Текст книги "Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ)"

Автор книги: Мира Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 45

Надежда

Солнце будит меня, ласково касаясь лица сквозь занавески.

Просыпаться совсем не хочется.

Хочется, как детстве – понежиться немного с закрытыми глазами на этой призрачной грани между сном и пробуждением.

Но мир не ждет, и я далеко не девочка…

Я открываю глаза – в комнате тепло, золотисто, едва заметные пылинки танцуют в лучах.

За окном щебечут птицы, и слышится шелест ветра в листве.

Кто-то из соседей уже с утра пораньше завел триммер и косит траву, наполняя ее ароматом все вокруг.

Не помню, когда в последний раз просыпалась так – легко, без тяжести в груди, без этой привычной утренней тоски.

Потягиваюсь, и тут живот предательски урчит. Предательски и совсем не романтично…

Усмехаюсь.

Когда я вообще ела в последний раз? Вчера? Позавчера?

Дни слились в один серый, наполненный напряжением отрезок.

Разлеживаться некогда – нас ждут великие дела.

Но война войной, а обед, а в моем случае, завтрак – по расписанию.

Как же чудесно проснуться у себя дома, где каждая вещь на своем месте и под рукой.

Накидываю халат – старый, мягкий, пахнущий домом – и босыми ногами спускаюсь по лестнице.

Еще на полпути достаю телефон, набираю номер больницы.

– Кардиологическое отделение, – говорю, когда трубку берут.

– Слушаю вас.

– Как состояние Бориса Филатова?

– Стабилизировали, – голос врача спокойный, усталый. – Но пока без сознания. Посещения запрещены.

– Угрозы жизни нет?

– Нет.

Я выдыхаю.

– Спасибо.

Кухня залита солнцем.

На стенах играют в пятнашки тени от каштанов

Открываю холодильник – он почти пуст, но нахожу яйца, помидоры, зелень.

Достаю хлеб, масло.

Сковорода шипит, когда я разбиваю яйца.

Аромат растопленного сливочного масла смешивается с запахом подрумянивающегося хлеба.

Нарезаю помидор – сочный, спелый, с каплями влаги на срезе.

Кофемашина булькает, наполняя кухню терпким, бодрящим ароматом.

Сажусь за стол.

Первый кусок яичницы с хрустящим тостом кажется мне самым вкусным за долгое время.

Я словно голодала эти дни.

За окном лето – яркое, сочное, обещающее.

Я пью кофе, смотрю на сад, на качели, слегка покачивающиеся на ветру, и думаю, сегодня будет хороший день.

Он обязан быть хорошим.

Чувствую себя приятой травой, которая расправляется после пронесшейся бури.

Словно оживаю и оттаиваю.

Хмурюсь и говорю себе, что радость моя преждевременна и что ничего еще не закончилось…

Но не радоваться не могу – слишком сильное чувство плещется в груди.

Все живы, а значит ничего непоправимого не произошло.

Телефон вибрирует на столике, заставляя кофе в чашке дрожать маленькими кругами.

На экране высвечивается – "Арсений".

– Мам! – его голос звенит, как будто он уже выпил три чашки эспрессо. – Как дела?

Сердце сжимается от предчувствия… но он сейчас сжимается от каждого шороха, что уж поделать – жизнь нынче для меня стала такой.

– У меня все хорошо, позавтракала…

– Супер, мамуль, а я только что вписался на прием вместо отца, – и он смеется таким звонким искренним смехом, словно опять превращается в мальчишку.

– Ого, – стараюсь быть спокойной, – молодец. Как тебе это удалось?

– Связался с офисом отца. Велел записать себя вместо него и все.

Воздух застревает в горле.

– Как... как ты это обосновал?

– Сказал, что в отсутствие отца исполняю его обязанности. – Он смеется, и в этом смехе слышится азарт. – Сначала они пытались сопротивляться, бубнили про "непринято", но я их проломил. Теперь я официально в списках!

Наверное, хорошо, что Арсений не рассказал мне об этом раньше – я бы испереживалась за результат этого сомнительного предприятия.

– Мамуль, все складывается удачно, и я со всем справлюсь – можешь не переживать…

– Папа еще не пришел в себя, – говорю я, – но его состояние стабильное и угрозы жизни нет – я говорила только что с врачом.

