Текст книги "Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ)"

Автор книги: Мира Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Надежда

Я резко дергаю руку, и его пальцы разжимаются – не сразу, с каким-то противным, властным сопротивлением.

Кожа на запястье горит, будто обожженная.

Сердце колотится так, что в висках стучит.

Он посмел схватить меня. Как вещь. Как собственность.

На мгновение в груди вспыхивает страх – старый, детский, тот самый, что заставляет женщин замолчать и подчиниться.

Но я вдыхаю, глубоко, до дрожи в ребрах, и страх гаснет, сменяясь ледяной яростью.

– С каких пор, – говорю я медленно, чеканя каждый слог, – я стала твоей собственностью? Что дало тебе право решать, что мне можно, а что – нет?

Борис застывает на мгновение.

И вот он меняется – прямо на глазах.

Мягкие складки возле губ напрягаются, скулы резко вырисовываются, а в глазах...

Боже, в глазах появляется тот самый взгляд, который я видела только на деловых переговорах, когда он ломал конкурентов.

Холодный. Безжалостный.

– С тех самых пор, – говорит он тихо, четко, – когда ты вышла за меня замуж. Добровольно согласилась идти за мной по жизни.

Я чувствую, как подкатывает смех – горький, нервный.

– О, значит, это был контракт о рабстве? Интересно, где я поставила подпись – под пунктом «терпеть измены» или «молча сносить хамство»?

Его веки чуть прикрываются, будто он целится.

– Не надо истерик. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Нет, Боря, – делаю шаг вперед, – это ты наконец-то пойми: я не твоя собачка, которую можно дергать за поводок. Ты предал меня. Ты унизил меня. И теперь вместо того, чтобы ползать на коленях, ты орешь, что «не позволишь»?

Он вдруг улыбается – неприятно, с вызовом.

– Надь, хватит. Говоришь подаешь на развод? Серьезно? Из-за такой ерунды ты готова лишиться всего?

В его словах – непрозрачная угроза.

Воздух в комнате будто густеет.

– Угрожаешь? – шепчу.

– Я напоминаю о реальности.

Я смотрю на этого человека – на жесткую линию губ, на каменный взгляд – и вдруг понимаю: передо мной не муж.

Не тот Боря, который тридцать лет назад дрожащими руками надевал мне на палец кольцо.

Это чужой человек.

Человек, которого я совсем не знаю.

Мне страшно… но в то же время я чувствую в себе непоколебимую уверенность.

Терпеть я не стану.

– Реальность, – говорю я, – в том, что ты все разрушил. Ты и только ты.

Его брови дергаются.

– Что?

– Ты сам себя лишил всего, променяв на молоденькую пустышку.

Тишина.

Секундное замешательство в его глазах сменяется нарастающей яростью.

Потом он резко поворачивается, хватает со стола стакан и со всей силы швыряет его в стену.

Стекло разлетается на осколки.

Вздрагиваю, но удерживаю рвущийся крик внутри – не хочу напугать внука и детей.

Борис для этого сделал уже достаточно.

– Меня не трогают всплески твоей ярости, Борис.

Его глаза краснеют и наливаются кровью.

Я вдруг понимаю, что он совершенно не привык чтобы ему перечили.

Его это просто бесит. Выводит из равновесия.

– Подашь на развод – останешься с голой жопой, – хрипит он. – Ни копейки не получишь.

Делает шаг вперед, и я с трудом сохраняю самообладание.

А это его бесит еще сильнее.

– Бутылки будешь собирать, – брызжет слюной и дожидается моей реакции.

Я не даю ему ее.

Нацепила маску спокойствия и стою на месте, незаметно трясусь.

– Поняла меня?

– Все сказал? – спокойно произношу я, стараясь сохранить самообладание.

Он удовлетворенно прикрывает глаза, но дышит тяжело, яростно.

– Еще не все… можешь не сомневаться – не все.

Этот эмоциональный всплеск стоил ему большого количества сил – он облокачивается о постель, но внимательно следит за произведенным на меня эффектом.

Старается понять – достаточно ли был убедителен? Или стоит надавить побольнее.

Хотя я и предположить не могу как можно причинить мне еще большую боль.

– Повторяю…

Он, видимо, думает, что продавил меня.

