал:

– Монсеньер, карета ждет вас…

– Это для меня? – спросил монах.

– Да, монсеньер. У меня приказ ехать через Лион в Италию. Все готово, садитесь.

Маркиз молча положил Алису в карету, затем закрыл дверцу, вышел вперед и, взяв лошадей за поводья, медленно повел их по улице. Карета покатилась, а удивленный кучер так и остался сидеть на своем месте, недоумевая: «Королева сказала, что я повезу новобрачных… Новобрачная, видно, в карете, но почему на ней монашеская ряса?»

Было уже два часа ночи, временами сильные порывы ветра заставляли лошадей останавливаться и пятиться назад. Кучер жался к стенке кареты, все пугало его: и странный дворянин, шествовавший будто призрак, и буря, бушевавшая вокруг.

– Куда он? Куда он идет? – шептал перепуганный кучер. – Что за странное свадебное путешествие? Мне страшно, страшно…

Панигарола вдруг остановился, и кучер понял, что они добрались до места. Он огляделся и в ужасе перекрестился:

– Кладбище Избиенных Младенцев!

Монах открыл карету и вынес на руках тело Алисы де Люс. Он положил покойницу у низкой кладбищенской ограды и постучал в окошко прилепившейся к стене кладбища хижины.

Кучер с ужасом воззрился на ту, кого он счел новобрачной. Порыв ветра откинул с ее лица капюшон-рясу, и кучер понял, что перед ним покойница. Он прошептал дрожащими губами молитву, что есть сил хлестнул лошадей, и карета, словно подхваченная ураганным ветром, с грохотом унеслась в ночь.

На стук Панигаролы отозвался из хижины дрожащий голос.

– Кто там еще?

– Мне нужен могильщик.

Из дверей хижины вышел старик с чадящим светильником в руках. Он с изумлением посмотрел на неожиданного гостя, разбудившего его в такой час.

– Преподобный Панигарола! Вы?! И в таком наряде…

– Ты меня знаешь?

– Кто не знает вашего преподобия? Ваши проповеди все слышали.

– Хорошо, раз ты знаешь, кто я, то поймешь, что меня ослушаться нельзя. Бери лопату и пошли…

– Стало быть, копать… – боязливо произнес старик.

– Да, копать! Копать могилу… – сказал монах таким тоном, что у могильщика кровь застыла в жилах.

Старик затрепетал, холодный пот выступил у него на лбу. Голос Панигаролы не походил на человеческий: так заговорил бы покойник, будь у него дар речи. Могильщик покорно схватил кирку и лопату. По знаку своего мрачного посетителя старик отпер ворота кладбища.

Панигарола поднял Алису на руки и понес, с неизъяснимой нежностью прижимая к своей груди. Он обнимал ее так, как обнимает пылкий влюбленный невинную девушку, только что признавшуюся ему в любви. Он баюкал ее, как баюкает неутешная мать только что скончавшегося младенца.

Могильщик остановился и медленно начал рыть могилу. Через час яма была уже довольно глубока. Все это время маркиз де Пани-Гарола, первый возлюбленный Алисы де Люс, простоял у края ямы, держа на руках любимую. Его глаза были прикованы к лицу Алисы, он даже не моргал.

Могильщик трудился над могилой, молнии мертвенным светом озаряли кладбище, ветер ломал деревянные кресты, падавшие с звучным треском, а Панигарола стоял так целый час, как живое воплощение скорби и отчаяния.

Старик закончил работу; монах спустился в яму и уложил Алису в могилу. Он заботливо закрыл ей лицо капюшоном рясы, завернул тело в монашеское одеяние и вылез из могилы. Растерянный могильщик, седые волосы которого развевались на ветру, удивленно указал рукой на труп и спросил:

– Как? Так и хоронить? Без гроба?

– Гроб не нужен, – ответил Панигарола.

– Без савана? Ее и прикрыть-то нечем…

– Сейчас прикроем…

Могильщик не понял, что хотел сказать монах, схватил лопату и собрался уже закидывать тело землей, но Панигарола схватил его за руку:

– Подожди!

Старик остановился, а монах продолжал:

– Она не одна будет в этой могиле.

– А еще-то кто? – пролепетал могильщик.

– Я…

Могильщик даже зашатался от ужаса, он уже не пытался понять, ему казалось, что он спит и во сне его мучают кошмары.