– Отлично! Я позвоню тебе позже – сейчас еще куча дел. Если соберешься в больницу к отцу или будут какие-то новости набирай сразу…

Он бросает трубку так же стремительно, как и появился.

Даже ни единым словом не обмолвившись о разговоре с Сашкой.

Говорили ли они обо мне? Также она сердится и винит меня или…

Об этом думать тяжело.

Я кладу телефон на стол.

Эмоции бурлят, как вода в только что закипевшем чайнике.

Стараюсь переключиться на что-то другое, но мысли носятся вскачь: дети, Борис, угрозы…

Неожиданно мне приходит в голову, что Арсений поступил плутовато… есть в этом поступке какой-то осадочек, но…

Арсений – сын. У него есть право.

И он делает это не для себя, а для семьи.

Собираю посуду, ставлю чашки в посудомойку.

Протираю стол, смахивая крошки. Механические движения успокаивают.

От утреннего спокойствия не осталось ни следа – его разметал ураган Арсений.

Поддавшись его энергии хочется бежать – неважно куда, и что-то делать – неважно что.

Только вот что?

Ехать на работу? Да разве я сейчас могу думать о работе? Или заставить себя?

Фамилия услужливо всплывает в сознании отдавая душком – Синельский.

Мне же еще нужно разорвать с ним договор…

Разговорчик предстоит не из приятных, но ничего – переживу и справлюсь.

И тут телефон звонит снова.

Я замираю.

Кто теперь?

Глава 46

Надежда

Телефон звонит снова, а меня сковывают липкие щупальца страха.

Я уже боюсь всех этих звонков, что даже не хочется брать трубку.

Долю мгновения я собираюсь с силами.

Ноги будто прирастают к полу, а дыхание останавливается.

Просто смотрю на жужжащий мобильный на столе.

Давай, Надя, ты сильнее чем все это. Твержу себе сквозь зубы и делаю шаг.

Это один из самых сложных шагов в моей жизни, причем я даже не понимаю, почему так вдруг, неожиданно разволновалась.

Номер мне не знаком, но высвечивается номер городского телефона.

– Алло? – голос мой звучит выше обычного.

– Говорит доктор Семенова из кардиоотделения. Ваш муж пришел в себя.

Мир на секунду замирает.

– Он... как?

– Слабый, но стабильный, но посещение разрешено.

– Спасибо. Большое спасибо! – слова вылетают сами собой, горячие, торопливые.

Трубку кладу, руки дрожат. На лбу выступает холодная испарина.

Он очнулся.

Стою посреди кухни, и эмоции накатывают волнами.

Не знаю за что схватиться – от моего утреннего спокойствия не осталось и следа.

От сердца вроде бы отлегает – он жив, слава Богу, жив…

Но потом снова накатывает – что мы скажем друг другу когда увидимся?

Ведь я… я не простила его. Мне даже смотреть на него тяжело, слышать его голос…

Я не забыла ни измены, ни подлостей и мелких пакостей…

Беру себя в руки.

Подхожу к раковине и плещу ледяной водой в лицо – нужно привести себя в чувство.

Нужно думать спокойно и рационально – мы же все обсудили с Арсением.

Да… это так, но сейчас рациональные аргументы плохо работают – мне словно нождаком сковырнули едва зажившую рану.

Тяжесть усталости наваливается на меня – почему все вдруг стало так сложно в моей, в нашей жизни?

Я умываюсь еще и еще – остервенело плещу водой, пока волосы не превращаются в капающие сосульки.

Потом стискиваю пальцы в кулаки и сжимаю изо всех сил.

Ногти оставляют глубокие следы на коже.

– Сейчас не время для этого, – говорю сама себе не своим голосом.

Семья, дети… наши жизни – важнее.

Быть матерью – постоянно чем-то жертвовать ради других, и ты, Надя, это прекрасно знаешь.

Так давай же, соберись и делай что должна.

Перетерпи, скрути себя в узел и сделай!

Сейчас нужно ехать.

Срочно.

Пока Арсений не ушел на тот чертов прием, пока Демидов не влез, пока...

Я беру себя под контроль.

Я сильная.

Я стойкая.

Я справлюсь.

Твержу это как мантру пока вызываю такси в приложении.

Пока жду машину быстро пробегаюсь по дому собирая сумку.

Одеваюсь в легкое платье светло-желтого цвета.

