Текст книги "Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ)"

Автор книги: Мира Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 49

Надежда

Кровь приливает к щекам.

Пальцы дрожат, а по телу прокатываются легкие судороги.

Мое внешнее спокойствие идет трещинами и рассыпается, как штукатурка с фасада.

– Ты… ты… – я сама задыхаюсь и жадно хватаю губами воздух.

Больничная палата уменьшается до размеров игольного ушка.

Стены давят.

Становится невыносимо тяжело и душно.

– Борис, это настоящая трусость!

Он прикрывает веки, которые просвечивают синевой.

Соглашается или избегает взгляда?

– Ты понимаешь, что эти оправдания ровно ничего не значат?

Сердце колотиться так, что, кажется, готово вскочить разбив ребра.

Именно сейчас наши отношения с ним достигли низшей точки – дна…

– Я все понимаю, – тихо говорит он. – Я…

Резко разворачиваюсь и, громко топая каблуками, иду к двери – не могу и не хочу сейчас находиться рядом.

– Прости… – долетает до меня едва слышное, когда я поворачиваю дверную ручку.

Я замираю на мгновение.

Простить?

Переступаю порог – сейчас я не способна думать ни о чем. Хочу только уйти.

Захлопываю за собой дверь и не успеваю сделать и шага, как звонит телефон.

Поднимаю трубку – Арсений.

– Мамуль, – начинает он.

Его голос твердый, но сквозь эту твердость чувствуется волнение, и тяжелое предчувствие ударяет меня словно обухом.

– Ты только не волнуйся, но… Черт, на отца спускают всех собак…

– Что это значит? – во рту мгновенно пересыхает.

Ноги дрожат от напряжения.

– Эта Снежана, эта шлю… кхм, – Арсений едва сдерживается в последний момент. – Она пошла к журналюгам. Везде выкатили эту грязную историю – измена, беременность…

Каждое слово режет ножом по сердцу.

– Мне уже начинают звонить мои собственные партнеры интересоваться… Бедная Сашка, когда до нее докатиться эта грязь… – вздыхает.

Мы говорим по телефону, но я отчетливо чувствую его напряжение.

– Сынок, – я не знаю, что сказать. – Сынок…

– Это точно дело рук паскуды Демидова… Наверное, он узнал, что я иду на прием вместо отца и решил атаковать первым…

Арсений вздыхает, и я слышу, как чиркает зажигалка. Арсений шумно выпускает воздух.

Мой сын стал курить?

– Ма, я не знаю, что делать… Когда папа очнется и узнает…

– Он уже очнулся. Я в больнице.

Молчание.

– Как он? Что вы обсуждали? К нему можно?

Я пересекаю коридор и сажусь на металлическую скамеечку. Силы как-то резко оставляют меня.

Мысли беспорядочно разбегаются, и я не могу нормально соображать.

– Мам, надо поговорить с папой. Что скажет? Что решит?

Понимаю правоту Арсения.

Вернуться сейчас к Борису?

И все для меня решается за одно короткое мгновение – я будто вижу себя со стороны.

Всех нас.

Борис – бледный и покрытый потом, тяжело и с хрипом дышит, лежа в больничной постели.

Арсений – нервно расхаживает, курит и кашляет с непривычки.

Я…

Сижу, скрючившись на скамейке.

Я сделаю все, что угодно для моей семьи.

Да, мой муж оступился. Да, он струсил. Да, он предал меня и то, что физически измены не было для меня меняет мало, но…

Под угрозой семья.

Демидов – подлый и коварный враг.

Для него на кону стоят большие деньги, для меня – семья.

Не в переносном, иносказательном смысле – в самом что ни на есть прямом.

Он уже бьет по Борису изо всех сил, чтобы вывести его из игры или даже убить. Кто следующий?

Арсений? Саша? Я?

– Не приезжай, сынок, – хрипловатым, но твердым голосом останавливаю Арсения. – Я сейчас вернусь к отцу, и мы поговорим все вместе – по громкой.

Поднимаюсь и возвращаюсь в палату.

Борис встречает меня удивленным взглядом.

