Текст книги "Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ)"

Автор книги: Мира Спарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 41

Надежда

Саша рвется вперед резко, как пуля.

Отталкивает нас с Арсением в сторону, словно мы можем помешать ей.

Ее руки дрожат, пальцы впиваются в рукав врача, будто она готова встряхнуть его, выбить правду силой.

– Скажите, как он?! Скажите сейчас же! – ее голос звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Я делаю шаг, но Арсений хватает меня за локоть – не надо.

Он прав.

Сейчас Саша – это ураган.

Ее глаза красные, веки припухшие, но в них не страх, а ярость. Та самая, слепая, бессмысленная, которая ищет виноватых.

Проблема в том, что, кажется, она уже провела следствие и вынесла вердикт.

– Саша, дай врачу говорить, – пробую я, но она даже не оборачивается.

– Он в реанимации, – врач говорит спокойно, но твердо. – Состояние стабилизировали.

– Что значит «стабилизировали»? – она почти кричит, так напряжен ее голос. – Он будет жить?

– Сейчас да. Но...

– Нет «но»? – она перебивает, и ее голос срывается на шепот. – Что это значит, доктор?

– Послушайте, – врач устало вздыхает, – мы сделали все возможное. Состояние стабильное… Но вашему отцу нужен покой. Полный. Никакого алкоголя, никаких стрессов. Понимаете?

Ее взгляд тут же находит меня.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Ты слышала? – шипит она. – Никаких стрессов.

– Сашенька, – начинаю я, но она резко отворачивается.

– Третий раз он не переживет, – добавляет врач, и эти слова повисают в воздухе, как приговор.

Саша сжимает кулаки.

Ее плечи трясутся – не от рыданий, а от того, что внутри все кипит.

– Все из-за вас, – говорит она тихо, но так четко, что каждое слово – как нож. – Из-за ваших скандалов, из-за вашего...

– Хватит! – Арсений резко перебивает ее, но она уже не слушает.

Она смотрит на меня, и в ее глазах – не просто злость.

Какое-то отупение. Словно горе и страх выжгли ее рассудок.

Я вдруг понимаю: уже того, что Борис в больнице она мне не прощает.

Винит в этом меня. Не разобравшись.

А я даже не понимаю, что с ним произошло.

Арсений резко встает между нами, широко расставив руки, как будто разнимает дерущихся.

– Хватит! – его голос режет тишину, резкий, но не крик. – Здесь больница, вы забываетесь.

Врач бросает на нас укоризненный взгляд:

– Успокойтесь. Или выйдите. Здесь люди...

Он не договаривает, разворачивается и уходит, оставляя после себя гулкое молчание.

Саша замирает.

Ее ноздри раздуваются, как у загнанного зверя.

Она смотрит на меня – долгим, ненавидящим взглядом – потом резко отталкивает руку Арсения.

– Сашенька... – начинаю я, стараясь говорить мягко, ровно.

В голове уже складываются слова объяснения: Он сам довел себя до этого, ты не понимаешь всей ситуации...

Но она разворачивается и идет прочь. Быстро, почти бежит.

– Саша! – окликаю ее.

Арсений делает шаг вперед:

– Сашка, стой!

Она не оборачивается.

Ее шаги гулко отдаются в пустом коридоре, потом стихают.

Тишина. Гнетущая, давящая.

Арсений медленно опускается на пластиковый стул, проводит рукой по лицу.

Его пальцы слегка дрожат – единственный признак того, что он не так спокоен, каким пытается казаться.

– Мам... – он начинает осторожно, выбирая слова. – Что... что вообще произошло?

Он не смотрит на меня, будто изучает узор на линолеуме.

Его нога нервно постукивает – раз-два, раз-два.

Я вздыхаю, сажусь рядом:

– Я не знаю. Он позвонил... и...

Арсений наконец поднимает глаза. Они темные, внимательные.

– И?

– И я услышала, как ему плохо. Приехала – он уже...

Мой голос срывается.

Арсений берет мою руку в свои.

Его ладони теплые, крепкие, но в этом жесте нет утешения – скорее, выжидательное напряжение.

– Мам, – он говорит тихо, – а до этого? Вы... ссорились?

