Текст книги "Эпопея любви"
Автор книги: Мишель Зевако
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
XXXVI. Дорога на виселицу
– Простите, монсеньер! – обратился кто-то к разъяренному Гизу.
Сидевший в седле Гиз недовольно обернулся и увидел Бема:
– А, это ты! Чего тебе надо?
– Вы хотите повесить Антихриста?
– Конечно! А ты чего хочешь? Говори скорей, мы торопимся.
– Как чего? Хочу его голову! Она принадлежит мне, вы же знаете. Ей цена – тысячу экю золотом.
Гиз расхохотался.
– Ты прав! Бери голову… А мы повесим Антихриста за ноги!
Бем наклонился и несколькими взмахами ножа отрубил голову у трупа. Двое солдат схватили тело за ноги и потащили, так что обезглавленный торс бился о мостовую. За ними последовал весь отряд во главе с Гизом.
Так начался путь к виселице, погребальное путешествие обезглавленного тела по окровавленной грязи парижских улиц, усеянных тысячами трупов. Тянулась чудовищная процессия, сопровождаемая громом выстрелов, неумолчным звоном колоколов и приветственными кликами взбесившихся фанатиков.
Двадцать тысяч парижан присоединились к торжествующему маршу сторонников Гиза. По дороге убивали и грабили, пели и смеялись. Труп Колиньи волокли по камням, то на спине, то на животе…
Так они добрались до виселиц на Монфоконе. И уже через минуту тело адмирала болталось, вздернутое за ноги.
Шквал голосов прогремел у подножия виселицы, пронесся над Парижем и долго-долго отдавался эхом, словно невиданный ураган задел город мощным крылом.
XXXVII. Знаменательные слова Бема
Бем остался во дворе дома Колиньи с теми, кому Гиз поручил разыскать дерзких безумцев, оскорбивших его. Солдаты в два счета разнесли дверь и кинулись вверх по той самой лестнице, по которой спаслись Пардальяны. Бем слышал крики то на одном, то на другом этаже.
– Сейчас их поймают, – ухмыльнулся он. – Да, за шкуры этих молодцов я и гроша ломаного не дам!.. А вот голова Антихриста принесет мне тысячу экю золотом. Хорошая головка… дай-ка я ее умою…
Он прошел в комнату на первом этаже, где, видимо, размещалась охрана, обнаружил там кувшин с водой и спокойно занялся отвратительной работой.
С верхнего этажа слышались голоса ищеек, пустившихся по следам Пардальянов. А во двор вошел какой-то человек. Вид у него был встревоженный; он озирался по сторонам, всматривался в окна дворца.
– Господин де Моревер! – воскликнул Бем. – Можно подумать, вы невесть какое сокровище потеряли…
– Я ищу двух еретиков, – хриплым голосом ответил Моревер. – Они только что удрали из тюрьмы Тампль. Я за ними гнался, но потерял их след. Уверен, оба заявились сюда…
– Надо же… один высокий, пожилой, сероглазый, с седыми усами?..
– Да!
– А второй молодой, смахивает на первого, только, пожалуй, посильней и понахальней будет? Так они здесь! Вон за ними охотятся… Хотите, и вы присоединяйтесь к охоте…
Моревер, издав радостный вопль, ринулся вверх по лестнице в указанном Бемом направлении.
Пока все это происходило во дворе, оба Пардальяна, одолев лестницу, оказались в левом крыле дворца. Оно было отделено от фасадного и правого крыла и замыкало двор. Мечась по этажам, отец с сыном убедились, что выхода нигде нет.
Пардальяны как раз добрались до чердака, когда банда преследователей высадила дверь и рванулась вверх по лестнице.
– Похоже, нас загнали, как лис в капкан, – заметил старик вояка.
– Не спешите с выводами, батюшка! – ответил шевалье. – Меньше двух часов назад мы сидели в железной клетке и нас уже почти раздавили железные жернова… По сравнению с той клеткой, мы теперь – в раю земном!
В два прыжка они оказались у единственного на чердаке окна, выходившего в тесный дворик.
– Вот и путь к спасению! – произнес Пардальян-старший.
Позади левого крыла дома располагались служебные помещения дворца. Чердачное окно одного из них оказалось как раз напротив того окна, из которого высунулись Пардальяны.
– Доску бы перебросить! – воскликнул шевалье.
Но чердак был пуст: ни доски, ни хотя бы веревки, чтобы зацепиться за подоконник. Спуститься обратно вниз? Невозможно: солдаты, обыскивая каждый этаж, движутся по лестнице.
