Текст книги "Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ)"
Автор книги: Мира Спарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 17
Надежда
Я поднимаю на нее взгляд.
Какая же она у меня красивая. Лучи весеннего солнца искрятся на темных волосах и пронизывают фигуру.
Большие задумчивые глаза, припухлые губы и небольшой прямой носик.
В ней неуловимо сочетаются черты Бориса и мои.
Сашка может быть задумчиво-спокойной и смешливо-взрывной.
Тихо, сжавшись сидеть, свернувшись калачиком или искрить смехом.
Но характер у моей девочки стальной.
Сейчас же нечто тяжелое лежит на душе и словно тянет ее на дно.
Материнское сердце сжимается от боли – ведь причины этого очевидны.
– Как ты вообще, мамуль? Как себя чувствуешь?
Киваю и с улыбкой отхлебываю чай.
– Нормально, Сашуль.
В этом слове максимум, который я могу передать.
Как рассказать дочери, что привычный годами выстраиваемый мир рухнул безвозвратно?
Что из-за каменной стены, где я была в безопасности я оказалась в одиночестве. С одной стороны – подбирается гиена-любовница с непонятными угрозами, с другой – муж-изменник тянет на дно.
И не очень понятно, как жить дальше.
Сашка садится в кресло рядом и скользит взглядом по небу, по кронам деревьев.
– Что думаешь делать?
Пожимаю плечами.
Опять молчаливая пауза.
– Папа что-нибудь объяснил? – она вскидывает на меня глаза, и в них ярко горит надежда.
Она такая детская и наивная, что сердце опять сжимается болью.
– Попытался, – уклончиво пожимаю плечами.
Сашка опять нервно проводит пальцами по запястью.
– А ты?
Вопрос повисает в воздухе.
Я очень люблю своих детей. И я сделаю все, чтобы оградить их от боли и страданий.
– Мамуль, я понимаю, история очень мутная… Но ты же видела эту курицу? – Сашка вскакивает с кресла и вновь принимается расхаживать по веранде. – Да я в жизни не поверю, что папа мог запасть на такую! Это просто бред.
Я медленно покачиваю головой. Улыбка застыла на губах.
Милая моя девочка. Как ты все-таки еще мало знаешь жизнь…
– Мы разберемся, – тихо останавливаю ее я.
– Мамуль, только не наломай дров, а?
Сашка замирает напротив меня и вся ее фигура – как сжатая тугая пружина.
– О чем ты?
Она сжимает губы и смотрит на меня даже с какой-то строгостью.
– О необдуманных решениях и действиях. Не надо торопиться с выводами… Даже если папа…
Я напрягаюсь, но Саша не замечает этого.
Она поглощена тем, чтобы помочь отцу.
Любимому папочке.
–…даже если папа… в чем-то оказался неправ. Не надо рубить с горяча, понимаешь?
Качаю головой – я действительно не очень понимаю куда она клонит. Но разговор все больше напоминает изощренную пытку.
Саша делает шаг ближе ко мне.
Ее хрупкая, тоненькая фигура нависает надо мной. Доминирует.
Эту черту она тоже переняла от Бориса.
– Вы с папой, – твердо продолжает она, – вместе больше тридцати лет. Любите друг друга. Понимаешь?
Смотрю на нее снизу вверх, как нерадивая ученица на учительницу.
– У вас семья, понимаешь? Нельзя, слышишь, нельзя все разрушать из-за… – мнется. – Из-за одного проступка! Понимаешь?
На ее глазах поблескивают слезы.
– Ну что ты молчишь? Можешь ты ответить: понимаешь или нет?
Она вся дрожит. Близка к истерике.
– Понимаю, милая, понимаю…
Поднимаюсь и обнимаю дочь.
Она очень твердая, угловатая, даже какая-то колкая.
Прижимаю ее к себе, но она упирается ладонями.
Мы друг к другу близко-близко.
В ее глазах даже какая-то ярость.
– Мужчины, – хрипит она, – имеют право на ошибку, понимаешь? На маленькую-маленькую ошибку. Они же слабее нас, понимаешь?
Киваю и успокаивающе целую дочь в лоб и волосы.
– Все будет хорошо, – мягко лгу. – Все будет хорошо.