–…живем, как и раньше. Маленькая ошибка – не повод…

Вот эти слова задевают меня сильнее всего – то, как он обесценивает мою боль и умаляет собственную вину.

Он даже не может признать ее!

– Съездим куда-нибудь, отдохнем… Куда ты там хотела все? Мне все равно, короче. Мы преодолеем все это и продолжим быть нормальной обычной семьей.

Обычной семьей, где женщина – обслуга, не достойная уважения и кусок мяса для утоления плотского желания?

Медленно качаю головой.

Борис мгновенно вскипает опять.

– Что ты качаешь головой? А?

– Нет, Борис. Ты так ничего и не понял…

Он сверлит меня ледяным взглядом, наполненным ненавистью.

Пожимает плечами и цедит сквозь зубы:

– Ну и катись…

Ощущение, будто получила пощечину, хотя ни разу в жизни на меня никто и никогда не поднимал руку.

Невольно усмехаюсь – скорее, чтобы скрыть острую боль…

Разворачиваюсь и медленно иду к двери.

Спиной чувствую взгляд Бориса – прожигающий, ненавидящий.

Уже стоя в дверях, бросаю через плечо:

– Поговори, пожалуйста, со своей пассией. Пусть она прекратит доставать меня шантажом. Расплачивайся за свою ночь удовольствия… Ой, прости, за ночь «просто оказался в кровати». Пусть эта ночевка станет для тебя самой дорогой.

Борис сидит на кровати, которая еще недавно была нашей.

Его руки стискивают и сминают простынь.

Я уже иду к лестнице, когда до меня долетают его хриплые угрожающие слова:

– Тебе совсем не об этом стоит беспокоиться. Совсем не об этом…

Глава 22

Надежда

Его слова бьют в спину, как нож.

Каждый слог – отдельный удар, от которого сжимается живот и холодеют пальцы.

"Тебе не об этом стоит беспокоиться..."

Что это? Угроза? Предупреждение?

Я делаю шаг по лестнице, потом еще один.

Ноги ватные, но я сжимаю перила так сильно, что дерево впивается в ладонь.

Боль – хорошая штука. Она не дает развалиться.

Уйти немедленно. Сейчас же.

Сердце колотится где-то в горле, а в груди – будто раскаленный камень.

Обида?

Да нет, это что-то большее. Это чувство, будто тридцать лет жизни украли, вывернули наизнанку и бросили к ногам со словами "маленькая ошибка".

Спускаюсь медленно, будто сквозь воду. Где-то сверху доносится хлопок двери – Борис вышел из комнаты. Не стану оборачиваться. Не дам ему удовольствия видеть, как дрожат мои руки.

Что больнее?

Шаг.

Измена?

Шаг.

Или то, как он смотрел на меня, будто я сошла с ума из-за пустяка?

Шаг.

Или то, что даже сейчас, после всего, он не сказал "прости"?

Внизу тихо. Дети, наверное, в гостиной. Боже, как мне сейчас смотреть им в глаза? Как объяснить, что их отец – чужой человек, который только что обещал оставить меня ни с чем?

Подхожу к зеркалу в прихожей. Отражение – бледное, с перекошенным ртом, с глазами, в которых стоит ярость.

Не только ярость.

Слезы.

Глупые, ненужные слезы обиды.

Шаги сверху – быстрые, тяжелые.

Я замираю, не успев закрыть сумку.

Борис уже на лестнице.

Его лицо – бледное, как бумага, только скулы горят красными пятнами. Челюсть выдвинута вперед, будто он готов перекусить мне горло. Ладони висят вдоль тела, расслабленные... слишком расслабленные. Как у хищника перед прыжком.

Я машинально отступаю к зеркалу, засовывая в сумку телефон.

Пальцы дрожат – ненавижу эту слабость.

– Куда собралась? – Его голос тихий, но каждый звук будто бритвой по стеклу.

Сжимаю губы, смахиваю предательскую слезу тыльной стороной ладони.

– Ты же сам сказал – «катись». Вот я и качусь.

Он делает шаг. Потом еще один.

Теперь между нами всего три ступеньки.

– Я запрещаю тебе. Слышишь? Запрещаю.

– Ты потерял право что-то запрещать, – мой голос звучит хрипло. – Теперь мы порознь.