Отец с сыном растерянно переглянулись. А крики преследователей раздавались все ближе.
– Прыгнем! – предложил сыну старый солдат. – Погоди, я первый.
И он тотчас же взобрался на бортик окна. У шевалье перехватило горло и выступил пот, когда он увидел, как его отец выпал из окна. Ибо старый солдат не прыгнул, а именно выпал вниз…
Он сделал отчаянную, невероятную попытку, ибо ему в голову пришла сумасшедшая идея, одна из тех идей, что посещают человека лишь в минуты крайнего отчаяния…
Пардальян-старший упал, вытянувшись всем телом, подняв руки и зацепившись носками за бортик окна. Собрав все силы, он постарался в падении не сгибать ни колен, ни локтей… Тело его описало дугу в пустоте…
Шевалье не смог сдержать крик. А ответом ему был голос, голос живого отца:
– Вот тебе доска! Перебирайся, шевалье! Сумасшедшая попытка удалась!
Вытянув руки, Пардальян-старший сумел зацепиться за бортик окна напротив, а ноги его уперлись в стену левого крыла. Живым мостом, переброшенным от одного окна к другому, повис он над крохотным двориком.
Самые невероятные вещи удавались двум отважным: шевалье рванулся, быстрей молнии, и, наступив на живой мостик, рывком вбросил тело в окно напротив и упал на пол в середине комнаты!..
В тот же миг старый солдат уцепился покрепче руками, подтянулся и, перевалившись через бортик окна, оказался рядом с сыном!..
Они затратили столько усилий в этом молниеносном броске, что так и остались лежать на полу, пытаясь отдышаться.
А чердак, который они покинули, уже заполнили вооруженные люди. Сначала до Пардальянов донеслись крики, потом установилась относительная тишина. Отец с сыном, лежа на полу, прислушались, готовые в любую минуту вскочить и бежать.
– Я понял, понял! – послышался чей-то голос. – Видите ли, капитан, они выпрыгнули из окна второго этажа, а мы в это время еще поднимались по лестнице.
– Так теперь они уже далеко, – разочарованно протянул офицер.
Пардальяны услышали, как вся компания с шумом спустилась, расколотив в сердцах по пути несколько стекол. Шевалье подошел к противоположному окну чердака, выходившему на главный двор. Там он увидел одного Бема, который по-прежнему был поглощен своим мрачным занятием. Теперь он аккуратно заворачивал голову в тряпки.
Насвистывая охотничью песенку, Бем зашел в дом помыть руки. Он собирался забрать голову и отправиться с ней к бальзамировщику, который уже ожидал его. А затем Бем во весь опор помчится в Рим, в Италию.
Великан вернулся во двор и удивился:
– Странное дело! Кто и зачем закрыл главные ворота? Бем забеспокоился и, оглядевшись, увидел двух Пардальянов. Шевалье тут же бросился к Бему:
– Так это ты выбросил в окно тело господина де Колиньи?
Спрашивал Жан совершенно спокойно. Бем выпрямился, надулся спесью и заявил:
– Конечно, я, гугенотский воробушек! Ну и что?
– И ты убил адмирала?
– Конечно, я, кальвинист проклятый!
– И чем ты его убил?
– Да вот этим самым! – ухмыльнулся Бем, показывая окровавленную рогатину.
Он расхохотался и добавил:
– И на вас рогатины найдутся, псы гугенотские! Эй, все ко мне! Бей еретиков!
Но крик застрял у Бема в глотке. Пардальян-старший, словно клещами, сдавил ему пальцами горло.
– Не дергайся, дружочек! За тобой должок…
Бем попытался освободиться, но живые тиски давили все сильней. Полузадушенный, хрипящий великан жестом показал, что готов слушаться. Старый вояка разжал пальцы.
– Что вам нужно? – спросил Бем, не скрывая испуга.
– От тебя? Ничего! – сказал шевалье. – Хочу лишь освободить землю от такого чудища.
– Так вы убить меня хотите?
– А разве ты умеешь драться? – пожал плечами Жан. Бем отпрыгнул в сторону, вытащил левой рукой шпагу, а правой – кинжал и встал на изготовку. Шевалье же расстегнул пояс и отбросил шпагу.
– Вот, какое оружие тут нужно! – произнес он и неторопливо поднял с земли рогатину.
Шевалье перехватил ее поудобней и пошел на великана.