– Уходи, – сказал Панигарола, – вернешься через час. И тогда… тогда ты, не заглядывая в могилу, засыплешь ее. Там будут два трупа: ее и мой… Засыплешь нас обоих. Возьми вот это…

Монах протянул старику тяжелый кошелек, наполненный золотом, целое состояние. Могильщик схватил кошелек и немного успокоился.

– Это мне? Чтобы я молчал? – спросил он, и глаза его алчно блеснули.

Панигарола отрицательно покачал головой.

– Стало быть, это плата за труды.

– Если проболтаешься кому-нибудь, тебя повесят. А за труды тебе не положено, на то ты и могильщик.

– Тогда кому золото?

– Слушай… Может, завтра, может, через неделю, а может, и через месяц сюда придет ребенок, мальчик, черноволосый, черноглазый, худенький и бледный… на вид ему – лет шесть. Ты возьмешь его за руку, отведешь к могиле и скажешь: «Здесь лежит твоя мама. Ты ее искал?» Сделаешь?

– Дело нетрудное.

– Ребенка зовут Жак Клеман.

– Жак Клеман, я запомню. Пусть приходит, молится, дело святое.

Панигарола удовлетворенно кивнул.

– А теперь уходи. Помни, что обещал, и возвращайся через час.

Могильщик, не сводя глаз с монаха, попятился. Панигарола, стоявший на краю ямы, напоминал призрак, вышедший из могилы и готовящийся вернуться обратно, в загробный мир. Старик, несмотря на леденящий душу ужас, почувствовал, что уйти не может. Он отполз в сторону, вцепился в деревянный крест на одной из могил и оттуда стал смотреть. Блеснула яркая молния. В свете ее могильщик различил фигуру человека, падающего в могилу… Потом тьма накрыла кладбище. Полыхнула еще одна молния, и старик ясно увидел, что у края ямы уже никого нет.

Панигарола лежал в могиле, лицо его было обращено к лицу Алисы. В руке монах держал кинжал: он боялся, что смерть наступит не сразу, и хотел ударить себя в грудь клинком. Панигарола поднес к губам перстень и высыпал в рот остатки белого порошка. Все это монах проделал машинально. Затем он положил голову Алисы на свою правую руку и внимательно взглянул ей в лицо. Ни любви, ни ненависти уже не было в этом взгляде: только жалость.

В двадцати шагах, вцепившись пальцами в основание креста, лежал измученный могильщик – лежал и ждал. Прошел час, затем другой. Буря стихла, гроза прекратилась. И лишь с рассветом, когда лучи восходящего солнца залили чистое, словно отмытое грозой небо, старый могильщик подполз к краю могилы и заглянул туда. Он не мог оторвать взгляд от увиденного, как будто завороженный трагическим кошмаром, который вдруг обрел реальность.

Два трупа лежали лицом к лицу, глаза их были широко распахнуты, губы приоткрыты. Казалось, они улыбались друг другу, нашептывая нежные слова. Старый могильщик сбросил с плеч потрепанную овчину и прикрыл лица мертвых. Потом он торопливо закидал могилу землей.

XXII. Любовные приключения Пипо

После исчезновения шевалье де Пардальяна его пес Пипо, без сомнения, стал одним из самых активных, деловых и беспокойных обитателей Парижа.

Этот пес, хитрец до мозга костей, воришка до глубины души, всегда готовый стянуть, что плохо лежит, обрел во дворце Монморанси настоящий собачий рай. С помощью интриг, обмана и изворотливости Пипо втерся в доверие к дворцовому шеф-повару. Бедный повар был не слишком-то проницателен, и Пипо убедил его, что питает к нему безграничную собачью преданность. Это был обман чистой воды! Повара Пипо откровенно презирал, а вот кухню любил.

– Как эта собачка меня любит! – повторял почтенный повар. – Ни на шаг не отходит! Все время в ногах вертится!

Что бы он сказал, доведись ему узнать истинные мысли Пипо!

Пипо лгал и лицемерил, когда подобострастно вилял хвостом. Лгал, бросая на своего благодетеля преданные взгляды. Лгал, когда заливался радостным лаем и смешно подскакивал, развлекая толстого повара, так что у того тряслось брюхо от хохота!

Но откуда тому было догадаться, что перед ним хитрый и лицемерный пес.

Пипо редко принимал подачки из рук повара, какие бы лакомые куски ни предлагались. На то была причина, но хозяин кухни о ней не догадывался: Пипо предпочитал все брать сам. Улучив момент, пес тайком наносил визиты в кухню или кладовую и выбирал, что получше.

– А собачка совсем не жадная! – говаривал повар. – Так бескорыстно ко мне привязалась!