Зеркало в прихожей ловит мое отражение – глаза горят, лицо идет алыми пятнами.

Выскакиваю из дома, и бегу к такси.

Машина трогается, а я сжимаю телефон, проверяю: не звонил ли Арсений? Нет.

И хорошо.

Я должна поговорить с Борисом наедине.

Я хочу с ним поговорить.

Мне нужно понять, во что он втянул нашу семью.

Окно приоткрыто, ветер треплет волосы.

Город бурлит за стеклом – яркий, торопливый, чужой.

По радио играет какая-то попсовая песенка.

Все это так диссонирует с моим внутренним мироощущением, что, порой, кажется будто, я все еще сплю…

Выскакиваю из такси, даже не поблагодарив водителя и бегу по ступеням крыльца.

Бахилы, маски – все уже отработанные действия.

Я бегу по больничному коридору, будто за мной гонятся.

Ноги сами несут меня вперед

Сердце колотится так, что кажется, его слышно сквозь ребра.

Почему я так тороплюсь? – мелькает мысль, но ответа нет.

Только это странное, лихорадочное возбуждение, будто если я замешкаюсь хоть на секунду – все рухнет.

Больничный воздух пропитан запахом антисептика, лекарств и чего-то неуловимо тяжелого – будто здесь даже кислород смешан со страхом.

Где-то далеко слышны шаги, голоса, гул тележек с лекарствами, и бряканье пузырьков… но все это сливается в один непрерывный шум, как подводное течение.

Лифт поднимается мучительно медленно.

Я сжимаю сумку, будто в ней что-то важное.

Стала здесь как своя, с горькой усмешкой думаю я.

Прошло совсем немного времени с первого смс, но кажется, что я уже мечусь в этом круговороте годы…

Скверное ощущение, от которого я просто обязана избавиться.

Яркой вспышкой ко мне приходит понимание – так жить я не хочу.

Каким бы ни был исход нашей встречи сейчас, я не хочу этой грязной возни и подковерных игр в своей жизни.

Ни в одном ее проявлении – от семейной жизни, до бизнеса…

Дверь кардиоотделения распахивается, и меня встречает доктор Семенова – та самая, что звонила.

Ее лицо строгое, но усталое, как у всех, кто слишком долго работает в этом месте.

– Послушайте, я разрешила вам посещение, но с одним условием, – говорит она тихо, но твердо, – никаких волнений, никаких стрессов. Ему сейчас это категорически противопоказано.

Я слабо улыбаюсь – разве это возможно?

Врач читает мои мысли по глазам и вздыхает.

В ее взгляде я вижу – вы уж постарайтесь и киваю.

Она проводит меня к палате.

Приоткрываю дверь и замираю на пороге.

Словно дежавю.

Я уже видела это: белые стены, мерцание мониторов, тихий звук капельницы…

Но ощущение растворяется, едва успев возникнуть.

Потому что Борис – не тот, каким был.

Он лежит, чуть приподнявшись на подушке, и выглядит… разрушенным.

Как старый дуб, который годами стоял нерушимо, а потом рухнул от первого же сильного ветра – потому что внутри его уже сожрали черви.

Лицо серое, осунувшееся… слабое.

Глаза, запавшие, в обрамлении черных теней.

Он приподнимается на звук и даже это движение пропитано слабостью.

– Надя?

Глава 47

Надежда

Тишина.

Только монотонный писк аппарата нарушает ее, отсчитывая слабые удары его сердца.

Я стою у кровати, сжимая сумку так, что пальцы немеют.

Борис лежит, почти не двигаясь – только грудь едва приподнимается в такт дыханию.

Он бледный, как эти больничные стены, губы сухие, потрескавшиеся.

Глаза запали, и в них больше нет того привычного огня – только усталость.

Глубокая, бездонная усталость.

Первая мысль о том, как сильно он изменился, но… это не совсем так.

Нет, он не изменился. Просто рухнул.

Я делаю шаг ближе.

Внутри меня нарастает словно затишье перед бурей: я все еще страшно обижена за его подлое оскорбление и, в тоже время, я отчетливо ощущаю любовь.

Как это глупо ни звучит.

Но такую любовь не вытравить так просто, не вырвать с корнем – она слишком глубоко во мне.

Проросла в каждое нервное окончание.

Она так глубоко во мне, что я – и есть эта любовь.