Бем улыбался: шпага его была длинней рогатины, он рассчитывал заколоть молодого безумца, а потом заняться стариком. А шевалье спокойно шагал навстречу богемцу, Пардальян-старший наблюдал, стоя в стороне и скрестив руки на груди.
Жан надвигался на великана, лицо молодого Пардальяна изменилось до неузнаваемости, глаза пугали своей неподвижностью. Бем сделал два-три выпада, но шевалье отбил удары шпаги, и не успел богемец опомниться, как рогатина оказалась приставлена к его груди. Бем попятился, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. В растерянности он начал бестолково отбиваться и с ужасом увидел, что ни один из ударов не достигает цели. Рогатина, как заколдованная, все время оказывалась у самой его груди.
В конце концов Бем оказался прижат к воротам. Прямо перед собой он увидел угрожающее лицо шевалье. Великан понял, что для него наступила роковая минута:
– Что же мне, умирать? – прошептал он. – Неужели Господь…
Это были последние слова Бема. Он сделал отчаянную попытку ударить кинжалом, но шевалье опередил его. Молодой Пардальян нанес один, только один удар…
Рогатина вонзилась с неистовой яростью, прошла насквозь через грудь и впилась в деревянные ворота. Бем оказался пригвожден к порталу дворца Колиньи и умер на месте…
Шевалье поднял свою шпагу, надел ее и взял за руку отца, который без единого слова, без единого жеста наблюдал за этой сценой. Оба Пардальяна спокойно вышли через боковую дверь.
Не прошло и двух минут, как во двор выбежал Моревер. Он обошел, вместе с солдатами Гиза, весь дворец, этаж за этажом, разыскивая беглецов с великим усердием. Когда стража прекратила поиски, Моревер почувствовал приступ отчаяния. Куда же девались Пардальяны? Он спустился вниз и снова принялся обходить этаж за этажом.
– Удрали! Ускользнули от меня! Но я разыщу их! – Моревер твердил эти слова, перемежая их проклятиями.
Охваченный яростью, наемный убийца выскочил во двор и вдруг застыл как вкопанный, даже речи лишившись от испуга…
К главным воротам дворца был пригвожден труп, насквозь пронзенный рогатиной… Моревер узнал Бема…
Через минуту Моревер пришел в себя и заметался по двору как безумный, возбужденно бормоча:
– Они прошли здесь… это их след…
Однако Моревер скоро убедился, что ни во дворце, ни во дворе никого не было: одни трупы. Усилием воли он заставил себя успокоиться, подумал и рассчитал, как ищейка, выбирающая, по какому следу идти. Тут взгляд его упал на какой-то сверток, валявшийся во дворе. Моревер поднял сверток, развернул тряпки и узнал голову Колиньи. Наемный убийца схватил за волосы голову адмирала.
– Трофей, пожалуй, пригодится! – процедил Моревер сквозь зубы. – Кому бы ее отнести? Гизу? Королеве? Гиз сейчас в проигрыше. Отнесу-ка я это королеве Екатерине!
И Моревер покинул дворец Колиньи.
Оба Пардальяна, выйдя на улицу, обсуждали свои дальнейшие действия.
– Нам надо попытаться выбраться из Парижа, – сказал Пардальян-старший.
– Нам надо попытаться добраться до дворца Монморанси, – возразил сын.
– Но ты же сам говорил: Монморанси – католик, ему ничего не угрожает…
– Я в этом не уверен. Надо идти во дворец.
– Сказал бы уж правду – хочу увидеть малышку Лоизон! – проворчал бывалый солдат.
Шевалье побледнел. Он ни разу не упоминал о Лоизе, но слишком много о ней думал. Поэтому Жан лишь повторил:
– Пойдемте, отец. Вдруг на маршала напали, и мы там можем очень пригодиться…
При мысли о том, что орда фанатиков может ворваться к Лоизе, шевалье вздрогнул и ускорил шаг.
– Ну, знаешь ли… – рассердился отец. – А вдруг Монморанси заодно с этими убийцами? Он ведь – правоверный католик.
Шевалье, потрясенный, даже остановился.
– Да! – прошептал он. – Это было бы ужасно… Отец, я должен убедиться сам. Неужели отец Лоизы – из тех, кто убивает, прикрывшись именем Господа!..
XXXVIII. Воскресенье, 24 августа 1572 года, праздник Святого Варфоломея
Лишь только оба Пардальяна покинули улицу Бетизи, им стало ясно, что каждый шаг в Париже чреват опасностями. Город превратился в огромное поле сражения; нельзя было перейти улицу, не наткнувшись на трупы; на каждом перекрестке прохожий рисковал жизнью. Однако то, что происходило, трудно было назвать битвой: скорей шла резня, разворачивалось массовое избиение.