Это Пипо-то бескорыстный! Боже праведный, вот так и рождаются легенды… Пипо тащил все, что ему приходилось по вкусу, он дерзко грабил кладовые, в полной мере услаждая свои воровские инстинкты. Во дворце Монморанси пес основательно растолстел и окончательно обнаглел.

Как нам уже неоднократно довелось убедиться, Пипо был пес дерзкий, умный, нахальный, а к тому же – гуляка и донжуан. Может, и не стоило упоминать о подобных склонностях собаки шевалье де Пардальяна, но история любовных приключений Пипо связана с очень важными моментами нашего повествования.

Итак, Пипо вел во дворце Монморанси жизнь счастливейшего из псов. Счастье его было безоблачно и ничем не омрачалось вплоть до того дня, когда из дворца исчез шевалье де Пардальян. А своего хозяина, точнее своего друга, Пипо боготворил.

И вот однажды вечером – тревожным и мрачным вечером – друг не вернулся! С этого момента Пипо не сомкнул глаз. Он метался по дворцу, что-то разыскивал и вынюхивал, тщетно взывал к хозяину, жалобно воя. А наутро пес уселся на улице около парадных ворот дворца.

Пардальян так и не появился, и Пипо забыл про кухню и кладовую. Напрасно шеф-повар подзывал собаку, пытался схватить за ошейник и втащить в дом. Пипо так злобно огрызнулся, что у повара пропала всякая охота с ним связываться.

Так прошел целый день, но и к ночи Пипо не вернулся во дворец, продолжая ждать хозяина у ворот. А с наступлением утра, окончательно убедившись, что шевалье сюда не придет, Пипо вдруг сорвался с места и помчался по парижским улицам.

И куда бы, вы думали, он отправился? Представьте себе, он двинулся прямо к Бастилии! «Неужели кто-нибудь усомнится, – пишет где-то наш знаменитый баснописец Жан Лафонтен, – что животные наделены разумом?!» А уж у Пипо-то разума было более чем достаточно. Он долгими часами предавался размышлениям по поводу исчезновения дорогого хозяина.

– Где же он может быть? – говорил себе Пипо на собачьем языке. – Конечно, в том огромном мрачном доме, куда он один раз уже уходил. И зачем хозяин там прячется?

Вот почему Пипо бросился к Бастилии. Этот пес в принципе не признавал спокойного шага и предпочитал нестись галопом. А уж если Пипо торопился, он сметал на своем пути все и вся. Он сбил с ног дюжину ребятишек, опрокинул несколько кувшинов с молоком и пару корзин с яйцами, выставленных на продажу, свалил двух-трех старушек и разогнал компанию мирно беседовавших парижан. Так, сопровождаемый проклятиями и ругательствами, пес домчался высунув язык до тех самых ворот Бастилии, что когда-то захлопнулись за шевалье де Пардальяном.

Тут Пипо остановился и, задрав морду, уставился в то самое оконце, где ему довелось увидеть дорогого хозяина. Увы! Оно было забито наглухо – запоздалая мера администрации тюрьмы, своего рода месть задним числом. Господин де Гиталан, комендант Бастилии, отдал приказ замуровать окно, через которое Пардальян держал связь со своей собакой. Пипо так ничего и не дождался и начал слоняться под стенами Бастилии. Он прыгал и лаял под каждой бойницей, напоминавшей ему незабвенное окошко.

Потом Пипо развернулся и тем же бешеным галопом понесся к гостинице «У гадалки». Он влетел в зал и рванул вверх по лестнице, к той комнате, где раньше проживал шевалье. Затем верный пес обыскал все углы и закоулки гостиницы, пока не был обнаружен метром Ландри Грегуаром, который и выставил Пипо вон, угрожая метлой. Увидев метлу, Пипо тотчас же удрал: он сразу сообразил, что Пардальяна здесь нет, иначе бы хозяин гостиницы не осмелился столь бесцеремонно замахиваться метлой на собаку шевалье.

Пипо настойчиво продолжал поиски. Он рыскал по Парижу и, обежав все места, где когда-либо ступала нога Пардальяна-младшего, в конце концов, запыхавшийся, перемазанный в грязи и обессиленный, оказался у кабачка «Два говорящих мертвеца».

Толстуха Като, хозяйка этого заведения, сохранившая самые теплые воспоминания о двух Пардальянах, напоила, накормила его, и Пипо, оценив ее гостеприимство, соизволил остаться в кабачке на ночь.