К нему, к детям – к своей семье.

Сейчас, у постели сломленного недугом мужа, я это понимаю так отчетливо, как никогда.

– Надя... – его голос тихий, хриплый, будто ржавый гвоздь по стеклу.

Он пытается приподняться, но я машинально протягиваю руку – не надо.

– Лежи.

Он замирает, потом медленно опускается обратно на подушку.

Смотрит на меня. Долго.

Без злости, без привычной упертости.

Без гордыни, которая стала незримой стеной между нами

Просто смотрит.

– Ты все же приехала...

Я молчу.

Что я могу сказать? Что приехала несмотря на измену? Несмотря на боль, которые ты причинил мне?

Любые слова кажутся лишними… Ненужными. Фальшивыми.

Не надо.

– Я не думал, что ты... – он обрывает себя, кашляет. Пальцы сжимают край одеяла. – Спасибо.

– За что? – голос звучит резче, чем я хотела.

Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами.

– За то, что была рядом. Когда меня везли... я не все помню, но твой голос слышал. И когда... в машине... ты держала мою руку.

Я сжимаю зубы.

"Нет, не надо этого".

Не надо вспоминать, как я, вся в панике, вцепилась в него, умоляла не умирать, хотя еще вчера хотела была развестись.

– Это ничего не значит, – говорю я тихо.

– Я знаю.

Он не оправдывается.

Не бросается в объяснения.

Просто смотрит, и в этом взгляде – что-то новое.

Что-то, чего я не видела в нем уже давно.

– Борис... – начинаю я, но сама не знаю, что хочу сказать.

Но он вдруг сжимает бледные губы и медленно выдыхает.

Кажется, на сегодня достаточно и мне лучше уйти – ему нужен покой и восстановление.

Впереди – еще сражения…

– Я пойду. Отдыхай…

Но он жестом останавливает меня, и чуть прикрывает глаза.

Я не произношу ни слова – вижу, что Борис собирается с силами и хочет что-то мне рассказать.

Мне видно и понятно это сразу же – все-таки я люблю этого человека более трех десятков лет…

Вернее, любила, ведь в чувствах сейчас не могу разобраться даже я сама.

Тишина снова сгущается между нами, но теперь она другая – напряженная, густая, будто заряженная током.

Борис медленно поднимает руку, проводит ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки слабости.

Его пальцы дрожат, но взгляд становится четче, тверже.

– Демидов приезжал ко мне, – говорит он наконец. – Вчера…

Голос все еще хриплый, но уже без той беспомощности.

– Приступ… это из-за того разговора.

Я киваю.

– Я догадывалась.

Он делает жест – подожди, дай договорить.

Его дыхание стало чуть чаще, глубже, будто он набирает воздух перед прыжком в ледяную воду.

– Он хочет выжить меня из бизнеса. Оставить не у дел.

Опять кивок с моей стороны. И это тоже мне уже известно.

Но Борис вдруг качает головой, и в его глазах появляется что-то новое – стыд.

– Надя… во всем этом виноват не Демидов.

Я замираю.

Кровь приливает к лицу, а в висках начинает быстро-быстро стучать пульс.

– Что?

– Виноват я.

Хриплое дыхание дает передышку нам обоим.

Я переступаю, словно опора уходит у меня из-под ног.

Ничего не понимаю.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки – холодные, противные.

– О чем ты говоришь, Борь? – мой голос звучит резко, хрипло, почти грубо.

Он закрывает глаза, сжимает кулаки, потом снова открывает их и смотрит на меня.

Взгляд прямой, без попытки увернуться.

– Сегодня утром, когда пришел в себя… я понял. Во всех наших бедах виноват я. И самое страшное… – голос его срывается, – что из-за меня тебе было больно. Что я подверг опасности нашу семью.

Во рту мгновенно становится сухо.

Я чувствую, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.

– Ты несешь какую-то чушь… – пробормотала я, но сама не верю своим словам.

Нужно просто заполнить чем-то паузу.

Сама лихорадочно пытаюсь осмыслить его слова.

Я, наверное, была готова ко многому, но только не к этому болезненному слабому признанию в собственной неправоте.

Он качает головой.

– Сейчас я все объясню. А потом… ты решишь, что делать дальше.

– Что решить?

– Любое твое решение… я приму.

Тишина.