В каждом квартале, на каждой улице преследовали любого, кого подозревали в малейшей симпатии к протестантам, независимо от того, был человек католиком или гугенотом. Одинаковые чудовищные сцены разыгрывались во всех уголках Парижа. С наступлением дня резня обрела фантастический размах. То же творилось и в провинции, и в больших городах. В Париже безумие длилось целых шесть дней…
Этим ясным августовским утром люди в столице потеряли человеческий облик. Как хищные птицы, терзали они плоть несчастных. Рассказывали, что женщины пили кровь жертв. Всех пьянил удушливый и горький дым, запах горящих тел… Среди пелены огня и дыма мелькали искаженные ненавистью лица, метались тени, красными молниями взвивались кинжалы.
Кровь, повсюду кровь! Она заливала стены, брызгала на одежду, застывала в больших лужах на мостовой, окрашивала сразу замедлившие свой бег ручьи. Но, странное дело, некоторые кварталы оставались совершенно спокойными; были улицы, обитатели которых в течение нескольких часов и представления не имели, что Париж объят огнем и залит кровью.
На небольшом базарчике во дворе, за церковью Сен-Мерри, торговки и хозяйки мирно беседовали. Они удивлялись лишь беспрестанному звону колоколов. А в ста шагах от Сены, недалеко от Бастилии, старики играли в шары или грелись на солнышке…
Но вне подобных немногочисленных оазисов весь город являл собой картину великого бедствия: горели сотни домов, тысячи трупов устилали улицы.
Вот что увидели Пардальяны в этот день, в воскресенье, в праздник Святого Варфоломея.
Отец и сын упорно пытались прорваться напрямик ко дворцу Монморанси. Но им приходилось то отступать к городским стенам, то возвращаться, то сворачивать. Они не могли сопротивляться мощному циклону, который взбаламутил все людское море…
XXXIX. Исчадья ада
Сколько времени они уже шли? Куда их занесло? Этого ни отец, ни сын не знали. Они стояли, уцепившись за какую-то коновязь под навесом, к которой их прижал неудержимый людской поток. В десяти шагах справа грабили чей-то особняк. Перед домом свалили вытащенную мебель, столы, стулья. Кто-то поджег все это, и запылал костер.
Из дома появился человек, таща за собой труп.
– Да здравствует Пезу! – вопила толпа вокруг костра.
Труп принадлежал герцогу де Ла Рошфуко, а выволок тело действительно Пезу. Шевалье де Пардальян сразу узнал его, несмотря на стелющийся дым. Пезу шагал, засучив рукава, походкой разъяренного тигра. И приспешники, окружившие вождя, также напоминали тигров; глаза их пылали, губы кривились в усмешке. Тигры… кругом одни тигры…
– Сороковой! Молодец, Пезу! – заорал кто-то.
Пезу улыбнулся и подтащил труп к костру. У несчастного Ла Рошфуко было перерезано горло, и кровь струилась из широкой раны.
Пезу и его банда окружали разгоревшийся костер. Пезу взобрался на стол и поднял тело, собираясь закинуть его на вершину костра. Но вдруг он передумал, подхватил труп, и хищное выражение появилось на лице его. Словно в бредовом кошмаре, Пардальяны увидели, как Пезу приник ртом к открытой ране… Затем размахнулся и швырнул тело в костер. Потом он слез со стола, вытер окровавленный рот и прорычал:
– Так пить хотелось!
Толпа воплем приветствовала бандитов Пезу, а те уже мчались по улице, выискивая очередную жертву, и наконец исчезли за поворотом. Последним удалился Пезу, приговаривая:
– Сорок первый! Мне теперь нужен сорок первый! До наступления вечера я уничтожу не меньше сотни…
– Пойдем! Скорей пойдем отсюда! – сказал Пардальян-старший, побледнев от отвращения. Он изо всех сил вцепился в плечо сына, чтобы не дать шевалье кинуться на Пезу.