В его покрасневших глазах и радость, и страх.

Я сажусь к нему и говорю, что Арсений на связи. Мы кратко излагаем наш план.

– Надюш, помоги мне привстать, – просит он.

Я подаю ему руку. Придерживаю его.

Он касается меня и замирает.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Не произносим ни единого слова, но что-то происходит между нами.

Мы словно обмениваемся информацией.

Мы слишком долго любили друг друга. Слишком хорошо знаем друг друга – не всегда нужны слова.

Мы застываем в таком положении – секунда, вторая, третья…

Арсений беспокойно гудит в трубку:

– Связь что ли оборвалась? Мама? Папа? Меня кто-нибудь слышит? Эй, вы где?

Я чувствую раскаяние Бориса.

Оно передается мне незримыми вибрациями через кожу, через взгляд, через хрипловатое сбивчивое дыхание.

Для меня эти мгновения – момент выбора и я делаю его.

Я выбираю идти по пути прощения.

Ради нас, ради семьи.

– Спасибо.

Он только шевелит губами, не произнося этого слова.

Сжимает мою руку пальцами в благодарность.

– Да, сын, мы тут. Одну секунду – мама поможет устроиться мне поудобнее…

Он опирается на меня сильнее, и я выдерживаю тяжесть.

Приподнимается и садится.

Его растерянное лицо приобретает утраченную было жесткость.

– Я все продумал, – говорит он твердо и спокойно.

И когда успел? Хочется спросить его, но… я не спрашиваю – почему-то верю. Может быть попадаю под гипнотическую уверенность. Борис всегда был харизматичен, а сейчас он… он, словно, вернулся.

Не могу сдержать гордой улыбки, когда смотрю на него.

Если несколько минут назад я чувствовала себя на дне наших отношений, на самых их развалинах, то теперь я уверена – настало время двигаться наверх.

Вперед.

– Значит так, Арсений, слушай меня внимательно – вот что мы сделаем…

Глава 50

Надежда

Я женщина, и я далека от военных дел, но сейчас у меня стойкое ощущение, будто я нахожусь на военном совете.

Борис чувствует, как мы объединяемся вокруг него и это придает ему импульс.

Прежняя слабость рассеиваться как хмарь.

Да, он ранен, но не сломлен.

Он готов биться за свою семью – я чувствую и понимаю это.

Оттенок его кожи принимает более здоровый вид, в глазах разгорается давно забытое пламя.

– Сын, тебе все равно нужно пойти на этот прием. Вы с мамой все правильно придумали, и я могу только приветствовать ваше решение и гордиться им. Костя рассчитывает на легкую победу. Думает, что я списан со счетов, но мы еще поборемся…

– Папа… нужно ли? Я имею в виду, после того как эта… эта женщина обратилась в прессу…

– Нужно, сын. И мало того, что нужно, но и крайне необходимо – так мы пресечем большую часть слухов и продемонстрируем силу. Демидов не один такой шакал, который захочет урвать свой кусок, и если сейчас дать слабину – все может привести к более катастрофичным последствиям…

Я невольно засматриваюсь на Бориса.

Голос наполнен внутренней силой. Слова точные и резкие.

Он, как всегда раньше, полностью берет ответственность на себя.

Он принимает решения, и я вдруг понимаю почему в последнее время так часто сбоило его сердце.

Он действительно был для всех нас каменной громадной стеной, за которой мы были надежно укрыты…

И то, что ослабшими вихрями залетало за нее и казалось нам бурей или непогодой, было на самом деле всего лишь пшиком – потому что основной удар на себя принимал Борис.

– Ваша с мамой задача…

Я прихожу в себя и продолжаю слушать внимательно.

–…сейчас держать лицо. Держать удар – натяните маски, не показывайте, как вам больно или как вас задевает это все… Сашу тоже надо бы предупредить.

Он задумается на мгновение.

– Может быть отправить ее куда-то? С Женей и Борей… например, отдохнуть или в круиз…

Я качаю отрицательно головой:

– Если мы не расскажем ей и просто ушлем куда-то, она нам никогда не простит, – возражаю я. – Она должна знать, что происходит и быть готова к любому исходу.

