Текст книги "Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ)"

Автор книги: Мира Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 37

Надежда

Синельский умеет расположить к себе – это факт.

Всего за несколько минут разговора я уже готова была выложить ему все свои страхи и сомнения.

Но в голове мелькает тревожная мысль: почему его фамилии не было в списке от Аллы?

И тут же выдыхаю с облегчением – не зря я подозреваю своего юриста в нечестной игре...

Нужно будет об этом хорошенько поразмыслить.

– Расскажите подробнее о вашей ситуации с Борисом Алексеевичем, – просит Синельский, удобно откинувшись в кресле.

Его золотая ручка уже готова делать пометки.

Я глубоко вздыхаю и начинаю рассказ сначала.

О том, как обнаружила измену, о своем решении развестись, о сопротивлении Бориса. Когда дохожу до Снежаны, голос невольно дрожит:

– Эта... особа не просто разрушила мою семью. Она теперь шантажирует меня, требует денег... И недвусмысленно угрожает скандалом от которого могут пострадать мои дети…

Синельский не перебивает, лишь изредка задает уточняющие вопросы.

Его пальцы быстро скользят по странице блокнота, оставляя аккуратные пометки.

Множество пометок.

Впечатляющий уровень.

– Самое сложное для меня – наш общий бизнес, – продолжаю я. – Формально Борис совладелец, хотя по факту это мое детище. И я опасаюсь, что он может ему навредить из мелочности – для него это просто сошка, а для меня…

Синельский понимающе кивает головой, не поднимая глаз.

Вдруг замечаю, как глаза адвоката загораются особым интересом, когда речь заходит о финансах.

Его вопросы становятся более конкретными, цепкими.

– А какие активы есть у вашего мужа помимо этого бизнеса? Недвижимость? Счета за границей? Доли в других предприятиях?

Я пожимаю плечами:

– Честно говоря, я не вникала во все его дела. Мне важно лишь то, что принадлежит мне по праву.

Синельский вдруг усмехается – цинично, почти по-волчьи:

– Ну и зря, Надежда Максимовна. В таких делах нужно откусывать столько, сколько сможешь проглотить. И мы покусаем вашего супруга, не сомневайтесь…

Меня передергивает от такой откровенной алчности и агрессии.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать лишнего.

Этот человек явно видит в моей трагедии лишь возможность для наживы.

Но разве у меня есть выбор? И нужно ли мне его делать? Ведь я сюда пришла в поисках как раз такого человека – матерого, цепкого охотника, способного отстоять мои интересы.

– Виктор Константинович, – осторожно начинаю я, – мне нужен цивилизованный развод, а не война.

Он делает многозначительную паузу, затем медленно говорит:

–Увы, но ваш муж уже начал войну. Заморозка счетов – лишь первый выстрел. Может быть, вы готовы сдаться без боя?

Его слова повисают в воздухе, заставляя меня содрогнуться.

Синельский прав – Борис не остановится. Но готова ли я играть по его жестоким правилам?

Часы в кабинете Синельского тянутся мучительно долго.

К концу встречи я чувствую себя как выжатый лимон – все соки, все силы остались в этом холодном кабинете с панорамными окнами.

Голова гудит от бесконечных вопросов, уточнений, юридических терминов.

В висках стучит, будто кто-то молоточком выбивает ритм моего поражения.

Мы с Борисом давно живем в достатке.

Но впервые в жизни наши деньги кажутся мне проклятием – они превратили меня в добычу, вокруг которой кружат хищники.

Синельский с его волчьей ухмылкой.

Снежана с ее алчными пальчиками.

Даже Борис, мой некогда любимый муж, теперь выглядит в моих глазах шакалом, готовым разорвать на части все, что мы создавали вместе.

Лифт медленно спускается вниз, и вместе с ним опускается какая-то странная тяжесть в груди.

Не поторопилась ли я?

Не слишком ли много рассказала этому холодному профессионалу с хищным блеском в глазах?

Да, в папке лежит подписанный договор о неразглашении, но... Разве бумага может остановить того, кто почуял настоящую добычу?

Я выхожу на улицу, и вечерний воздух кажется слишком резким после кондиционированного офиса.

Хочется одного – горячего чая и мягкой постели.