Сашка наконец падает ко мне на грудь.
Я чувствую, как тонкая ткань платья напитывается горячей влагой.
– Ты должна смягчить, мама. Должна смягчить! – шепчет мне горячо в грудь. – Иначе никак! Никак!
Худенькие плечики сотрясаются от рыданий.
Выросший ребенок. Моя маленькая девочка – всегда для меня малышка.
Слезы затуманивают глаза, и две слезинки медленно стекают по щекам.
И я для нее – всегда мама. Та, которая старше и мудрее.
И папа… Тот, кто всегда будет идеалом.
Я прижимаю дочь к себе и слегка покачиваюсь. Точно, как в ее детстве, когда что-то ее обижало или причиняло боль.
Мы стоим так долго.
Не знаю сколько проходит времени.
Постепенно ее рыдания затихают. Она успокаивается и отстраняется от меня.
Смахивает остатки слезинок с длинных ресниц и виновато смотрит на меня.
– Прости, мам… просто что-то накатило так… Я знаю, тебе, а не мне сейчас нужна поддержка…
– Все хорошо, Сашуль. Все правда хорошо. Ты замечательно меня поддерживаешь… – очередная полуправда.
Все ради того, чтобы уберечь детей.
Она вглядывается мне в лицо. Пытается проникнуть за маску спокойствия.
– Ты же правда не будешь спешить?
Киваю.
Саша вытирает о джинсы вспотевшие ладони и отходит от меня на пол шага.
Смотрит мне за спину.
Я оборачиваюсь – на террасу выходит Арсений.
Саша слабо улыбается мне и словно спрашивая разрешения произносит тихо.
– Пойду к Боре. Посмотрю, все ли в порядке…
Я киваю.
Арсений отходит в сторону пропуская ее и выходит на веранду.
Он спокоен. Чуть сведены к переносице брови.
Он оглядывается на уходящую Сашку и прикрывает плотно за ней дверь.
Я удивлено вскидываю бровь, но не успеваю задать вопроса.
Арсений опережает меня:
– Мам, а теперь давай серьезно поговорим о том, что тебе следует делать…
Глава 18
Надежда
Я поднимаю глаза на Арсения, и меня пронзает его взгляд – спокойный, холодноватый, но в глубине – теплый, почти нежный.
Как он умеет так смотреть?
Мои пальцы непроизвольно сжимают подлокотники кресла.
Не хочу втягивать их в это.
Они достаточно взрослые, чтобы разобраться во всем и все понять, но… они мои дети.
И я постараюсь максимально оградить их от этого. Не хочу, чтобы они копались в грязной изнанке родительского брака…
Тут же вспоминаются угрозы Снежаны. Ее обещание ударить по детям.
Сжимаю губы. Что ж, посмотрим.
Но Арсений твердо стоит передо мной, высокий, стройный.
Как Борис в молодости.
И в его позе – непоколебимая уверенность.
Я удивлена.
Почему-то ожидала, что он больше встанет на сторону отца.
Может, потому что сам холостяк в двадцать девять, и вряд ли понимает, что значит разрушенное доверие, семья…
Или понимает?
Натягиваю улыбку.
– Ты о чем, сынок?
Голос звучит ровнее, чем я чувствую.
Я отлично справляюсь с ролью.
Арсений медленно проводит рукой по подбородку – жест, который он перенял у отца, но делает его мягче, задумчивее.
Арсений медленно подходит к плетёному креслу Бориса – тому самому, где только что сидела Саша.
Останавливается, замирает на мгновение, будто раздумывая, и резко опускается в него.
Молчит.
Смотрит куда-то вдаль, за пределы веранды, туда, где кроны деревьев сливаются с небом.
Потом поворачивается ко мне.
– Мам, я подслушал ваш разговор с Сашей.
Брови взлетают вверх сами собой.
Маска улыбки – все еще на моих губах.
– Ты сделал… что?
Он кивает, не отводя взгляда.
– Да. Всё верно. И я не согласен с Сашей.
Его пальцы начинают постукивать по подлокотнику кресла – быстро, нервно.
– Мам, ты как вообще держишься? – голос его низкий, сдавленный, но в нём бурлит что-то горячее, почти звериное. – Я бы, наверное, убил свою жену, если бы имел такие доказательства измены...