Зрачки Бориса сужаются, и он задумывается.

– Ну, Костя, сволочь… – горько вырывается у него.

Я прекрасно понимаю Бориса – предательство непросто пережить. Я как никто хорошо это знаю.

– После приема вся эта буря чуть поуляжется и Костя станет придумывать новый удар, но мы нанесем его быстрее.

– Что ты придумал, Борис?

– Арсений, тебе нужно будет встретиться с этой женщиной, – он бросает на меня пристыженный взгляд, но собирается с силами. – Со Снежаной, – твердо произносит ее имя.

– Для чего? – удивленно выдыхает Арсений.

– Ей нужны только деньги, верно? Она уже отработанный материал, и мы можем предложить ей компенсацию. В идеале, тебе нужно договориться с ней о том, чтобы она отозвала свои публичные заявления и сказала, что все это подстроено. Если честно, я не особенно рассчитываю на успех, поэтому программа минимум – уговорить ее больше не выступать публично. Предлагай любые суммы, сын…

– Пап, я не понимаю, зачем…

Борис хмурит брови и твердо прерывает вопрос:

– Тебе нужно сделать запись вашего разговора.

Я вскидываю голову. Краска бросается мне в лицо.

– Борь, это…

– Бесчестно? Мерзко? Подло?

Он поворачивается ко мне, и в его глазах сверкают молнии.

Я не знаю, как правильно ответить и что сказать.

Просто киваю.

Меня воротит от этого, от этих грязных уловок… А участвовать в этом придется еще и Арсению…

Не хочу, чтобы мой сын марался.

– Борь, давай может лучше я?

Если кому-то и придется поторговать совестью, то пусть это лучше буду я…

– Мам, не надо, – перебивает Арсений, и в его голосе слышны отцовские нотки. – Я справлюсь. Это будет правильнее и с большей вероятностью.

Борис задумывается.

– Я хотел иметь козырь в рукаве, но ты, Надя, права – не нужно тебе, сынок, этого делать…

– Нет, папа, – в голосе Арсения сталь. – Вы с мамой не правы. Если это повышает наши шансы одержать победу, то это необходимо сделать. Идея действительно стоящая, но только если ты припас еще что-то кроме нее.

Борис кивает так, словно Арсений может его видеть.

Воздух в палате сгущается и электризуется.

Мне жарко, кожа покрывается липким потом.

Кажется, что в таком маленьком тесном пространстве сейчас раздадутся раскаты грома и хлынет ливень.

– Да, припас, – хрипловато говорит Борис. – Встречу с Демидовым.

– Что? Для чего? – одновременно с сыном задаем эти вопросы.

Борис разводит руками.

– Это уже не просто бизнес. Тут личное. Это моя драка, и я должен закончить ее сам.

– Но что ты собираешь делать, Борь?

Он сжимает губы и стискивает пальцами одеяло.

– Я предложу ему сделку. Мы найдем компромисс. Я уверен, что все получится, особенно сейчас, после того как он убедился, что не смог свести меня в могилу. Когда увидит, что мы вместе и не сломлены.

Мне не очень нравится эта идея.

Вернее, очень не нравится.

– А что если… что если он во время разговора выкинет что-то еще?

– Что? – усмехается Борис. – Например, попытается убить меня?

– Это не смешно, Борь. Я думаю, надо быть готовыми к любому развитию событий…

Он протягивает ладонь и гладит меня по щеке тыльной стороной пальцев.

Давно забытое теплое ощущение теплоты и ласки.

– Не волнуйся, я готов ко всему. Просто поверь мне…

Глава 51

Надежда

«Просто поверь мне…» – эти слова повисают в воздухе.

Оседают на коже, проникая внутрь меня.

Поверить?

В голову лезут заезженные банальности вроде разбитой вазы и реки, в которую нельзя войти дважды.

Но жизнь – это не набор клише. Она состоит из полутонов и компромиссов.

И свой выбор я делаю.