Где та радость, что я испытывала, найдя "своего" адвоката? Куда-то испарилась, оставив после себя лишь усталость и сомнения.

Машина послушно заводится и весело урчит двигателем, как огромная кошка.

Я еду домой, точнее – в то место, что стало его заменителем.

По дороге ловлю себя на мысли, что впервые за многие годы мне по-настоящему страшно.

Не от бедности, не от одиночества – от этой новой реальности, где каждый видит во мне лишь кошелек с ножками.

Руки на руле слегка дрожат. В горле стоит комок, который никак не получается проглотить.

А в голове крутится одна-единственная мысль: Господи, до чего же я устала...

Дорога домой сливается в одно серое пятно.

Я механически перебираю в голове слова Синельского, но мысли путаются, как будто кто-то встряхнул их и высыпал в беспорядке.

Откусить столько, сколько сможешь проглотить – как же все-таки это ужасно звучит…

А что, если просто разойтись? Мирно. Без войны.

Я не хочу причинять Борису боль. Несмотря ни на что.

Простила ли я его? Нет.

Даже мысль о нем – как удар тупым ножом под ребра.

Но уничтожать его... зачем? Мне нужно только одно – защитить детей и бизнес.

Не усложнять. Не превращать нашу жизнь в грязную разборку.

Может, стоит поговорить с ним? Объяснить, что я не собираюсь его разорять, но и не позволю ему разрушить то, что мне дорого?

Голова раскалывается.

Я открываю дверь квартиры – не дома, нет, уже не дома.

Просто временного убежища. Воздух внутри спертый, как будто и стены здесь чужие.

Грустно. Очень грустно.

После стольких лет счастья оказаться здесь, в этой безликой коробке, с адвокатами, угрозами и чужими людьми, которые вдруг стали важнее, чем те, кого ты любил...

Лучше лечь. Просто выключиться.

Раздеваюсь на автомате, принимаю душ – горячая вода не смывает усталость, только подчеркивает, как сильно я вымотана.

Закутываюсь в одеяло, закрываю глаза...

И тут – звонок.

Резкий, настойчивый.

Телефон вибрирует на тумбочке, подсвечивая темноту экраном.

Неужто Борис? Или... Синельский? А может, Снежана решила продолжить свой шантаж?

Я замираю, глядя на мерцающий дисплей.

Вот и выбор: ответить – или сделать вид, что меня нет?

Но я уже знаю – какой бы ни был ответ, за этим звонком последует что-то, что изменит все.

И сна больше не будет.

Глава 38

Борис

Тишина.

Я иду по дому, и каждый шаг отдается глухим эхом в пустых комнатах.

Стены, которые раньше дышали жизнью, теперь кажутся холодными, будто вымершими.

С каждым днем, с каждым часом отсюда уходит тепло.

Ее тепло.

Она была этим очагом, тем самым пламенем, которое согревало даже в самые хмурые дни.

Подхожу к бару. Медленно открываю створку.

Ряды бутылок – дорогих, выдержанных, с идеальными этикетками – стоят как солдаты на параде.

Провожу пальцами по стеклу, ощущая прохладу и гладкость.

Останавливаюсь на скотче с дымчатым оттенком.

Ароматный янтарь плещется на дно бокала.

Первый глоток.

Тепло разливается по груди, но это не то тепло, которого мне не хватает.

Глупо.

Я не должен так думать.

В глубине души – скука, тоска, пустота. Но я не позволю себе в этом признаться.

Раскисать из-за бабы?

Недостойно.

Я – Борис Филатов. Мужчина, который построил империю, который не дрогнул ни перед одним врагом.

А теперь что?

Сердце ноет после приступа – тупая, назойливая боль, напоминание о слабости, которую я ненавижу.

Сжимаю губы.

Глупая случайность.

Все разрушила одна дурацкая ошибка. Одна ночь, которая ничего не значила. Одна ночь, которой, можно сказать и не было.

Но она не поверила.

Взбрыкнула.

Ушла.

И теперь, вместо того чтобы сосредоточиться на делах, я вынужден разгребать эту неразбериху.

А она еще и усложняет. Пакостит.

Гнев подкатывает к горлу.

Выпиваю бокал до дна и тут же наливаю новый.

Алкоголь не помогает.