Он не спрашивает прямо "Это ты его довела?", но вопрос висит в воздухе.

Странный вопрос, учитывая как все сложилось в нашей жизни.

Можно ли наше общение назвать ссорой?

Я задумываюсь.

Замечаю, как его пальцы слегка сжимают мое запястье – не больно, но ощутимо. Как будто проверяет мою реакцию.

– Мы... не виделись… да, наши, эм, беседы не были образцом тепла и любви супругов, но в последний раз мы говорили задолго до… – отвечаю уклончиво.

Арсений кивает, но его взгляд становится чуть жестче.

Он отпускает мою руку, откидывается на спинку стула.

– Понятно, – говорит он, и в этом "понятно" – целая пропасть невысказанного.

Его челюсть напряжена, веки чуть приспущены – будто устал, будто разочаровался.

Неужели он думает, я обманываю?

Его голос остается ровным, почти бесстрастным:

– Надо будет поговорить с Сашей. Когда она остынет.

Я киваю, но внутри что-то сжимается.

Ощущение одиночества сковывает меня.

Мы сидим молча, и каждый думает о чем-то своем.

Устало откинулись на спинки жестких стульев.

Наконец, Арсений говорит хрипловато:

– Ты на машине?

Качаю головой и добавляю:

– Приехала с… – язык все-таки не поворачивается произнести «Борисом».

–…приехала с папой на скорой. Машину оставила у дома… Там все настежь распахнуто, – добавляю с горькой улыбкой.

– Давай, мам, пойдем. Я тебя отвезу…

Арсений поднимается, не глядя на меня.

Это разрывает мне сердце.

– Послушай, сынок. Ты же знаешь, что я не причинила бы отцу вреда?

В это «вреда» я вкладываю самый широкий спектр. Настолько широкий, что сама не смогла бы объяснить его.

Не причинила бы вреда – не стала бы доводить его до приступа? Ну, конечно, нет!

Но почему же мои дети смотрят на меня так, будто вера в меня постепенно ускользает из их душ?

Глава 42

Надежда

Между нами повисает тишина.

Плотная и тягучая как сироп.

Почти осязаемая.

Арсений молчит. Его глаза – темные, чуть суженные – блуждают где-то за моим плечом, будто ищут ответ на стенах больничного коридора.

Я вижу, как его пальцы медленно сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

Он колеблется.

Сомневается во мне.

Что-то внутри меня рвется с громким, невидимым треском.

– Ты... ты действительно думаешь, что я могла... – голос мой дрожит, но не от страха.

Кровь словно вскипает в венах.

От ярости.

Сердце разгоняет пульс. В висках стучат маленькие молоточки и начинает шуметь в ушах. Больничный фоновый шум сливается в безобразное пятно.

Передо мной только слегка побледневшее лицо сына.

Сына, на чью безоговорочную поддержку я рассчитывала.

Неужели в мире ни на кого нельзя положиться? Совсем-совсем?

Арсений поднимает руку, мол, успокойся, мам, но уже поздно.

– Хватит! – мой шепот резок, как удар хлыста. – Хватит смотреть на меня, как на преступницу! Мне надоело подобное отношение с вашей стороны! Будто я все время должна оправдываться.

Мне надоело чувствовать себя должной – я постоянно должна прислушиваться и учитывать чьи-то интересы, быть снисходительной и понимающей.

Только это почему-то не работает в обратную сторону.

Вокруг нас – больничная тишина, нарушаемая только мерным пиканьем аппаратов из-за дверей. Резкий запах антисептика смешивается с затхлостью старых стен.

– Помнишь тот день, когда я переехала на квартиру? Утром я отправилась в магазин, а твой отец, оказывается, заблокировал мне все карты, – слова вылетают, как пули.

Арсений дергается и смущенно моргает – совсем как в детстве, от неожиданного строго окрика.

– Без предупреждения. Я даже продукты купить не могла! А потом еще и дурачка валял, мол, не знаю, как так получилось и что произошло…

– Что? Почему ты мне не... мам, надо было позвонить! И как ты…

– Справилась, – развожу руками, словно подвожу черту.

Не хочу мусолить это – только продемонстрировать кто тут белый и пушистый, а кто только притворяется.