Вполне осознанно и как взрослая, состоявшаяся и уверенная в себе женщина.

Я сердцем и душой чувствую его правильность, и поступаю так, как считаю нужным.

Я вновь выбираю быть с ним – до конца. Довериться ему.

Сжимаю его руку. Киваю и чуть улыбаюсь.

Он словно читает в моих глазах сомнения и видит какие решения я принимаю.

Понимает и по блеснувшему взгляду я вижу – ценит это.

Еще раз тихо повторяет:

– Все будет хорошо, Надюша…

В этот момент дверь палаты открывается и на пороге появляется врач с медсестрой.

– Так, это что такое? – сурово хмурит он брови. – Почему посещение не закончено?

Поворачивается к медсестре – молоденькой девушке, с огромными печальными голубыми глазами и строго обращается к ней:

– А вы куда смотрите? Больной после кризиса. Я все понимаю, но сейчас такие долгие посещения не идут на пользу.

Я поднимаюсь и смущено улыбаюсь.

– Простите, пожалуйста, мы просто заболтались… Соскучились, ведь мы… мы так давно не видели друг друга…

Борис шепчет заговорщицки в трубку:

– До связи, сынок. Будь осторожен. Пожалуйста, – и кладет трубку.

– Вы не видели, а больному потом третий кризис переносить, – все еще гневается доктор.

Это еще совсем молодой парень, или кажется таковым – старается придать мужественности молодцеватому голосу и строго поблескивает стеклами аккуратных очков.

– Вы посмотрите на Бориса Алексеевича – на нем же лица нет от усталости…

Борис и вправду выглядит не очень: бледный, вспотевший, с прилипшими волосами и посиневшими губами… Но это видимость, потому что я точно знаю – он идет на поправку.

Внутри него разгорается давно знакомый мне огонь – сильного мужчины и борца, а значит он справится со всем, что ему выпадет.

– Все-все-все, ухожу-ухожу, – я торопливо оглядываюсь и…

Сама не знаю, что на меня находит, но наклоняюсь и целую Бориса в лоб.

Он удивлено вскидывает на меня глаза – они сияют.

Я чувствую, что огромная гора падает с плеч, а душа словно очищается от слоя грязи.

Как юная девочка, выпархиваю из палаты под бубнеж врача.

Кажется, что солнце ярче светит на улице, играя солнечными зайчиками по больничному коридору.

Сама больница больше не представляется мне местом скорби, а наоборот – местом излечения, восстановления и надежды.

В душе разливается радость, и в этот самый момент, когда я вновь готова любить весь мир, телефон опять вибрирует в кармане.

Сердце сжимается от привычного страха.

Пальцы немного дрожат, но я чувствую себя еще более уверенной в собственных силах – после всего, с чем я сумела справиться.

«Сашенька» – высвечивается на телефоне.

Сердце испуганной птичкой трепещет в груди.

– Алло, мам, привет, – голос у Саши тихий и какой-то словно прибитый.

– Здравствуй, дочур.

Мы молчим. Секунду, другую.

Сердце готово выскочить из груди, но я не могу произнести ни слова – интуитивно понимаю, что Саше нужно начать самой.

А мне, видимо, придется лечь рядом с мужем, если это чертово напряжение не спадет в ближайшую секунду.

– Мам, – начинает он, и я чувствую тяжесть на ее сердце.

Нет, уж лучше пусть страдает мое!

– Сашуль, я люблю тебя, дочь, – неожиданно просто произношу я.

Сашка хлюпает в трубку – такая же чувствительная, как и я.

– Мам, ты прости меня. Я столько наговорила всего в последнее время… Просто не знаю, как это объяснить – будто на меня что-то нахлынуло…

– Не надо ничего объяснять, – тихо останавливаю ее я. – Я все понимаю, дочь, и ни в чем тебя не виню. Лучше знаешь что?

Она с шумно втягивает воздух, справляясь со слезами.

– Что?

– Может просто все вместе попьем чай с твоим любимым тортом на веранде? – озорно улыбаюсь я.

Ощущение сейчас точно такое же, как когда солнце выглядывает из-за набежавшей тучи – мир сразу становится веселее и прекраснее.