Но я буду пить, пока не заглушу эту чертову пустоту.

Пока не перестану думать о ней.

Пока не перестану скучать.

Бокал почти касается губ, когда снаружи раздаются два резких автомобильных гудка.

Я замираю, затем недовольно хмурюсь и направляюсь к окну.

Закатное небо над поселком плавится в золоте и пурпуре, длинные тени от любимых Надиных каштанов ложатся на идеально подстриженные газоны.

Идеальная красота граничащая с искусственностью… или я просто придираюсь из-за настроения, которое ни к черту?

На подъездной дорожке – черный Mercedes Демидова.

Дверь открывается, и появляется сам Константин.

Его обычно жизнерадостное лицо сегодня странно напряжено – брови сведены, губы плотно сжаты, морщины у глаз стали резче.

Он замечает меня в окне, и в мгновение ока его лицо преображается – глаза загораются привычным весельем, улыбка растягивается до ушей.

Старый лис – проносится у меня в голове.

Он действительно думает, что я куплюсь на этот дешевый спектакль? Мы знакомы слишком давно, чтобы я не видел фальши.

Но я тут же ловлю себя на мысли – может, это просто его защитный механизм?

Привычка носить маску перед всеми без исключения?

Даже перед мной, его старейшим другом? Глупо обижаться на то, что стало его второй натурой.

Я открываю дверь до того, как он успевает позвонить.

– Костя, – киваю, отступая, чтобы пропустить его внутрь.

В этот момент в груди вспыхивает знакомая боль.

Я невольно хватаюсь за косяк, затем, стараясь сохранить достоинство, медленно опускаюсь в ближайшее кресло.

Демидов замечает это.

Его взгляд – смесь жалости и чего-то еще, чего я не могу распознать, скользит по моему лицу, затем опускается к стакану с виски.

Губы его поджимаются, в уголках появляются те самые морщинки неодобрения, которые я ненавижу.

– Присаживайся, – говорю я, указывая на диван.

Но он остается стоять, заложив руки в карманы дорогих брюк.

Его поза кричит о дискомфорте, хотя лицо по-прежнему излучает дружелюбие.

– Боря, ты выглядишь..., – начинает он, но я резко поднимаю руку.

– Не надо. Выпей со мной, если приехал.

Мой голос звучит резче, чем я планировал.

Демидов вздыхает, но все же подходит к бару.

Слышу, как звенит стекло, когда он наливает себе виски – совсем немного, только для вида.

Он не садится.

Продолжает стоять, нервно постукивая пальцами по бокалу.

Я вижу, как его взгляд снова скользит по моему лицу, затем по опустевшей гостиной, будто ищет следы ее присутствия.

И в этот момент я отчетливо, как никогда, понимаю – он приехал не просто так.

Демидов делает несколько нервных шагов по комнате.

Его дорогие туфли глухо стучат по ковру.

– Как самочувствие? – бросает он через плечо, не глядя на меня.

– В порядке, – бурчу, сжимая бокал так, что стекло вот-вот треснет.

Он останавливается, поворачивается.

– Точно?

Гнев подкатывает к горлу горячей волной.

Я терпеть не могу эту жалость – ни от кого, даже от него.

– Я же сказал – в порядке!

Но Демидов не моргает.

Не отводит взгляд. Моя резкость его ни сколько не смущает.

И не волнует.

Его маска весельчака растворяется, как дым.

Передо мной теперь другое лицо – ледяное, с острыми скулами, напряженными челюстями.

Глаза – холодные, как сталь.

Я замираю.

Передо мной не друг.

Опасный... кто?

Враг? Соперник? Или что-то хуже?

Мурашки бегут по спине.

Я напрягаюсь, чувствуя, как сжимаются мышцы.

Кажется, разговор точно будет непростым.

Демидов не заставляет долго ждать.

Его голос, обычно бархатистый, сейчас режет, как лезвие.

– Костя, я вижу, что с тобой. С твоим здоровьем. Надя ушла, ты после приступа… – Он делает паузу, но не для того, чтобы дать мне вставить слово, а чтобы вбить следующую фразу. – Я пришел не только как друг. Но и как твой бизнес-партнер. Для серьезного разговора.

Я медленно опускаю бокал. Виски внутри плещется, будто предчувствуя бурю.