– И счет моего бизнеса тоже, – продолжаю вколачивать фразы со всей накопившейся болью я. – Тот, что именно мой. Где папа только по документам обладает долей, а на деле почти не участвовал. Он тоже попытался перекрыть мне кислород! Знаешь, что это значит? Что все, что я выстраивала годами и трудом чуть не дало трещину!

Флуоресцентные лампы над головой мерцают, отбрасывая синеватые тени на его лицо. Он выглядит ошеломленным.

– Мам... я не знал...

– Конечно, не знал! – в голосе моем – горечь. – Потому что ты, как и Саша, сразу решил, что это я его «довела»!

Из-за угла доносится скрип каталки. Медсестра везет пожилого мужчину под капельницей. Мы замолкаем, притворяясь спокойными, пока они не скрываются за поворотом.

– Он мстил мне, – говорю тише. – За то, что я ушла. За то, что осмелилась сказать «хватит». Но не только…

Арсений проводит рукой по лицу. В его глазах – неловкость, растерянность.

– Почему ты не сказала мне? Я бы помог...

Резко усмехаюсь.

– Потому что кое-что мы должны решить сами, сын. И не думай, что я пользуюсь подобными приемчиками чтобы прижать твоего отца.

Он открывает рот, но в этот момент из-за дверей реанимации выходит врач.

Наш разговор обрывается.

Но я еще не договорила.

– И все ради чего, знаешь? Есть предположения?

Арсений только покачивает головой.

Видно насколько ему неловко.

– Все из-за его бизнеса, понимаешь? Он до сих пор не считает себя виноватым. Даже не говорит на эту тему – считает, что сказал достаточно!

У меня на глазах появляются слезы обиды.

– Мамуль, ну прости… – смущенно лепечет Арсений и подходит ко мне.

Я прячусь на груди сына и позволяю себе чуть всхлипнуть.

Говорю приглушенным голосом ему в грудь:

– Все ради чертового бизнеса! Ради этого важного приема где он будет красоваться со своим дружком Демидовым, который под него копает… А я уже нашла себе адвоката… не представляешь насколько мне претит эта возня, но… но Синельский настаивает на…

Меня просто несет и слова льются потоком – несдержанно, необузданно.

Арсений берет меня за плечи и отстраняет:

– Как-как ты сказала?

– Говорю, прием у какого-то чиновника важного… Для папы это…

– Да нет, – перебивает меня Арсений. – Я про адвоката. Как ты сказала его фамилия?

– Синельский, – повторяю я и смотрю на сына.

Слезы поблескивают на ресницах слепя.

А от настойчивого запах антисептика скручивает живот.

– Си-нельский? – удивлено переспрашивает Арсений. – Блин, ма, да это же сволочь и плут, каких мало! И с каких пор, интересно, он занимается бракоразводными процессами?

– Как сволочь? Как плут? – ошеломлено переспрашиваю я.

Арсений хмурится.

– Может мы о разных говорим людях?

– Виктор Синельский? – переспрашивает сын, уверенный в ответе.

Я растеряно киваю.

– Да эта гнида та еще. Правда известен он больше, как корпоративный юрист, но после скандала на бирже куда-то пропал… а вот теперь, оказывается, всплыл…

Меня словно немного придавливает – только я успела порадоваться отличному адвокату.

– Мамуль, лучше не связываться с этим человеком…

И только в этот момент до Арсения доходит смысл разговора об адвокате – я подаю на развод.

– Мам, развод? – он ошеломлен и растерян. – Точно?

Смотрит на меня огромными глазами.

Еще недавно уверенная на все сто десять процентов, теперь я не могу произнести простые две буквы.

И в этот момент звонит телефон.

Я машинально достаю его и вижу на экране «Демидов Костя»…

Глава 43

Надежда

Мгновенно напрягаюсь, хотя… последнее время постоянно в таком состоянии.

Состояние спокойствия забыто, как прекрасный сон.

Телефон в моей руке кажется раскаленным.

Имя "Демидов Костя" на экране – как обещание неприятностей.

Я поднимаю глаза на Арсения.

Он замер, брови сведены, губы плотно сжаты.