Они сориентировались и вновь попытались выбраться ко дворцу Монморанси. Отчасти им это удалось, по крайней мере, они вышли к Сене, но тут их подхватил другой поток. Они оказались в самой гуще толпы и схватились за руки, чтобы не потерять друг друга. Их занесло в начало улицы Сен-Дени, во двор какого-то красивого особняка. Из дома доносились стоны умирающих, а толпа во дворе била в ладоши и горланила:
– Молодец Крюсе! Браво Крюсе! Ату! Бей Ла Форса! Действительно, особняк принадлежал старому гугеноту Ла Форсу. Убийцы там не задержались. В три минуты они разделались со всеми: и с прислугой, и с хозяевами. Крики и стоны смолкли…
Толпа жаждала новых жертв, и зеваки потянулись за подручными Крюсе в другие гугенотские дома… двор опустел.
– Бежим отсюда! – сказал старик.
– Зайдем! – возразил сын.
Они поднялись по широкой лестнице и оказались в большом, наполовину разграбленном зале. В середине были свалены кучей пять трупов, один на другой. Два человека спокойно и обстоятельно взламывали шкафы. Это были Крюсе и один из его подручных. Опустошив ящики и набив карманы, грабители бросились к трупам. У старого Ла Форса на шее висела драгоценная цепь. Убийцы склонились над жертвами: Крюсе сорвал цепь, а его компаньон отсек женщине уши, чтобы завладеть бриллиантовыми серьгами.
– А теперь пошли! – сказал Крюсе.
Но грабители даже не успели выпрямиться и рухнули оба одновременно, упав на трупы лицом вниз. Шевалье ударом кулака в висок уложил Крюсе, а старый Пардальян проломил другому череп рукояткой пистолета. Оба бандита даже не вскрикнули, а лишь забились в агонии. Через минуту все было кончено.
Пардальяны спустились на улицу и опять двинулись в путь. Они бежали, держась поближе к стенам домов, стараясь обходить пожары и не натыкаться на банды убийц.
Опять они сбились с пути и потеряли счет времени. Солнце уже стояло высоко и спокойно сияло сквозь дымную завесу. А колокола Парижа все били и били.
На одном из перекрестков Пардальяны остановились. Шагах в двадцати появилась жуткая процессия, двигавшаяся им навстречу. Человек пятьдесят разъяренных хищников шагали плечом к плечу; за ними следовала огромная толпа, кое-как вооруженная дубинами, ржавыми шпагами, окровавленными пиками. У тех пятидесяти, что шествовали впереди, были только кинжалы, широкие кинжалы с окровавленными клинками. На шляпе у каждого был нашит белый крест. Пехотинцев эскортировали человек пятнадцать на лошадях. А впереди этой процессии гордо выступали три человека, вооруженные пиками. Каждую пику венчала человеческая голова…
– Да здравствует Кервье! Да здравствует Кервье! – ревели фанатики.
Процессию вел Кервье, владелец книжной лавки Кервье! Он потрясал пикой, на которой болталась бледная голова. И Пардальяны узнали голову несчастного. Оба с содроганием прошептали:
– Рамус!
Шевалье на миг закрыл глаза…
Действительно, на пику была надета голова бедного безобидного старого ученого.
Открыв глаза, Жан почувствовал, что не может оторвать их от мертвой головы. Наконец взгляд его перешел на человека, шествовавшего с пикой, – на Кервье. Парализовавшее шевалье чувство ужаса и жалости перешло в яростный гнев, от которого у него даже губы побелели.
Кервье заметил исполненный ненависти взгляд, обращенный к нему, и прочел в этих глазах глубокое презрение. Он что-то пробормотал и, видимо, хотел указать своим подручным на Пардальяна, но не успел. Внезапно Кервье рухнул на мостовую и покатился.
– Проклятье! – крикнул он, дернулся и затих: пуля, выпущенная из пистолета, угодила Кервье прямо в лоб. Стрелял, конечно, шевалье де Пардальян.
Получилось так, что в давке Жана грубо толкнул здоровый парень с нашитым белым крестом. Этот вояка размахивал в воздухе заряженным пистолетом. Шевалье ударом кулака остановил парня, выхватил у него оружие и выстрелил.
Тотчас же толпа обрушилась на Пардальянов; загремели выстрелы из аркебуз; раздались угрозы и проклятия. Пять сотен бешеных псов всей сворой накинулись на двух еретиков. Отец с сыном, отступая, протиснулись в узкий проход между домами. За ними, обогнав других преследователей, попытался прорваться огромного роста всадник в ливрее с гербами маршала де Данвиля. Всадник направил коня в проход и выставил вперед шпагу.