Я вздрагиваю.
Никогда не слышала в нём столько огня.
Никогда не думала, что под этой холодной оболочкой может скрываться такая ярость.
– Сынок… – начинаю я, но он резко перебивает.
– Нет, мам. Я не согласен с Сашкой. Такое прощать нельзя.
Он вдруг одергивает себя, сжимает кулаки, и на его лице появляется болезненная улыбка.
– Но… решение должна принимать ты. А я… могу только помочь.
Чувствую, как в нем вскипает злость.
Протягиваю руку и кладу на его ладонь сверху.
– Спасибо, сынок.
Он обнимает мою руку и поглаживает.
– А еще эта… проститутка, – начинает Арсений, но я сморщиваюсь и с укоризной смотрю на него.
– Арсений, ну зачем такие грубости…
– А кто она, мам? Залезла в постель к женатому мужику, которому в дочери годится…
– Ну, технически, это он залез к ней…
Арсений застывает, глядя на меня и… смеется.
– Ну, мам, ты даешь. Юморить в такой ситуации – это круто.
Он рывком поднимается кресла и прохаживается по веранде взад-вперед.
– Но, если серьезно, мам. Сашка рассказала, что она у тебя вымогала деньги.
Киваю.
– Да потребовала миллион.
Секунду колеблюсь: рассказать ли сыну о встрече в кафе или нет?
Решаюсь, будто делаю шаг в пропасть.
– А потом подняла ставку до двух…
Арсений резко оборачивается:
– До двух? – его лицо удивлено вытягивается. – Когда она успела? Она звонила тебе после этого?
Качаю головой.
– Я встречалась с ней. Сегодня.
– Ты делала ЧТО? Мама, зачем?
– Тише, Арсюш. А то весь дом сбежится на твои крики. Она предложила встретиться и спокойно поговорить, а я… я не стала прятаться.
– И?
Развожу руками.
– Особенного разговора не получилось. Она только… – мнусь, не зная сколько правды стоит знать сыну.
– Только что, мам? Угрожала?
Он куда более проницательный, чем я думала.
Еще секунду колеблюсь и киваю.
– Вот сука!
– Арсений! – строго одергиваю его я.
Его фигура напряжена. Он как хищник перед прыжком: зубы стиснуты, кулаки сжаты, а в глазах горит ярость.
Делает несколько быстрых шагов туда и обратно.
Ну прям, как тигр в клетке.
Резко поворачивает ко мне:
– Думаешь есть ребенок?
Пожимаю плечами – я сама уже об этом думала и пока не решила, как относится к возможной беременности любовницы мужа.
– А чем угрожала? На что давила? На папин бизнес?
Умный парень.
– Я горжусь тобой, Арсений, – оказывается остановить вспышку ярости так просто. –Ты очень проницателен.
Он сжимает губы и хмурится – щетинится.
Мотает головой, точно как в подростковом возрасте начал отмахиваться от моих ласк.
– Но ведь не только? – смотрит на меня внимательно, и я не вижу смысла дальше изворачиваться перед сыном.
Вздыхаю и рассказываю все как есть:
– Угрожала разрушить нашу жизнь полностью: устроить такой скандал, который уничтожит бизнес отца и ударит по вам с Сашей… В ее словах есть определенный резон.
Арсений складывает руки на груди и топает носком.
На веранде повисает задумчивая тишина.
– И что ты думаешь делать?
Просто пожимаю плечами.
– Не знаю, Арсюш, – честно признаюсь я. – Пока только сняла квартиру для… себя. Не могу оставаться в этом доме…
При этих словах на долю мгновения в его глазах мелькает детский страх, не страх, а ужас – что все уже разрушено окончательно, но он быстро берет себя в руки и кивает головой.
– Да, ты права, ты права… Ты, мама, как всегда права…
От его задумчивого одобрения мне становится гораздо-гораздо легче.
Я чувствую, как во мне появляются силы.
Понимаю, что справлюсь со всем.
– Тебе, мам, надо немного выдохнуть. Я помогу. И у меня уже есть идеи, что нужно делать дальше…
Глава 19
Надежда
Подношу чашку к губам и медленно делаю глоток.