Я медленно выдыхаю и снимаю трубку.

Присутствие сына придает мне сил.

– Надюша! – голос Демидова, как всегда, бархатный, с легкой хрипотцой. – Наконец-то! Я уж думал, и ты меня в черный список добавила.

Я сжимаю трубку так, что пальцы немеют.

– Костя, – говорю ровно. – Здравствуй.

– Слушай, никак не могу дозвониться до Бори. Не знаешь, в чем дело?

Я открываю рот, чтобы сказать, что он в больнице, но буквально успеваю прикусить язык.

Демидов мне все больше напоминает акулу, которая кружит вокруг, почувствовав каплю крови.

И от того, что мы много-много лет дружим ужас просто сковывает.

– А что ты хотел обсудить? – собрав волю в кулак спрашиваю я.

На другом конце провода – короткая пауза. Потом смешок.

– Ох, Наденька, ну какие у нас с тобой могут быть дела? – он смеется, и в этом смехе – что-то едкое. – Это бизнес, дорогая. Дела не женские. Мне Борис нужен.

Меня передергивает, но я стискиваю зубы.

– Ну, если так срочно... Может, я передам?

– Ха! – он фыркает, одним этим отказывая в способности участвовать в «мужских делах». – Да ладно, я просто заезжал к нему вчера, нужно было кое-что обсудить. Очень срочное. И важное. Понимаешь же, что по другому в серьезных играх не бывает.

Я смотрю на Арсения. Его глаза расширяются.

– Борис в больнице, – говорю четко. – Сердце.

Тишина.

– Оу... – наконец произносит Демидов. Голос его вдруг становится гладким, как лед. – Ну тогда понятно. Понятно...

– Костя...

– Заскочу к нему в больницу, как смогу! – он бросает это так быстро, что я едва успеваю понять, и связь обрывается.

Я медленно опускаю телефон. Рука дрожит.

– Что он сказал? – Арсений шагает ко мне.

– Он... он знал.

– Что именно?

Я передаю весь разговор, слово в слово. Потом – то, что произошло в кафе.

Как Демидов настаивал, чтобы Борис "отошел от дел".

Арсений бледнеет.

– Он роет под отца.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах – та же мысль, что и у меня.

Это не совпадение.

Это начало войны.

Больничный коридор внезапно кажется слишком узким.

Где-то вдали звонит телефон, чей-то голос говорит о лекарствах, но все это – как сквозь воду.

– Что будем делать? – спрашиваю Арсения.

– Поехали домой, мамуль. Нам нужно хорошо подумать.

Машина Арсения плывет по ночным улицам, будто корабль в тумане.

В салоне – гнетущая тишина, нарушаемая только шумом двигателя и редкими переключениями передач.

Я смотрю в окно, но вижу не город, а лицо Демидова – эту лживую ухмылку, эти холодные глаза.

Арсений молчит. Он напряжен и нахмурен, и в этот момент я в очередной раз вижу, как они похожи с Борисом…

Его пальцы сжимают руль так крепко, что кожа на костяках белеет.

Мы оба думаем об одном.

Что теперь?

Ситуация явно выходит за какие-то разумные рамки…

Хотя все, что происходит с того рокового дня нашей тридцатилетней годовщины кажется мне просто дурным сном.

Никогда бы не подумала, что моя жизнь может превратиться в такое…

Любовница, адвокаты, предательство самых близких…

Господи, сколько мне еще предстоит испытаний?

Дом встречает нас запахом разлившегося виски и лекарств.

Борис всегда аккуратен – значит, он упал здесь, в гостиной.

Я машинально беру тряпку, вытираю пятно на полу. Руки дрожат.

Арсений бросается на диван, постукивает пальцами по колену.

Быстро привожу все в порядок.

– Кофе? – спрашиваю я, больше чтобы заполнить тишину.

Он кивает.

Горьковатый аромат любимого сорта кофе заполняет пространство, вытесняя отвратительные запахи перегара и медикаментов.

– Демидов – сволочь, – вдруг говорит Арсений. – Мне он никогда не нравился, мам. Всегда считал его лживым ублюдком.

Видно, у сына накопилось.