Только этот проклятый аппарат продолжает пикать, отсчитывая секунды, которых, кажется, осталось совсем немного.

Я не понимаю, что происходит.

Не понимаю, куда он клонит.

Но в его глазах – правда. Та, которую он так долго прятал.

И я знаю: сейчас прозвучит то, после чего назад дороги не будет.

Глава 48

Борис

Мысли предательски путаются.

Мне непросто, но дело не только в физической слабости.

Проклятое тело подвело меня второй раз за последнее время, и это становится уже каким-то знамением.

Главное, мне не просто признать свои ошибки.

Катастрофические. Чудовищные. Неисправимые…

Трудно, когда стоишь на пороге седьмого десятка прожитых лет говорить «я был неправ» даже самому близкому из людей.

Сейчас меня просто пробивает пот от мысли какую боль я доставил Наде.

И теперь только она одна способна дать мне очищение.

– Присядь, Надюша. Присядь, пожалуйста, – и легонько хлопаю ладонью по постели рядом.

Надя смотрит на меня пристально.

В ее глазах – тревога, боль и усталость.

Морщинки лучиками разбегаются по коже.

А еще совсем недавно они появлялись от ее смеха.

Я все испортил. Я во всем виноват.

Она выглядит замечательно, так, словно, ни годы, ни жизненные удары над ней не властны.

Отводит глаза, и из меня будто выдергивают вилку электрического провода – как из робота.

Я мгновенно лишаюсь жизненно важной подпитки.

Одно ее присутствие делает больше, чем все эти пищащие аппараты и капельницы.

Она оглядывает палату и делает шаг в сторону.

Берет стул и придвигает к постели – не садится рядом.

Не хочет быть ТАК близко ко мне.

Что ж, справедливо, и я ее понимаю.

Надежда садится, аккуратно расправив платье, и я не могу не засмотреться на нее – стройная, прямая, выглядит как королева…

– Мы с Костей знаем друг друга давным-давно – с первого класса. Оттуда же и наша дружба, – мне приходится говорить медленно, часто прерываясь, чтобы хапнуть воздух посиневшими губами.

Надя кивает головой, но не торопит и не перебивает.

Я благодарен за это уважение, которое она вовсе не обязана оказывать мне.

– Ты помнишь, какая у нас была юность – не всегда сытая, но живая и веселая, правда?

Надя пристально смотрит на меня, словно пытается понять к чему я вообще веду этот странный разговор.

– Я старался заработать денег, ведь… ведь это мое предназначение, как мужчины – обеспечить свою семью… У нас рождались дети, удачи перемежались с неудачами… словом, мы жили…

Сердце бьет в груди с каким-то болезненным надрывом, и меня бесит, мое ослабшее тело.

Оно предало меня в самый трудный момент жизни.

Одно дело преодолевать трудности на пути к чему-то, и совсем другое – справиться с предательством и опустошением, когда ты, казалось бы, достиг всех вершин.

Дыхание вырывается с противным свистом. Я комкаю пальцами больничную простынь.

– Воды? – неожиданно спрашивает она.

Как всегда раньше меня предугадывает мои желания.

Когда-то, еще недавно, и я обладал такой способностью по отношению к ней.

Киваю и добавляю едва слышно:

– Пожалуйста.

Надя поднимается и наливает половинку пластикового стаканчика.

Потом подходит ближе и не спрашивая ничего, помогает приподняться и поит меня.

– Костя был рядом. Большую часть пути мы прошли вместе – бок о бок, ты ведь помнишь это?

И не дожидаясь ответа, я продолжаю торопливо:

– Год за годом. Рубль за рублем. Миллион за миллионом… Он был мне как брат… ближе брата.

Откашливаюсь.

Аппараты рядом начинают противно позвякивать, и Надежда успокаивающе поднимает ладонь.

– Борис, ты…

Упрямо качаю головой, мол, не перебивай меня, нет.

– Я не знаю, как тебе объяснить лучше, что значит мужская дружба, Надя, чтобы ты поняла… Это не посиделки с бутылочкой пива и не треп на барбекю. Не рыбалка, не праздная охота, когда животных убивают ради развлечения… хотя и это у нас было…

Я пытаюсь привстать немного, но сил не хватает даже на такое простое движение.

Собственное бессилие вызывает только острый приступ ярости, и аппараты услужливо отзываются учащенным треском.