Чай уже остыл, и оставляет на языке только мятную горечь.
Чувствую, как слегка вспотели ладони.
– И что же ты придумал? – задаю вопрос с непонятным волнением.
Арсений откидывается в кресле и чуть прикрывает веки.
– У меня есть знакомый… частный детектив. Хочу понять, кто эта Снежана такая: откуда взялась, чем занимается, кроме того, чтобы скакать по постелям женатых мужчин…
В его расслабленном лице появляется какая-то жесткость.
Он добавляет со скрытой угрозой:
– Если она не уймется, можно будет надавить…
Вздрагиваю и повинуясь больше импульсу, чем разуму беру Арсения за руку и прошу:
– Не надо…
Арсений удивленно хмурится и бросает на меня вопросительный взгляд
Торопливо добавляю:
– Не надо привлекать кого-то, Арсюш. Это наше с папой дело…
– Мам, как ты можешь говорить так после этих угроз и шантажа? – усмехается он.
– Она беременна…
– Не время играть в благородство, мам. Вспомни, что она грозилась и нам с Сашей. Кто знает на что она действительно способна.
– Я хочу сказать, что ее… ее…
– Ее ребенок – мой брат или сестра? – глубокая продольная морщина залегает у него между бровями, но глаза сверкают как сталь.
Отвожу взгляд и смотрю вперед.
Жизнь так запуталась и стала вдруг невыносимо сложной.
Медленно выдыхаю и стараюсь взять себя в руки.
– Мам, может его вообще не его ребенок. Нужно подготовиться.
Я смотрю на небо, изломанно крышами домов и качаю головой.
– Сначала я хочу все выяснить с твоим отцом.
Арсений берет мою ладонь в свои руки и сжимает, соглашаясь.
– Тогда давай я хотя бы помогу тебе перевести вещи.
Я поворачиваюсь к нему и вижу не двадцатидевятилетнего мужчину в полном расцвете сил, а все того мальчика, который всеми силами и любыми способами хочет защитить и уберечь маму.
В голове мелькают быстрые воспоминания: Арсений в детстве готовил для меня печенье, которое мне очень нравилось… Рвал букетики полевых цветов.
– Спасибо, сынок, – улыбаюсь я ему.
Из кухни на веранду доносится изумительный аромат жаренного мяса, с нотками шафрана.
Запах такой манящий, что не смотря на все трудности я впервые за день задумываюсь – когда же я ела в последний раз?
Поднимаюсь с кресла и беру в руки чашку с недопитым чаем.
Глажу сына по плечу, запускаю пальцы в волосы – как в детстве.
– Сынок, все будет хорошо. Я знаю. Главное, что вы рядом со мной.
Мы возвращаемся в дом.
Маленький Боря прячется от Саши за занавеской и радостно верещит. Он в полном восторге от игры, и это прекрасно. Над ним не сгущаются никакие тучи, и так должно оставаться и впредь.
Саша угрожающе рычит:
– Сейча-ас я найду этого проказника, – подбирается ближе к занавеске.
– И откушу ему бо-очок! – и с этими словами находит сына.
Он верещит от радостного испуга и заливается смехом.
Детский смех словно ретуширует боль, нежданно негаданно сгустившуюся в доме.
Женя хлопочет возле плиты выкладывая на чугунную сковороду куски мяса.
Дом словно оживает после морозного оцепенения.
С улыбкой смотрю на детей.
Целую внука и иду к лестнице наверх.
Ступени слегка поскрипывают под ногами.
Веселый вереск внука, шипение мяса и негромкие разговор Арсения с Женей отдаляются и остаются словно где-то за чертой.
На втором этажа наша спальня – я направляюсь туда.
Открываю медленно дверь и заглядываю в полумрак комнаты.
Борис лежит на спине.
От того, что он вытянулся и раскинул руки кажется особенно огромным и мощным.
Поза – точь-в-точь, как на фото Снежаны.
Сердце привычно заходится болью, но я контролирую эмоции.
Сглатываю твердый комок и встаю в проеме.
Глаза мужа закрыты.
В слабом коридорном свете его лицо кажется особенно бледным, а веки отчетливо отдают синевой.