Он как сжатая пружина, которая не выдержав напряжения распрямляется.

Я замираю с кружкой в руках.

– Арсений, ну что за слова... – журю его как маленького на автомате.

А потом, через секунду киваю:

– Согласна.

Он вскакивает с дивана, начинает метаться по комнате, как зверь в клетке.

– Мам, ты же понимаешь, что он устраняет отца? Таким... изощренным способом.

Я ставлю кофе на стол.

– Он в больнице – это лучшее, что мог получить Демидов. В идеале ему нужна...

– Смерть, – заканчивает Арсений. Его глаза горят. – Чтобы не мешал.

Я вздрагиваю.

Мысль такая простая и… ужасная! Мы же всю жизнь друг друга знаем!

В это трудно поверить, но большие деньги сталкивают даже самых близких…

– Не зря Борис так просил меня об этом рауте. Он хотел показать всем, что силен. Что держит и бизнес, и семью под контролем.

Арсений останавливается, смотрит на меня.

– Почему он такой гордец? Почему не поговорил с нами?

Я пожимаю плечами.

– А теперь Сашка меня винит...

– Она простит, – быстро говорит он. – Когда узнает все. Поймет. Я уверен.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах – решимость.

– Мам, нам нужно забыть склоки. Объединиться. Защитить его. Ты понимаешь?

Его взгляд долгий и спокойный, но в нем читается больше, чем он произносит.

Да, самый сложный выбор стоит передо мной.

Что я решу: предпочту правду и гордость, как некогда уже решила или поменяю мнение чтобы защитить то, что было семьей?

Я киваю Арсению.

Это не тот вопрос, на который можно дать ответ раз и навсегда – пока мне понятно только это.

Сейчас мне надо защитить семью, а потом… потом мы посмотрим.

Кофе остывает, но нам не до него.

– И что же мы можем сделать? – спрашиваю я, с надеждой глядя на сына.

Арсений устало усмехается.

– Кажется, у меня есть идея...

Глава 44

Надежда

Я поднимаю бровь, медленно опуская кружку с остывшим кофе на стол.

– Идея? Мне уже не очень нравится твой тон, – вздыхаю я. – Какая у тебя идея?

Арсений проводит рукой по подбородку, его пальцы слегка дрожат – единственный признак волнения.

Глаза поблескивают сталью.

Сейчас я отчетливо вижу, как вырос мой сын. Ведь дети для матери – всегда дети, сколько бы им ни было лет…

Сейчас передо мной стоит мужчина – готовый брать ответственность и защищать.

– Демидову нужно выбить отца из бизнес. И предстоящий прием – существенная часть его плана. Не зря же, – Арсений мнется, подбирая слова, – не зря же папа так настаивал, чтобы вы пошли вместе…

Молчу. Никак не реагирую на показавшееся в его словах легкое обвинение меня.

– Этот прием – не просто тусовка. Там будут ключевые люди, от которых зависят сделки. И Демидов будет использовать его, чтобы продемонстрировать слабость отца. Может быть такой шаг сразу и не отыграет, но в перспективе… в перспективе это может серьезно ударить по папе – кто захочет вести серьезный бизнес на таких рисках?

Пока все в словах сына резонно.

Только не понятно, что с этим делать.

Не предлагает же он везти отца на каталке!

– То есть ты согласна с важностью мероприятия?

В животе холодная тяжесть.

Чувствую, будто меня стараются подвести к чему-то… или проще говоря, загнать в ловушку.

– Так... – протягиваю я. – Мне уже не нравится, к чему ты клонишь...

– Я пойду вместо него.

Тишина.

Я смотрю на сына, на его сжатые челюсти, на упрямый блеск в глазах – точь-в-точь как у Бориса двадцать лет назад.

– Ты... – начинаю я, но он перебивает, слова сыплются, как горох:

– Мы покажем, что у отца все под контролем. Что даже если он в больнице – империя крепка. Демидов такого не ожидает, понимаешь?

Я сжимаю кулаки под столом.

– Ты же не знаешь ничего о его делах. О его схемах. О его проектах…

Арсений фыркает, разводит руками:

– Нам нужно выиграть время, мам. Это прием, а не деловые переговоры. Я просто должен быть там. Улыбаться. Кивать. Жать руки. Не дать им почувствовать слабину. И увидеть перекошенную от злости морду дяди Кости.