– Мужская дружба – это смертельно рисковать, прикрывая собой товарища… соратника, понимаешь? Возвращаться с добычей и вновь идти на риск… И так – изо дня в день. Так – каждый день. И я сейчас говорю это не ради красивого словца: вспомни девяностые, двухтысячные… да и сейчас рисков и голодных шакалов хватает – они просто изменились. Немного перекрасились и все.

Перевожу дух – такие длинные спичи для меня больше непозволительная роскошь. Надеюсь, только пока.

– Мир, Надюша, не меняется. Человечество застыло на том же уровне развития, что и десять, двадцать тысяч лет назад – клюнь ближнего и насри на нижнего, – слабо улыбаюсь.

На Надином лице не дрожит ни один мускул – она продолжает внимательно слушать.

– Такой дорогой – дорогой мужчин, мы и шли с Костей. Плечом к плечу. Позади меня, как опора была ты с детьми.

Я потратил почти все силы, но главного так и не сказал.

– Только поэтому… именно поэтому когда меня стали терзать сомнения я пошел к нему… а не к тебе.

Она вздрагивает словно от удара током, и я не прощу себя за это никогда. Пока буду жив, буду помнить это ощущение.

Развожу слабо руками:

– Я не мог пойти к тебе, потому что мои сомнения возникли из-за нашей с тобой жизни: семьи, брака… перспектив. Я делился с ним сокровенными страхами: мне хотелось вновь почувствовать яркий вкус жизни, как в молодости… убедиться, что я способен привлекать и добиваться классных женщин…

В висках стучит, а легкие словно наполнены жидким пламенем. Каждый вздох дается болью и трудом.

– Моя вина – в трусости, Надя. Я стал сомневаться в своем выборе и решениях. Начал думать, оглядываясь на прожитую жизнь – верный ли я сделал выбор и могу ли я… – тут мне приходится замолчать на мгновение, чтобы подобрать слова. – Могу ли я попробовать еще раз, понимаешь?

Она сидит, как статуя, высеченная из мрамора.

Просто смотрит.

Словно и непроницаемые шторы опустила на глаза – совершенно не понимаю ее мыслей.

– Теперь я понимаю: мои сомнения он складывал в копилочку – вдруг пригодиться в будущем. Поддерживал, посмеивался, говорил, мол, мне твоих проблем не понять – мне доступны любые женщины… А потом мы с ним из «моря бизнеса» вырулили в океан – возникла эта возможность. А это просто громадные деньги и власть, Надя. А где замешаны такие деньги, там вопросы совести отходят на второй план… И каждый сам решает, где его предел. Мой оказался не таким как у Кости, и наши мнения все чаще стали расходиться...

На меня накатывает дурнота, и я замолкаю.

– Но, причем тут все это? – Надя впервые что-то говорит. – Борис, я все равно не понимаю: ваши разногласия с Костей, бизнес… да, ты жаловался ему на…

Она на мгновение замолкает, подбирая формулировку:

–…на свой кризис…

Как и всегда – тактична и добра. Не добивает меня, хотя и имеет полное моральное право.

–…но как это связано с… с… со Снежаной?

Пот крупными каплями выступает на лбу, но я хочу быть честен до конца.

Хочу, чтобы она поняла и услышала это от меня.

– В тот вечер мы подписали договор о сотрудничестве и поехали в ресторан. Костя всегда организовывал развлечение для наших партнеров и гостей, и этот вечер не стал исключением. Только на этот раз среди приглашенных женщин он припас одну и для меня.

Надежда вжимается в спинку кресла, и я вижу, как пальцы стискивают подлокотники.

– Когда я говорил тебе, что ничего не было – я не врал, Надь. Но именно в тот вечер сомнения меня почти победили, и я был…

Черт, как же трудно произнести это.

–…был… был готов сделать последний шаг и изменить.

Кровь отступает от ее щек. Она вдруг словно уменьшается и иссыхает.

– Меня спасла случайность – я об этом говорю прямо. Я малодушно напился, прикрываясь весельем… Напился до абсолютно скотского состояния, понимаешь? Так что я уверен, что ничего не было, а теперь мне понятно, что это все – часть его плана. Собрать компромат на меня, подвесить на крючок…

С грохотом Надежда отодвигает кресло и вскакивает на ноги.