Щетина неаккуратная, с проседью, а выражение лица будто даже во сне он с чем-то борется и смертельно устал.
Этот разговор нужен мне.
Нужен нашим детям…
Но будить его я не хочу.
Не стану уподобляться ему в жестокости.
Разворачиваюсь и делаю шаг наружу.
– Не уходи, Надежда.
Вздрагиваю и оборачиваюсь через плечо.
– Не спишь?
– Нет.
Глаза медленно открываются, и он приподнимается на локте.
– Борис, – начинаю я твердо.
Я уже не могу выдерживать эту неопределенность. Мне нужно знать правду какой бы она ни была горькой.
Невозможно начать лечение не зная диагноза. А опухоль… лучше удалять без следа.
– Объясни, – требую я, замерев в дверях.
– Я совершил ошибку…
Сердце падает в пятки. Вот и признание, которого я так долго ждала и подспудно боялась, надеясь, что все неправда, что Борис найдет какое-то разумное настоящее объяснение произошедшему и скажется, что ничего не было.
Выходит было.
– Понимаешь, – хрипит он неожиданно севшим голосом и откашливается, – в последние месяцы на меня как-то все так навалилось…
Киваю.
Не могу сдержать саркастичной улыбки сквозь слезы:
– И ты решил оторваться с молоденькой? Навалилось на тебя, а ты навалился на нее, так?
Мысленно одергиваю себя – я ведь хотела дать ему шанс объяснить все… выслушать и не мешать, но…
Черт! Такие реплики ведь единственный оставшийся мне способ сбросить накопившуюся боль и напряжение…
Нет, можно еще, конечно, взять торшер и долбануть по его башке…
Борис хмурится:
– Может ты мне все-таки дашь договорить?
Глава 20
Надежда
Он откидывается на подушке и прикрывает глаза.
Губы шевелятся, произнося ругательства.
Я больше не покупаюсь на его болезненный вид. Это точно манипуляция, и не важно – осознанная или нет.
Прислоняюсь к дверному косяку и спокойно наблюдаю за ним.
Теперь я очень рада.
Рада всему: и тому, что сняла квартиру до этого вымученного разговора, и задушевным беседам с детьми – Арсений меня точно поддерживает, и от этого мне гораздо, просто не передать словами, как легче.
– Ты давишь, Надь, понимаешь? – хрипит Борис, и я округляю глаза.
Я? Давлю?
– Неужели, – складываю руки на груди и холодно улыбаюсь.
– Не ёрничай. Меня это все давно задолбало…
– Задолбало что, Борь? Дом, в котором тебя ждет любящая жена? Или то, что я на тебя, как ты выразился «давлю»? Чем интересно? Глаженными рубашками? Горячими вкусными обедами? Заботой и любовью? Давно ты стал всем этим тяготиться?
Он хмурится и его лицо принимает мертвенную бледность.
Но я от ярости раздуваю ноздри.
Вот как, оказывается – я задолбала!
У меня не вызывает сочувствия его болезный вид.
Нет уж, милый-дорогой, изволь объясниться, а потом страдай.
И если понадобиться довести тебя до очередного приступа, я, Богом клянусь, это сделаю, но не позволю съехать с разговора в очередной раз.
– В последнее время мы отдалились друг от друга…
– Вот как? – я грозно вхожу в комнату и по моему виду Борис читает, что настроена я крайне серьезно. – Давай-давай, продолжай.
– Я здесь не на допросе, Надь.
– На нем самом, дорогой. Я все еще жду, когда ты перейдешь к объяснению ошибки и перестанешь выворачиваться как уж на сковороде…
– Не забывайся! – рявкает он неожиданно, что я невольно вздрагиваю.
Борис никогда не позволял себе повысить на меня голос, хоть и обладает вспыльчивым характером.
До этого момента не позволял.
Я делаю еще один шаг к его постели, сжимая кулаки, и теперь он вынужден чуть сместиться на постели.
Он меня боится!
Это словно озарение, и придает мне сил и решимости.
– Это ты забываешься, Борь. Ты совсем что ли, так со мной разговаривать?
Из-под полуопущенных век на меня сверкает внимательный, настороженный взгляд.