– Никаких «порознь»! – Он внезапно взрывается, срываясь на крик. – Живем, как прежде! Для всех мы – счастливая семья, понятно? Не позволю тебе разрушить этот образ и навредить моему бизнесу!

В гостиной начинает плакать маленький Боря. Напугался от внезапного крика деда.

Но Борис сейчас даже не моргнул. Его глаза прикованы ко мне.

Его слова бьют, как пощечина.

Так вот в чем дело. Не семья ему важна – картинка. Респектабельный образ успешного мужчины.

– Не вынуждай применять силу, – добавляет он тише, и по его лицу пробегает тень чего-то... омерзительного.

Меня вдруг тошнит. Это не просто угроза – это обещание.

Слезы застилают глаза. Ненавижу себя за них. Но вдруг – вымученная улыбка.

– Ну вот. Показал свое истинное лицо. Теперь найди в себе мужество признать, что завел молодую любовницу для утех – и все встанет на свои места.

Он вздрагивает, будто его ударили током.

– Повторяю тебе – ничего не было! Ясно?!

Потом, чуть тише, сквозь зубы:

– Я... почти уверен в этом.

Тишина.

В гостиной всхлипывает Боря.

Борис стоит в дверях – огромный, разъярённый, с лицом, на котором написано одно: я не закончил.

Но плач Бори звенит в ушах громче его угроз.

Я срываюсь с места, распахиваю дверь в гостиную.

Сашка сидит по-турецки на диване – ровно так, как любила с детства.

Глаза – огромные, испуганные, будто ей снова пять лет, и она только что разбила мою любимую вазу.

Арсений стоит у стола-острова, пальцы впились в столешницу до побеления костяшек. Они оба смотрят на меня – ждут, чем закончился этот адский разговор.

Женя у окна, прижимает к груди маленького Борю, покачивает, шепчет что-то ласковое на ухо.

Внук уже не плачет. Только одна слезинка дрожит на реснице, переливаясь на свету.

Я лечу к нему, не замечая ничего вокруг.

Боря улыбается сквозь остатки испуга, тянет ко мне ручки.

За спиной – тяжёлые шаги.

Борис вошёл следом.

Я разворачиваюсь и вижу, как взгляды детей переключаются с меня на него.

Это смущает его – всего на секунду.

Глаза Арсения сужаются, Сашка непроизвольно поджимает ноги, будто готовится к удару.

Но Борис не собирается останавливаться.

– Всё нормально, – говорит он слишком громко, слишком натянуто. – Просто небольшое недоразумение.

Женя осторожно передаёт мне Борю.

Мальчик прижимается к моему плечу, тёплый, пахнущий нежным детским шампунем.

– Недоразумение? – Арсений выдавливает слово сквозь зубы.

Его пальцы всё ещё сжимают столешницу.

Борис застывает. Его челюсть дёргается – он явно не ожидал того, что кто-то вмешается.

Не привык.

И чувствует себя в своем праве – ХОЗЯИНА.

Сашка смотрит на отца, не отводя глаз.

Комната замирает.

Даже Боря перестаёт лепетать, чувствуя напряжение.

– Закончили коллективное обсуждение, – рычит угрожающе Борис, но в его монументальной уверенности – трещина.

Слишком красноречивая реакция Арсения.

Да и Саша, которая всегда на стороне отца – очевидно неприятно поражена сценой.

– Это наше с матерью дело. И вы все – в моем доме, и здесь будет так как я сказал.

Борис делает шаг вперёд – и тут Арсений резко отрывает руки от стола, перегораживая ему дорогу.

– Хватит.

Один только этот слово, сказанное тихо, но с такой силой, что Борис останавливается.

Я прижимаю внука крепче.

Отец и сын.

Они – словно зеркальное отражение друг друга: огромные, сильные…

Один – необузданная ярость, второй – ледяная решимость.

– Мама, – не отрывая взгляда от отца произносит медленно Арсений. – Отдай Борю Жене.

Я удивлено вскидываюсь.

– Я провожу тебя. Вам с папой нужно взять паузу и остыть. Так будет лучше.

Видно, что Борис кипит от ярости.

Он обводит комнату взглядом, но ни в ком не находит сейчас поддержки и… отступает.