– Такой разговор может начать только близкий, старый друг, – продолжает он, и его голос вдруг становится мягче. Фальшиво. – Я считаю, ты должен выйти из бизнеса. Заняться здоровьем. И… семейными делами.

В комнате резко холодеет.

Он смотрит на меня ледяным взглядом, а у меня отвисает челюсть.

Неужели это он? Тот самый Костя, с которым мы прошли через ад и обратно?

– Боря, ты не тянешь.

Последняя фраза вбита, как гвоздь в крышку гроба.

Глава 39

Борис

Тишина.

Я слышу, как в ушах стучит кровь.

Громко. Навязчиво.

Как будто кто-то бьёт молотком по наковальне прямо в висках.

– Ты… серьёзно? – голос мой звучит хрипло, будто я только что пробежал марафон.

Демидов не отвечает.

Стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрят на разбитую машину после аварии.

Жалко, конечно, но что поделать – металлолом.

– Костя, – я делаю шаг вперёд, стараясь говорить спокойно, но в груди уже разливается тягучая, липкая тяжесть. – Ты слишком рано списываешь меня со счетов.

Он ухмыляется.

Краешек губ дёргается, но глаза остаются ледяными.

– Боря, – наконец произносит он, растягивая моё имя, будто пробует на вкус. – Это не личное. Только бизнес.

Только бизнес.

Эти слова падают, как пощёчина.

– От друга я не ожидал такого, – голос срывается, и я чувствую, как сжимается горло.

– Друзья – это для пикников и бабских посиделок, – он пожимает плечами. – А мы с тобой не дети. Давно уже.

В груди резко кольнуло – будто кто-то воткнул иглу прямо в сердце.

Я невольно хватаюсь за рубашку, сминая ткань в кулаке.

– Ты… – начинаю я, но Демидов перебивает.

– Вся эта история с твоей любовницей, – он делает паузу, – если дойдёт до сам знаешь кого, может похоронить наш проект.

– Ты смеешь меня упрекать?! – вырывается у меня. – Это вообще была твоя идея!

Он не моргает.

Не отводит взгляд.

Просто смотрит на меня, как на неудачника, который пытается оправдаться.

– Ты давно взрослый мальчик, Боря. Мы не третьеклассники – сам принимал решение, сам и выпутывайся.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

Сердце бьётся неровно, сбиваясь, будто мотор на последних каплях бензина.

– Но если ты не уйдёшь сам, – продолжает он, – я подниму вопрос перед советом директоров. И остальными акционерами.

Он поворачивается к двери, но на пороге оборачивается.

– Подумай. У тебя есть этот вечер. До приёма.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

А я остаюсь стоять посреди пустой гостиной, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Предательство.

Но хуже всего – я сам когда-то был на его месте.

И теперь он бьёт меня моим же оружием.

Дверь захлопнулась, а я всё ещё стою, прикованный к полу.

В ушах звенит. В груди – пустота, будто кто-то вырвал всё нутро и оставил только холодную, дрожащую оболочку.

Ты не тянешь.

Эти слова жгут, как раскалённый гвоздь.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по рукам.

Слабость.

Ненавижу это. Ненавижу себя за то, что он увидел её.

Я медленно опускаюсь в кресло.

Сердце колотится неровно, предательски выдавая страх, который я не хочу признавать.

Конфронтация.

Мы с Демидовым годами играли в эту игру – но против других.

Но сейчас... сейчас он нанёс удар первым. По мне.

И я заколебался. Не ожидал.

Глаза сами закрываются.

Перед веками – её лицо.

Надя.

Та самая, из-за которой всё рухнуло. Или это просто удобный предлог? Может, Демидов ждал момента, когда я оступлюсь?

Я резко встаю, шатаясь.

Нет.

Я не позволю ему выкинуть меня, как отработанный материал. Я построил эту империю. Я вытаскивал его из дерьма, когда его же подчинённые готовы были сдать его конкурентам.

Но...

Я подхожу к бару, наливаю виски. Пью залпом. Жжёт горло, но не глушит гнев.

Он прав в одном – история с любовницей может похоронить всё.

Но если я уйду сейчас – это точно конец. А если останусь... можно бороться.

Мысли путаются. Сердце снова ноет.