– Это ты, Боря, лежал в объятиях какой-то молодой бабы, которая от тебя, – поднимаю руки и делаю пальцами кавычки в воздухе, – по «случайности и ошибке» забеременела и теперь приходит в мой, Боря, дом и требует от меня денег!
Я уже стою вплотную у кровати.
– Поэтому давай-ка заканчивай юлить и нащупай наконец в себе мужчину.
– Я не собираюсь продолжать разговор в таком тоне.
Меня не удивляют его слова.
– Мы будем продолжать этот разговор пока не выскажем друг другу все, ясно? Я твоя жена и была ею тридцать лет. Я имею на это право!
Он видит в моих глазах решимость и вздыхает.
– Короче, Надя, ничего не было… Или… черт, не знаю, как это объяснить…
Я саркастично фыркаю, но Борис только бросает на меня взгляд.
– Я заключил контракт. Очень важный для моего бизнеса. Я вообще-то ради нашей семьи стараюсь, если ты забыла.
Киваю, но пропускаю большую часть мимо ушей.
То, что я стараюсь ради нашей семьи – это, видимо, не в счет.
– Ты, наши дети, вся наша жизнь зависят от моего бизнеса, – он опять приподнимается на локте.
– Да, я тебе несказанно благодарна, но переходи к той части, когда ты залез на другую.
Он хмурится. Каждое упоминание колет его словно булавкой.
– Это очень важные люди, и мы поехали в ресторан. Потом в клуб. Там я… там… в общем, ты все равно не понимаешь как мужчины празднуют победу.
– Видимо в обществе девочек легкого поведения? Господи, Боря, только не говори, что она проститутка…
Мне становится дурно от омерзения.
– Никакая она не проститутка… – Борис запинается и по его лицу пролетает тень неуверенности. – Вообще, я не знаю… да и не имеет это значения!
Слезы затуманивают глаза и в груди что-то сдавливает.
Я отхожу к окну и одергиваю шторы впуская в комнату свет.
Из окна виднеется часть веранды, на которой я только что сидела со своими детьми.
– Я перебрал тогда и решил не ехать домой…
Я горько улыбаюсь и не поворачиваюсь к нему.
Перед глазами отчетливо проносится картина того вечера: богатые солидные мужики в пафосном клубе. Понятное дело какие девушки были возле них.
– Я понимаю, поверить трудно, – голос Бориса теряет твердость и слегка дрожит. – На радостях я выпил много и… не помню остаток ночи.
Я в ярости оборачиваюсь.
Борис вскидывает руки вверх, словно сдается и быстро продолжает, прежде чем я успеваю его прервать:
– Но я уверен, что ничего не могло быть! Я же был просто… не в состоянии.
Слезы текут у меня по щекам, но я нахожу в себе силы рассмеяться.
– Это просто невыносимо, – шепчу я. – Просто невыносимо.
Борис откидывает одеяло и поднимается с постели:
– Теперь ты понимаешь, что это просто глупая ошибка? Случайность. Это не мой ребенок, никакой измены не было. Да, я оступился, но не упал…
Я стою и слушаю его, как громом пораженная.
– Как у тебя все легко, Борь. Не упал, говоришь? – горьким смехом стараюсь замаскировать боль.
Подхожу к нему ближе и прямо смотрю ему в глаза.
– Надь, в произошедшем есть и твоя вина… как женщины…
Я просто задыхаюсь от такой циничной наглости.
– Но мы все преодолеем. Я разберусь со Снежаной – она тебя не побеспокоит больше. Мы справимся…
Каждое его слово будто бы вбивает гвоздь мне в голову.
–…если нужно – пойдем к психологу. Я заглажу свою вину… Да, я виноват, но не так сильно, как ты думала…
– Боря.
Он замолкает и внимательно всматривается мне в глаза.
– Это мне решать, насколько ты виноват…
Он кивает на автомате, словно старается задобрить.
– И я все решила. Я подаю на развод.
Он отшатывается словно от удара.
Глаза сверкают.
Он подается вперед, и его массивная челюсть выпячивается еще сильнее.
Хватает меня и его стальные пальцы больно стискивают запястье:
– Нет, никакого развода. Этого я тебе не позволяю!