Сашка тихо смеется и хлюпает опять.

– Ну, конечно, мам, приезжай. Мы уже все дома и ждем тебя…

С каждым шагом, с каждым глотком воздуха меня отпускает все больше и больше.

Какое же это чудесное ощущение – просто жить!

Наша борьба не закончена, но теперь я уверена – все что нам предназначено, мы встретим вместе.

Плечом к плечу.

И несомненно выстоим.

Свежая зеленая листва шелестит под ласковым ветерком. Воробьи суетливо гомонят в кустах, а проезжающий неподалеку весело звенит при повороте.

Я вновь чувствую себя молодой женщиной.

Если честно, хочется пуститься в пляс на этой тенистой летней улице.

Я решаю хотя бы часть пути проехать на трамвае – тысячу лет так не ездила, а когда-то очень любила.

По дороге заскакиваю в пекарню и покупаю ее любимый торт – наполеон.

Уже сидя в трамвае и покачиваясь в такт колесам, я думаю о предстоящей встрече.

Волна эйфории схлынула, и теперь я стараюсь размышлять холодно и взвешено.

Стоит ли все же рассказывать Саше о предстоящей борьбе или все-таки нет?

Может быть ей лучше держаться от всего этого подальше?

Может Борис прав, и лучше отправить их всей семьей куда-нибудь в путешествие, а когда они вернутся – все уже так или иначе будет решено?

Моя первоначальная решимость посвятить Сашу во все подробности ослабевает.

Место решимости занимают сомнения.

Как лучше все же поступить? Как?

Тревожное сердце матери опять находит причину для беспокойства.

Глава 52

Надежда

– Мама, я так виновата перед тобой, – произносит Саша, когда мы сидим на веранде с чашками горячего чая.

Я замираю – не знаю, что сказать… и нужно ли что-то говорить вообще.

– Я вела себя…

– Дочь…

– Нет, мам, подожди. Я должна сказать это тебе, иначе просто перестану себя уважать.

Мы смотрим, как Женя с маленьким Борей возятся неподалеку на газоне.

Ребенок хохочет и визжит от удовольствия, ползая по подросшей траве.

Я оглядываюсь кругом – дом, наш двор… словно вся наша жизнь подверглась разрушительному влиянию извне.

Дом потерял хозяина – и на газоне это заметно лучше всего.

Хочется встать и навести порядок. Вернуть все в нормальное состояние.

– Я была так зла на тебя!

Сашино лицо сжимается, будто она сейчас расплачется, но… но в ее глазах блестит таже решимость, что горит в Бориных глазах.

Она справляется с собой и не дает волю чувствам.

– Я так злилась и считала тебе виноватой во всем, понимаешь?

Я медленно качаю головой. Улыбка застыла у меня на губах.

Понимаю, что дочь должна высказаться – пройти это все сама, только так она получит то, что ждет.

– И дело не только в сердечных приступах папы мам… Вернее… – она вскакивает с места, чуть расплескивая чай и не замечает, как горячие капли оставляют алые следы на ее коже.

Женя оглядывается на нас, словно чувствует, как возрастает напряжение.

Его взгляд переходит с моего лица и задерживается на Сашином.

Как же ей все-таки повезло с мужем!

Он наблюдает – не вмешивается, тоже понимает, что это Сашин бой.

Бой с самой собой.

– Мама, когда я узнала о приступе, об этой… шалаве! Я ведь почти сразу стала винить тебя!

Вздрагиваю.

О чем она говорит?

Поворачиваю лицо к ней, но Сашка отходит к перилам веранды и облокотившись на них, не оглядывается.

– В чем же я виновата по-твоему?

Мой голос едва слышен за пением птиц и легким шелестом листьев, но Саша вздрагивает от вопроса, как от удара током.

– Папе чего-то не хватало в жизни… и он стал искать этого на стороне…

Я готова была ко многому, но не к такому.

Прямое обвинение дочери. Она – взрослая, замужняя женщина и уже мать и… и…

Эмоции вскипают, и я тоже вскакиваю с плетенного кресла.