Только ноздри широко раскрываются, выпуская горячий воздух.

Мы с Арсением уходим.

У меня полное ощущение, будто над нашим домом пронесся ураган, и я выбираюсь из обломков.

Только после каждой ужасной бури рано или поздно всегда наступает рассвет.

Глава 23

Борис

Они уходят. Арсений – мой же собственный сын – заслоняет собой Надю, будто от меня ее нужно защищать.

В моем же доме он, мой сын, плоть и кровь, которого я воспитывал и кормил – пошел против меня.

Дверь захлопывается, а я стою, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Сердце колотится с бешеным надрывом, будто хочет вырваться из груди.

Оно еще крепкое чтобы там ни говорили эти дураки-врачи.

Они меня совсем не знаю – я еще крепче многих. И только глупая неожиданность с этой телкой меня подкосила.

Как же все неудачно и так некстати.

Поворачиваюсь к оставшимся.

Сашка сидит, вжавшись в диван и сверлит меня взглядом.

Глаза – огромные, мокрые. Вот-вот расплачется.

Терпеть не могу женских слез. Никогда не любил.

Прекрасно отдаю себе отчет, что это часть манипуляций. Игры, в которой они – женщины, будь то жена, дочь или телка на одну ночь – достигли совершенства.

Эволюция, мать ее.

Женя прижимает к себе Борю, а тот смотрит на меня, притихший, будто чувствует – дед сейчас очень не в духе.

На меня похож.

Надеюсь, эти две не воспитают из него мямлю, и он наше сходство не ограничится чисто внешним.

– А вы чего остались? – вырывается у меня. Голос хриплый, чуждый. – Тоже можете уезжать. Раз все бегут, как крысы с тонущего корабля.

Сашка вздрагивает. Ее пальцы впиваются в диван.

– Пап... не надо так говорить...

Иду к бару, спиной чувствую их взгляды.

Хрустальный бокал – любимый, еще подарок бабушки, позвякивает о горлышко бутылки, когда я плещу на дно янтарный напиток.

Рука дрожит – ненавижу эту слабость.

Стискиваю зубы и сдерживаюсь чтобы не вспылить.

Сейчас я ненавижу свое тело за слабость.

И Надежду за эти выкрутасы.

Нашла, черт ее дери, время.

Когда мне и так не просто приходится.

Вот она – поддержка и опора домашнего, мать его, очага…

– Может, не надо пить? – Сашка говорит тихо, но каждое слово режет, как нож. – Ты только из больницы...

Женя осторожно поддерживает:

– Действительно, Борис Алексеевич, после приступа...

Обернувшись, уничтожаю его презрительным взглядом.

Что, теперь и этот меня учить будет?

Сам, как баба, с ребенком на руках возится.

– Я всегда сам решаю, что и когда мне делать, – чеканю я с презрением. – Особенно в своем собственном доме.

Разворачиваюсь в их сторону и чувствую, как жар ненависти расползается в груди.

В висках колотится пульс.

Хочется взять и запустить в этого слюнтяя бокалом, а потом добавить бутылкой.

Да бабушкин подарок жалко – единственная память осталась.

Она была женщиной твердой, как гранит и мозги деду не выносила по всякой херне.

Семерых детей родила и вырастила, да еще и вкалывала как лошадь – и не пикнула никогда.

Сейчас таких уже не делают, как оказалось.

Запрокидываю бокал и залпом выливаю одержимое прямо в горло.

Не чувствую вкус.

Жидкий огонь растекается по горлу.

Сашка молчит, но по ее лицу видно – я только что потерял что-то важное.

Боря прижимается к Жене, пряча лицо у него на плече.

Наплевать.

А я наливаю вторую. Сегодня я выпью столько, сколько захочу.

Сашка переглядывается с Женей, я же отворачиваюсь.

Мозги немного прочищаются, по телу разливается приятное тепло.

– Пап, ты точно будешь в порядке?

Киваю, не оборачиваясь.

– В полном, доча. Не сомневайся.

– Точно не хочешь чтобы мы остались?

Стискиваю зубы, губы предательски дрожат – хорошо, что я стою спиной и киваю.

– Да, можете ехать… если хотите.

Сердце сдавливает тисками – медленно и бескомпромиссно.