И тут я понимаю: только Надя может помочь. Если она появится на приёме – всё ещё можно спасти.

Её присутствие снимет вопросы, заставит Демидова отступить.

Я хватаю телефон. Палец дрожит над её номером.

Прости.

Но просить не буду. Прикажу.

Я набираю цифры.

Решение принято.

Я не сдамся.

Но теперь всё зависит от неё.

Палец зависает над последней цифрой.

Я чувствую, как сжимается горло – будто кто-то обмотал его проволокой и теперь медленно затягивает узел.

Надо быть жёстче с ней.

Я пытаюсь вызвать в себе злость, вспомнить, как она хлопнула дверью, как её глаза блестели от презрения.

Но вместо ярости – только тягучая, тошнотворная слабость.

– Ты что, размяк совсем? – шипит внутри голос, похожий на Демидова.

Я стискиваю телефон так, что стекло трещит под пальцами.

Дышу через силу – воздух будто густеет, превращаясь в сироп.

В висках стучит, перед глазами плывут чёрные точки.

Холодный пот стекает по спине, рубашка прилипает к лопаткам.

– Жёстче, – хрипло бормочу себе под нос. – Решить сейчас.

Нажимаю "вызов".

Гудки. Раз-два-три...

Она не возьмёт. Не возьмёт, и тогда...

– Алло? – её голос, сонный, размягчённый сном и… усталостью?

И вдруг – резкий удар под рёбра.

Как будто кто-то вогнал мне между лопаток раскалённый лом.

Будто что-то внутри натянулось и… лопнуло.

Я хватаюсь за грудь, чуть не роняю телефон.

Губы сами шевелятся:

– Надя...

Хриплю:

– Надя... – но уже по инерции, не надеясь даже, что она услышит.

Тьма накатывает волной. Где-то издалека доносится её голос, резкий, испуганный:

– Борис? Борис, что случилось?!

Но я уже не могу ответить.

Тьма.

Тишина.

Последнее, что успеваю почувствовать – холод паркета под щекой и далёкий, как из другого мира, звук её крика в трубке...

Глава 40

Надежда

Хочется накрыться подушкой и не слышать звонка.

Или сделать вид что не слышу – хватит на меня сегодня.

Пожалуйста.

Но рука сама тянется к тумбочке и поднимает разрывающийся вибрацией аппарат.

Экран слепит.

"Борис".

Кажется, это худший из вариантов.

Сразу сжимается желудок.

Опять.

Опять эти крики, упреки, попытки давить.

Нет, сегодня я больше не смогу.

Сегодня – нет сил даже на злость.

Я зажмуриваюсь.

– Не бери, – шепчу себе. – Не бери трубку, Надя.

Но рука уже тянется сама.

Я словно не управляю телом. Словно у меня нет права отказаться.

Как все-таки велика власть этого человека надо мной… власть привычки.

Смахиваю вызов.

– Слушаю, – устало отвечаю я, едва слышно.

Тишина.

Потом – странный звук. Будто кто-то задыхается и булькает одновременно.

– Борис?

Первая мысль – что это розыгрыш, вторая – что какой-то подвох или подлость…

Еще хрип.

– Н-на…

– Борис?!

Я вскакиваю на кровать, ноги путаются в одеяле.

Теперь отчетливо слышно – тяжелое, хлюпающее дыхание. И грохот.

Что-то постанывает в трубке.

– Боже… Боже!

Я уже не думаю.

Тело движется само – вылетаю из спальни.

Одной рукой набираю «103», другой натягиваю первое, что попало легкую куртку. Запахиваюсь и выскакиваю из квартиры дребезжа ключами в подъездной тишине.

– Скорая! Мужу плохо, адрес…

Говорю автоматически, даже не замечая, что плачу.

– Инфаркт?

– Не знаю! Просто… он не может говорить!

Машина. Надо добраться до машины.

Быстрее.

Я выбегаю во двор, спотыкаясь о ступеньки.

Холодный вечерний ветер бьет по лицу, но я не чувствую ничего, кроме жгучего кома в горле.

Только бы успеть. Только бы успеть.

Дверь машины открывается с скрипом.

Руки трясутся так, что три раза промахиваюсь ключом.