Кулаки непроизвольно сжимаются и…

Я закусываю губу.

Не позволяю сорваться необдуманным словам с губ.

Спокойно, Надя, спокойно. Будь выше. Будь мудрее…

Но в груди разливается ледяная боль.

Сашка резко оборачивается ко мне, и тут я понимаю, как мы похожи с ней.

Стоим друг на против друга с искаженными болью лицами.

У нее глаза поблескивают от слез, и я вижу все через легкий туман.

Она бросается ко мне обхватывает шею руками. Плотно стискивает в объятия – до боли, до хруста в ребрах и жарко шепчет в шею:

– Прости, мама, прости! Как же я виновата! Как я виновата…

Рыдания сотрясают худенькие плечи моей маленькой девочки, и места обидам в наших жизнях не остается.

Я обнимаю и поглаживаю по спине, только тихонько шепчу сквозь слезы:

– Тш-ш-ш… тш-тш-тш… – совсем так, как когда она была маленькой-маленькой девочкой.

Несколько минут мы стоит так: она рыдает, изливая мне на грудь свою боль и стыд.

Я – беззвучно.

Только поглаживаю по спине, плечам и волосам.

– Мама, я считала, раз ты виновата, то ты и довела отца до такого – чтобы он шел к кому, чтобы потом мучился от вины, чтобы оправдывался… Поэтому – из упрямства и наперекор тебе я и поверила папе…

Она отстраняет покрасневшее лицо, расчерченное бороздками слез.

– Мама, – начинает она проникновенно, – мамочка… я такая ДУРА!

Это, пожалуй, самое неожиданное из всего услышанного за сегодня.

Пронзительная нота обрывается на излете, напряжение, как натянутая серебристая струна вдруг лопается.

Губы сами растягиваются в улыбке, и сразу вслед за этим я смеюсь – искренне, не сдерживаясь.

Саша чуть отстраняется удивленно и тоже прыскает со смеху.

Там мы и стоим – мать и дочь. Держим друг друга в объятиях, чтобы не свалиться и хохочем.

Заплаканные, растрепанные – смеемся.

И этот смех ставит лучшую из возможных точек в нашем недопонимании.

На душе становится так легко и хорошо – это просто невозможно передать словами, а можно только почувствовать.

Солнце одинаково ласкает нас обеих, а ветерок обнимает своими крыльями…

Улыбаясь, Женя подхватывает Борю на руки и идет к нам.

Когда он подходит ближе, я замечаю, как подрагивают его пальцы.

От напряжения или переживания? А может быть он просто растрогался, ведь человека добрее я, на самом деле, не знаю.

Боря смеется и что-то рассказывает на своем малышистом языке.

– Скоро заговорит, – киваю я внуку, – болтун растет…

Мы выдыхаем.

Можно подвести черту под очередным непростым этапом нашей общей жизни.

Но впереди еще предстоит не менее сложная борьба, и мне нужно предупредить детей и вместе с ними решить, что делать дальше.

Теперь я окончательно понимаю, что не имею права принимать решение за них, как и скрывать правду.

Оправдывать ложь заботой? Нет, больше никакого вранья.

Никакого и никогда.

Мы рассаживаемся вновь. Я разливаю свежий чай и пересказываю им минувшие события.

– Ну и сволочь же дядя Костя! – вот единственная реплика, которая вырвалась у Саши за все время моего рассказа.

Она стискивает кулаки, и я думаю, что Костя не ушел бы без разбитого носа, окажись он сейчас здесь.

Когда я заканчиваю на секунду повисает тишина.

Потом я задаю главный вопрос, который беспокоит меня больше всего:

– Как вы смотрите на то, чтобы уехать и не оставаться здесь, пока все это не закончится?

В моем голосе нескрываемая надежда – мне действительно хотелось бы, чтобы они держались подальше от всей этой грязи.

Вместо этого Женя отвечает вопросом на вопрос:

– Это даже не обсуждается. Лучше скажите, чем мы можем помочь?

Я так надеялась… но другого и не ожидала.