– Спасены! – вдруг закричал Пардальян-старший. Шевалье еще ничего не понял, а его отец одним прыжком бросился к коню, голова и шея которого показались в проходе, вырвал у всадника поводья и втащил огромного жеребца в узкую щель между домами. Лошадь заметалась, закрыв крупом весь проход. Позади нее бесилась толпа, с воплями и проклятиями; перепуганный конь пытался встать на дыбы; а растерявшийся всадник в ливрее дома Данвиля тщетно старался послать лошадь назад. Потом, видимо, до смерти перепугавшись, парень сам сполз назад и съехал с крупа лошади. Но ускользнуть он не успел, потому что конь взбрыкнул и ударом задней ноги вышвырнул незадачливого всадника вон.
Шевалье опутал ремнем передние ноги жеребца, а Пардальян-старший уже собирался свалить лошадь ударом кинжала в грудь, чтобы мертвое животное надежней преградило дорогу… Как вдруг Жан остановился и удивленно произнес:
– Да это же Галаор!
Старый солдат всмотрелся и тоже узнал жеребца:
– Конечно, Галаор!
И оба радостно расхохотались. Передние ноги у Галаора были спутаны, но он еще отчаянней брыкался задними; бока его касались стен, и жеребец стоял в проходе живым непреодолимым препятствием. Оба Пардальяна бросились к выходу из щели между домами. Их поддерживала уверенность, что Галаора не так-то просто будет обойти. Беглецы имели в своем распоряжении несколько минут. Но, перед тем как убежать, шевалье обнял морду лошади и прошептал:
– Спасибо тебе, верный друг…
– Черт побери! – выругался забежавший вперед Пардальян-старший. – Мы попали в мышеловку. Это не проход, а тупик! Но, клянусь дьяволом, что-то мне этот коридорчик знаком!.. Когда-то я здесь бывал…
Неожиданно в конце тупика распахнулась дверь и на пороге появилась женская фигура.
– Югетта! – в два голоса закричали Пардальяны. Перед ними действительно стояла Югетта Грегуар, а выходившая в тупичок дверь оказалась задней дверью гостиницы «У гадалки». И как это ни отец, ни сын сразу не узнали знакомый тупик?!
Волею случая оказались они около этого тупика и нашли в нем убежище в тот самый момент, когда псы Кервье набросились на них…
Дрожащая Югетта проводила отца и сына в зал. Там сидели трое: бледный как смерть хозяин метр Грегуар и два поэта – Дора и Понтюс де Тиар. Поэты выпивали и писали – удивительное занятие в такой день!
– Сюда! – сказала Югетта, указывая Пардальянам лестницу. – Поднимитесь наверх, там есть дверь, она ведет в соседний дом. Спуститесь по лестнице того дома и выйдете на другую улицу… бегите же!
А поэты творили.
– Клянусь небом! – сказал Дора. – Я хотел бы написать оду в честь уничтожения еретиков, оду, которая сохранит мое имя для потомков. Я назову ее «Парижская заутреня»…
– Для такой оды тебе придется окунуть перо в кровь, а не в чернила, – заметил Понтюс де Тиар.
– Горе мне, горе! – простонал метр Грегуар, пытаясь рвать на себе волосы (занятие безуспешное, учитывая, что почтенный трактирщик был абсолютно лыс). – Гостиницу мою разграбят, если узнают, что мы помогли им бежать!
– Метр Ландри, – крикнул ему Пардальян-старший, – запишите на мой счет стоимость всего, что было в гостинице, туда же занесите сумму, что была в кассе, и припишите убытки от пожара!
– Клянусь, мы все оплатим! – добавил шевалье.
– Бегите, бегите же! – твердила Югетта. Пардальян-старший расцеловал хозяйку в обе щеки. А шевалье обнял трепещущую Югетту, нежно поцеловал в глаза и прошептал:
– Я тебя никогда не забуду!
В первый раз он назвал ее на «ты», и сердце Югетты дрогнуло.
Отец с сыном бросились вверх по лестнице и исчезли из виду. Разволновавшийся хозяин появился с давно приготовленным мешочком, куда сложил деньги и драгоценности жены.
– Нам тоже надо бежать, – сказала Югетта. – Эти сумасшедшие уже прорвались в наш тупичок.
– Бежим, – едва держась от страха на ногах, пролепетал метр Ландри.
– Мадам Ландри! – загремел голос поэта Дора. – Вы – плохая католичка, и я донесу на вас!
Но Понтюс де Тиар остановил Дора.
– Бегите же! – сказал он Югетте. – А если эта змея хоть слово скажет, убью на месте!
Испуганный Дора отступил.