Однако наутро, отдохнув и подкрепившись, пес покинул кабачок, едва лишь служанка отперла двери. Но теперь Пипо уже не несся бегом. Он брел, низко опустив морду, а уши и хвост его уныло повисли.

«Все кончено! – думал несчастный Пипо. – Хозяин бросил меня, и я его никогда больше не увижу…»

Так он добрался до дворца Монморанси, улегся у ворот и принялся ждать. Весь день пес просидел на улице, не откликаясь на призывы повара, который в конце концов проявил великодушие и принес скорбящему роскошный обед – целую груду куриных костей.

Дело было в среду, двадцатого августа. Для Пипо дата, конечно, не имела особого значения, но для нашего повествования она весьма важна.

На Париж опустилась ночь, а Пило все лежал, забившись в угол около ворот. Вдруг пес оживился, вскочил, стал с интересом принюхиваться и оглядываться, энергично завилял хвостом. Неужели Пипо почуял издалека своего хозяина? Почему он так разволновался? Чему обрадовался?

Нам не очень хотелось в этом признаваться, но правду не скроешь: шевалье де Пардальян был тут ни при чем, Пипо почуял собачью особь противоположного пола.

Итак, Пипо вскочил, глаза его заблестели, в них появилось вопросительное выражение. Вскоре он заметил четыре тени, остановившиеся как раз напротив ворот дворца Монморанси. Две тени из этих четырех принадлежали людям, а две – собакам.

Пипо подошел поближе, и псы недовольно зарычали.

– Тихо, Плутон! Молчать, Прозерпина! – отрывистым шепотом приказал один из двух мужчин.

Плутон и Прозерпина, видимо, отлично выдрессированные, тотчас же замолчали. Эти два огромных сторожевых пса, с жесткой шерстью, с налитыми кровью глазами и мощными клыками, были одной породы, но Плутон – черный, а Прозерпина – белая.

Двое ночных прохожих провели около дворца Монморанси почти час; они осторожно следили за дворцом, пытаясь, видимо, угадать, что происходило внутри.

– Видите, монсеньер, – сказал наконец один из них, – атаковать можно прямо с этой стороны.

– Пожалуй, ты прав, Ортес, – ответил второй. – Кликни собак и пошли отсюда.

Человек, которого назвали Ортесом, тихонько свистнул, и по этому знаку Плутон, Прозерпина и Пипо последовали за ним. Представьте себе, и Пипо тоже!

Ибо, пока ночные гости наблюдали за дворцом, Пипо успел подойти к Прозерпине и сказать ей на собачьем языке комплимент. Он поприветствовал ее со всей учтивостью, на что она ответила, любезно завиляв хвостом. Тут Пипо без промедления приступил к признанию в любви, то есть начал вертеться вокруг дамы, усердно принюхиваясь.

Однако Плутон, законный супруг дамы, грозно заворчал, демонстрируя устрашающие клыки. Пипо бросил на супруга быстрый взгляд, ощетинился и тоже показал внушительные зубы, надежное оружие для защиты и нападения. Оба противника зарычали, казалось, схватка была неминуема. Прозерпина удобно улеглась и приготовилась выступить судьей в этом поединке.

Вдруг Пипо попятился назад, схватил в зубы куриную кость, из тех, что принес заботливый повар, и услужливо поднес ее, кому бы вы думали… Прозерпине? Вовсе нет! Плутону…

Плутон был свиреп, но глуп, он принял подношение и с жадностью сожрал его. Пипо тут же поднес еще одну кость, которую Плутон мгновенно проглотил. После чего он удивленно и благодарно взглянул на Пипо, завилял хвостом в знак примирения и улегся рядом с Прозерпиной.

Пипо понял, что завоевал дружеское расположение огромного пса, тотчас же подскочил к Прозерпине и безнаказанно начал расточать ей любезности. Когда же Ортес окликнул собак, Пипо, естественно, увязался за Плутоном и Прозерпиной.

Итак, ради любви он забыл о дружбе, забыл о своей скорби, забыл об исчезновении хозяина. Пипо пошел бы за Прозерпиной на край света, тем более что та благосклонно отнеслась к его ухаживаниям. Плутон же, похоже, решил, что ради друга, который так щедро одаривает куриными костями, стоит пойти на незначительные жертвы.

Вся компания добралась до большого дома на улице Фоссе-Монмартр. Отворилась тяжелая дверь, и Пипо проскользнул в дом между Плутоном и Прозерпиной. Дверь за ними захлопнулась…

Пипо оказался в гостях у Анри де Монморанси, маршала де Данвиля, и у Ортеса, виконта д'Аспремона!