Плещу еще и тут же опрокидываю в себя.

Пусть бегут все. Пусть валят.

Сами приползут еще потом, когда что-то понадобиться.

Папа, у меня проблемы в бизнесе – не хватает оборотки, помоги первое время пока я не встану на ноги…

К кому пришел наш крутой мальчик Арсений, когда возникли проблемы?

Папа, у нас сейчас непросто с финансами, Женя только устроился на новую должность…

И дочка тоже вспоминает, когда нужны деньги.

Или связи.

Или и то, и другое.

А Надя? Ей-то что из себя корчить?

Ее мелкий бизнес не чета моему и без моей поддержки он не просто захирел бы, он бы не возник. Вообще, в природе бы его не существовало!

И все я плохой.

Тиран.

Для всех плохой, только чуть что все почему-то ко мне бегут, не давая ничего взамен…

– Папуль…

Я тут задумался, что не заметил, как Саша подошла со спины.

Она легко гладит меня по плечу, по напряженным до каменного состояния мышцам.

–…давай спать, а? Утро вечера мудренее…

Резко оборачиваюсь сжимаю резной хрусталь в руке.

– Спать? А у меня, доча, нет времени на сон.

Понимаю, что меня несет, и что Саша ни в чем не виновата…

Кроме того, что попадает сейчас под раздачу, как единственная оставшаяся.

– Мне надо решить проблемы твоей матери – ее кто-то там шантажирует, а виноват я…

Невольно слова застревают в горле, и я краснею.

Саша смотрит на меня так… Этот взгляд.

Черт, да я провалиться готов от стыда.

Она ДЕЛАЕТ ВИД, что верит мне.

Господи, как это унизительно и… омерзительно.

Меня воротит от самого себя.

Ставлю бокал на стол, и обнимаю ее за плечи.

Заднюю давать нельзя. Нельзя признаваться в слабости.

Только вперед – мой девиз по жизни…

Но… с дочерью надо помягче, все же.

Титаническим усилием воли беру эмоции под контроль.

Я же все-таки мужик.

– Саш, сейчас делаю пару звонков и тогда лягу. И вы… отдыхайте.

Чуть сжимаю ладони и легонько отодвигаю ее.

Направляюсь в комнату – мне нужно срочно кое с кем переговорить.

Глава 24

Надежда

В подъезде пахнет свежей краской и белизной.

Дверь скрипит, когда я вставляю ключ.

Первое, что бросается в глаза – узкий коридор и свет ночного города в полумраке комнаты.

– Мама, что это за квартира? – голос Арсения звучит странно, будто он сдерживает раздражение.

Я оборачиваюсь и только сейчас замечаю выражение его лица – брови сведены, губы плотно сжаты.

Он осматривает крохотную гостиную, кухню-нишу, низкие потолки…

Его взгляд становится все мрачнее.

– Тебе здесь будет тесно, – говорит он наконец, четко и холодно. – Это же... коробка. Ты привыкла к дому, к пространству.

Горькая улыбка сама тянется к моим губам.

– Спасибо, сынок. Но мне многого не нужно.

Арсений не сдается.

Он делает шаг вперед, и я вижу, как его пальцы сжимаются – точь-в-точь, как у Бориса, когда тот не готов отступить.

– Мы с отцом начинали в худших условиях, – мягко говорю я, проводя рукой по подоконнику. Пыль оседает на пальцах. – Комната в общаге, потом «хрущевка» с протекающим потолком. Твой отец, кажется, забыл, что его успех – это наш успех.

Арсений качает головой, недоверчиво оглядываясь снова.

– Ладно, но... давай найдем тебе что-то достойное. Если дело в деньгах, я возьму оплату на себя.

Я смеюсь – коротко, беззлобно.

– Деньги? Нет, сынок. Мой бизнес кормит меня, и неплохо. Твой отец просто привык думать, что без него я – никто.

Он замолкает, но я вижу, как его челюсть напрягается.

Он не верит.

Или не хочет верить.

Но не произносит ни слова. И я благодарна ему за это.

Я сама в состоянии о себе позаботится и мне действительно не нужно многого… не сейчас уж точно.

Он медленно прохаживается по квартире осматривая ее в полумраке.