– Давай же…

Двигатель рычит. Перед глазами – его лицо, бледное, с перекошенными губами.

Мчу по городу, нарушая правила.

Сейчас все что произошло между нами и отдалило друг от друга отходит на второй план.

Я не думаю ни о чем.

Только молюсь.

Глаза слепит синий свет.

Я влетаю в поворот, и перед домом – вся улица в отблесках проблесковых маячок скорой.

Скорая уже здесь. Слава Богу.

Машину бросаю как попало, двери даже не закрываю.

Бегу к крыльцу – ноги подкашиваются, но я не останавливаюсь.

– Быстрее! – прошу бригаду поспешить и открываю дрожащей рукой дверь в дом.

Борис лежит на полу.

Телефон валяется неподалеку, рядом разбитый бокал и резкий запах алкоголя.

Врачи приступают к работе.

Фельдшер мгновенно опускается рядом с Борисом:

– Без сознания, хриплое дыхание.

– Пульс нитевидный, давление падает…

Я совсем ничего не понимаю в царящей суете, но профессиональность и быстрота действий персонала немного, совсем чуть-чуть, но успокаивают.

Переплетаю пальцы в замок, и сама не замечаю с какой болью.

Борису делают какую-то инъекцию в вену. Накладывают кислородную маску на лицо.

– Жена? – спрашивает врач, не глядя на меня.

– Да, – отвечаю автоматически, даже не задумываясь.

Меня пропускают и позволяют сопровождать Бориса.

Они уже готовы к транспортировке.

Подхожу ближе, беру его руку – холодную, влажную.

– Я здесь, – шепчу. – Держись.

Он смотрит на меня сквозь мутную пелену боли.

В его глазах – что-то, чего я не видела никогда.

Беспомощность.

– Все будет хорошо, – говорю, сжимая его пальцы. – Ты же крепкий. Ты справишься.

Медики что-то кричат, катят каталку.

– Надя... – его голос едва слышен сквозь маску.

– Молчи. Не трать силы.

Они грузят его в машину. Я лезу следом.

Внутри скорой – гул двигателя, запах лекарств, резкие движения медиков.

Я не отпускаю его руку.

– Дети скоро приедут, – бормочу. – Все наладится. Ты должен просто... держаться.

Он пытается что-то сказать, но я трясу головой:

– Не надо. Я знаю. Все знаю.

Ложь.

Я не знаю ничего.

Но сейчас – не время для правды.

Больница.

Бешеный ритм: коридоры, врачи, подписание бумаг.

– Срочная операция, – говорят мне. – Ждите.

Звоню детям. Голос не дрожит – странно.

– У папы снова приступ. Срочно в больницу.

Вешаю трубку.

Теперь – только коридор.

Шаги.

Туда-сюда.

Мозг отказывается думать.

Только ступни, бьющие по холодному полу.

Только тиканье часов на стене.

Только одна мысль, глухая, как удары сердца:

Не уходи.

Не смей уходить.

Я сижу, сжимая кулаки, и ловлю себя на мысли, что уже проходила это.

Кажется, будто вчера…

Все те же стены, тот же запах антисептика, та же ледяная тяжесть в груди.

Дверь распахивается – Арсений врывается первым, бледный, с растрепанными волосами.

– Мам… – его голос срывается, и он обнимает меня так крепко, что больно.

Я машинально глажу его по спине, но взгляд уже ловит Сашу.

Она стоит в двух шагах. Слезы катятся по щекам, но глаза… Боже, эти глаза.

– Что ты наделала? – шепчет она.

Я моргаю:

– Что?

– Это ваша с папой грызня! – ее колотит в истерике. – Это все ваша вина, но ты могла быть… могла быть…

– Саша, хватит! – Арсений отстраняет ее, но она вырывается.

– Убери руки! Вы оба… Вы оба были против него! – она задыхается, и я вижу, как ее трясет. – И не собирались давать ему ни единого шанса!

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – голос мой звучит чужим. – Сашенька…

Она смотрит на меня злыми колючими глазами так, что слова застревают в горле.

Я вдруг осознаю: она любит его так слепо, что готова обвинить весь мир.

Даже меня.

Я не успеваю ничего произнести, как за нашими спинами появляется врач.

Мое сердце сжимается от недоброго предчувствия.