«Дяди Кости» он произносит язвительно, с нескрываемым презрением.

– А если Демидов... – голос мой дрожит, – если он сделает в отношении уже тебя какую-нибудь подлость?

Сын усмехается – резко, беззвучно.

– Что он сделает? До приступа доведет? Ну пусть попробует. Еще посмотрим кто кого…

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом – ночь, наш сад, качели, на которых качались дети. Все такое знакомое. И такое хрупкое сейчас.

– Ты не представляешь, на что он способен, – шепчу.

За спиной скрипит диван – Арсений поднимается. Его шаги тихие, но твердые.

– А ты представляешь, что будет, если мы просто сдадимся?

Он останавливается рядом, и я вижу в его глазах не мальчишеский задор, а холодную решимость.

Я закрываю глаза.

– Хорошо.

Одно слово. И все меняется.

Арсений обнимает меня быстро.

– У меня все получится, мам. Сто процентов.

Его уверенность – ни на чем не основанная толком, все же передается мне.

Мой сын силен, умен и он сын своего отца.

Я словно попадаю под влияние его какого-то силового поля – мне становится спокойнее.

Медленно выдыхаю.

– Мам, и еще одно…

Я резко оборачиваюсь.

– Развод должен быть поставлен на паузу.

Он смотрит на меня твердыми Борисовыми глазами.

С тем выражением, которое я люблю и ненавижу.

Которому я не в силах не подчиниться, ведь понимаю его правоту.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, и я киваю.

– Теперь я позвоню Саше. Хочу лично с ней поговорить, хорошо? А ты оставайся дома, ладно?

Я опять киваю.

Теперь, когда Арсений взялся за дело мне и страшно, но и становится легче.

Гораздо легче.

Входная дверь открывается с тихим щелчком.

Я стою в прихожей, прислушиваясь к шагам Арсения по гравию – быстрым, уверенным.

Где-то за порогом он останавливается, и до меня доносится обрывок телефонного разговора:

– ...можно приехать? Да, сейчас. Это о маме с папой…

Голос Саши в ответ неразборчив, но тон – настороженный.

Я не провожаю его словами.

Просто стою у открытой двери, пока его силуэт не растворяется в ночи.

Холодный ветер обнимает меня, принося с собой запахи нагретой за день земли, скошенной травы и далекого дождя.

Он ласкает лицо, запутывается в волосах, заставляет вздрогнуть от неожиданной прохлады.

Закрываю дверь. Поворачиваю ключ.

Тишина.

Дом пуст, но впервые за долгое время он не давит на меня своей пустотой.

Я медленно прохожу по комнатам – гостиная, кухня, кабинет Бориса.

Комнаты детей…

Мои пальцы скользят по спинке дивана, по столешнице, по корешкам книг на полке. Все знакомое.

Все – мое.

Не включаю свет.

Лунный свет льется через окна, рисуя на полу причудливые узоры.

Я не думаю ни о чем конкретном. Мысли приходят и уходят, как волны.

Осознание приходит как-то исподволь, словно само по себе: когда Борис придет в себя, мы поговорим. Этот разговор нужен обоим.

Спокойно, настойчиво…

Если нужно, я встряхну его! Растормошу, чтобы с него слетела эта маска гордеца.

Впервые за эти кошмарные месяцы я не чувствую себя разбитой куклой.

Не чувствую себя чужой в собственном доме.

Не сжимаюсь от ожидания очередного удара.

Я поднимаюсь в спальню.

Наша спальня.

Простыни пахнут чистотой и уютом.

Развод подождет.

Это решение не давит на меня.

Напротив – где-то глубоко внутри теплится странное облегчение.

Как будто я получила еще один шанс.

Я раздеваюсь, надеваю любимую ночную рубашку. И чувствую себя на своем месте.

За окном кричит сова. Где-то далеко лает собака.

Я закрываю глаза – и впервые за долгое время засыпаю быстро, без метаний.

Без слез.

Спокойно.

Крепко.

С едва уловимой улыбкой на губах.