Щелкает выключателями света, открывает по-хозяйски воду в ванной…

Вздыхает.

В его глазах сверкает упрямое выражение, но он снова сдерживается.

Я с улыбкой и гордостью смотрю на него – сердце сдавливает от любви.

Это мой сын. Чудесный и заботливый.

– Звони в любое время, – говорит он на прощание, обнимая меня крепко. – Я тут же приеду.

– Спасибо, – шепчу я ему в плечо, и на секунду закрываю глаза.

Какой замечательный сын.

Дверь закрывается за ним, и в тишине квартиры неожиданно всплывает другая мысль – о Саше.

О том, как она смотрела на меня в гостиной, не решаясь ни поддержать, ни осудить.

Я резко отгоняю ее прочь.

Нет.

Не позволю себе осуждать.

Ей просто нужно немного больше времени.

Выключаю свет – мне комфортнее в темноте.

Будто пелена опускается на мысли, отгораживая меня от всей обрушившейся грязи.

Подхожу к окну.

Вид – на серые крыши и двор-колодец.

Но в окнах горит теплый уютный свет.

Где-то высоко прячась то и дело в облаках мелькает луна.

Я вдыхаю глубоко.

Это начало.

Утро начинается с крохотной ванной, где локти то и дело задевают холодные кафельные стены.

Вода из душа то обжигает, то леденит – смеситель старый, капризный.

Ставлю пунктик в мысленном плане «Что надо сделать».

Теперь я сама по себе. Можно, конечно, попросить Арсения решить проблему, но разве я не справлюсь с таким пустяком сама?

Я стою под струями, закрыв глаза, пока они не смывают последние следы сна.

Грудь ноет, но это уже привычная боль – тупая. Она идет словно фоновым шумом.

Я сжимаю пальцы в кулаки, затем разжимаю.

Первым делом – адвокат.

Понятно, что Борис не отступит просто так.

Как это фантастически ни звучит, но он, кажется, совсем не считает себя виноватым.

И все это будет… совсем не просто.

Поэтому адвокат нужен самый лучший.

Пусть Борис расплачивается за свои ночевки у других женщин собственными деньгами, а не моими или деньгами детей.

Но сначала – завтрак. Мне нужны силы. Много сил.

На кухне пусто.

Ни привычной кофемашины, ни даже турки, чтобы сварить себе кофе.

Даже растворимого кофе нет.

Ну еще бы – кто бы позаботился?

Я открываю шкаф за шкафом – чайные пакетики, пустая сахарница, пачка гречки.

И вдруг... расслабляюсь.

– Ну что ж, – говорю вслух, и голос звучит неожиданно легко. – Начинать сначала – так начинать! И по полной!

В груди рядом с тупой ноющей болью разливается какое-то неожиданное чувство обновления и… свободы?

Да, черт возьми, свободы!

Мне не нужно ругаться и доказывать что-то мужу.

Корчить хорошую мину при плохой игре, потому что приехал его дружок и по совместительству партнер по бизнесу…

Я могу делать только то, что нужно мне!

Надеваю джинсы, которые давно не носила – они теперь свободные, после всех этих стрессов.

Простую белую футболку, сверху – легкий кардиган.

Никакого макияжа, только крем и капелька духов – тех, что купила себе, а не получила в подарок от Бориса.

Выбегаю на улицу, даже не проверив, как выгляжу в зеркале.

Воздух пахнет весной – мокрым асфальтом, почками на деревьях.

Я иду быстрым шагом, не замечая, как улыбаюсь.

Можно заскочить в магазин за углом, но я иду дальше – наслаждаюсь утром и своим ощущением.

Кофе, фрукты, может быть, даже что-то вкусное к завтраку...

Забегаю, совсем как молоденькая игривая девушка, в раскрывающиеся двери гипермаркета и хватаю тележку.

Набираю в нее продукты и необходимую бытовую химию.

Гора в тележке растет очень быстро, и я понимаю, что ехать обратно придется на такси – так я разошлась с покупками.

Подхожу на кассу и добрые минут пять только выкладываю все.

– С вас шесть тысяч три сорок три руля, – приветливо улыбается кассир.

Я отвечаю улыбкой и прикладываю карту к терминалу.

И тут меня ждет первый за сегодняшний день сюрприз…