Текст книги "Наследник фараона"

Автор книги: Мика Тойми Валтари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)

2

Когда трапеза завершилась, Азиру отпустил своих командиров и хеттов, чтобы они разобрались в своих склоках у себя в шатрах. Он показал мне своего сына, который сопровождал его в походах, хотя ему было всего семь лет; он вырос красивым мальчиком: у него были щеки, как персик, и черные блестящие глаза, волосы же черные и курчавые, как отцовская борода, и белый цвет лица его матери.

Поглаживая ребенка по голове, Азиру сказал мне:

– Видал ли ты более красивого мальчика? Я завоевал для него много престолов, и он будет великим правителем. Его владычество будет простираться так далеко, что я едва осмеливаюсь думать об этом. Он уже своим собственным мечом распорол живот рабу, оскорбившему его; он умеет читать и писать и не боится боя, ибо я уже брал его в сражение, хотя лишь тогда, когда усмирял бунт в селениях, где его юной жизни не угрожала опасность.

Кефтью оставалась в Амурру, пока Азиру воевал, и Азиру мучительно тосковал о ней и говорил мне, что он тщетно пытается утолить свою тоску с пленницами и храмовыми девами, следующими за армией; кто однажды вкусил любовь Кефтью, никогда уже не забудет ее. А с годами она расцвела еще пышнее, сказал он мне, так что если бы я увидел ее сейчас, то не поверил бы своим глазам. Но он взял с собой сына, не решаясь оставить его в Амурру, ибо некогда мальчик наденет короны объединенной Сирии.

Пока мы беседовали, до нас донеслись пронзительные крики. Азиру очень разозлился и сказал:

– Хеттские командиры снова терзают своих женщин. Я никак не могу остановить их, ибо мне нужна их отвага на поле битвы; тем не менее я не хочу, чтобы мои люди переняли у них эти скверные повадки.

Я знал хеттов, знал, чего от них можно ждать. Воспользовавшись удобным случаем, я сказал:

– Азиру, царь царей, порви с этими хеттами вовремя, до того, как они снесут корону с твоей головы – и твою голову заодно! Им нельзя доверять. Заключи мир с фараоном, пока хеттов все еще сдерживает война в Митанни. Как тебе известно, Вавилон вооружается против них и не пошлет тебе больше зерна, если ты останешься с ними в дружбе. Когда придет зима, голод будет бродить по стране, как хищный волк, пока ты не заключишь мир с фараоном и он не пошлет зерно в твои города, как бывало прежде.

Он возразил:

– Ты говоришь глупости, ибо хетты верны своим друзьям, но для своих врагов они ужасны. Но я не связан с ними никаким договором, хотя они и послали мне богатые дары и блестящие нагрудники, я волен заключить сепаратный мир. Я люблю мир больше, чем войну, и сражаюсь для того, чтобы добиться почетного мира. Я примирюсь с фараоном, если он вернет Газу, которую вероломно забрал у меня, и если разоружит разбойничьи шайки в пустыне и возместит зерном, маслом и золотом ущерб, который понесли разоренные им сирийские города, пострадавшие от войны. Как ты знаешь, один Египет нужно считать виновником этой войны.

Он нагло уставился на меня и улыбался, прикрыв рот рукой, но я горячо возразил:

– Азиру, ты бандит, ты похититель скота, ты палач невинных младенцев! Разве ты не знаешь, что в каждой кузнице по всему Нижнему Царству куют наконечники копий, а у Хоремхеба уже больше колесниц, чем блох в твоей постели? И эти блохи сильно покусают тебя, едва созреет жатва. Этот Хоремхеб, чья слава известна тебе, плюнул мне на ноги, когда я заговорил с ним о мире. А фараон во имя своего бога желает мира больше, чем кровопролития. Даю тебе последнюю возможность, Азиру. Египет удержит Газу, и ты должен сам разогнать свои шайки в пустыне, ибо Египет никоим образом не отвечает за эти дела. Только твоя жестокость вынудила этих сирийцев бежать в пустыню и вооружиться там против тебя. Кроме того, ты должен освободить всех пленных египтян, возместить египетским торговцам убытки, понесенные ими в городах Сирии, и вернуть им их собственность.

Азиру рвал на себе одежду и бороду и возмущенно вопил:

– Может, тебя укусила бешеная собака, Синухе, раз ты так бредишь? Газу надо уступить Сирии, египетские торговцы сами виноваты в своих потерях, а пленных продадут как рабов – согласно обычаю. Никто не мешает фараону купить им свободу, если у него достанет для этого золота.

Я сказал ему:

– Заключив мир, ты построишь высокие башни в своих городах, и тебе больше не придется бояться хеттов, а Египет поддержит тебя. Купцы в этих городах разбогатеют, если смогут торговать с Египтом, не платя пошлины, а хетты, у которых нет мореходства, не помешают твоей торговле. Все преимущества будут на твоей стороне, Азиру, если ты заключишь мир. Условия фараона умеренны, и я не могу пойти ни на какие уступки.

Мы спорили день за днем, и много раз Азиру рвал на себе одежду и посыпал голову пеплом, называл себя бесстыжим разбойником и оплакивал судьбу своего сына, который, конечно, умрет в канаве, обобранный Египтом. Как-то раз я даже оставил его шатер и послал за носилками и эскортом до Газы. Азиру вернул меня, когда я уже ступил в носилки. Вообще-то будучи сирийцем, он, очевидно, наслаждался этой торговлей и, когда я делал какие-то уступки, думал, что обошел меня. Он ни разу не заподозрил, что фараон наказал мне купить мир любой ценой, вплоть до разорения Египта.

Таким образом, я сохранял уверенность в себе и своими переговорами добился условий, очень выгодных для фараона. Время работало на меня, ибо междоусобица в лагере Азиру разрасталась. Каждый день все больше людей разъезжалось по своим городам, и он не мог помешать им, ибо его власть была еще недостаточно прочна.

Как-то ночью в его шатер вошли двое убийц и ранили его ножом, но не смертельно. Он убил одного, а его маленький сын проснулся и вонзил свой короткий меч в спину другого, так что тот также умер. На следующий день Азиру вызвал меня в свой шатер и с бранью предъявил мне такие обвинения, что до смерти напутал меня. Впоследствии мы пришли к окончательному решению. От имени фараона я заключил мир с ним и со всеми городами Сирии. Газа оставалась Египту, Азиру было предоставлено разгромить вольные отряды, а за фараоном сохранялось право купить свободу пленным египтянам и рабам. На этих условиях мы составили договор о вечной дружбе между Египтом и Сирией. Он был записан на глиняных табличках и скреплен именами тысячи богов Сирии и тысячи богов Египта, а также именем Атона. Азиру страшно ругался, прикладывая к табличкам свою печать, а я тоже рвал на себе одежду и плакал, ставя на них свою египетскую печать. Но в глубине души мы оба были очень довольны. Азиру дал мне много подарков, и я тоже обещал много послать ему, его жене и сыну с первым же кораблем, который отплывет из Египта после мирного соглашения.

Мы расстались в полном согласии; Азиру даже обнимал меня и называл своим другом. Я поднял его красивого мальчика, похвалил его за доблесть и прикоснулся губами к его розовым щечкам. Однако и Азиру, и я знали, что договор, заключенный нами навечно, не стоил глины, на которой был написан. Он заключил мир потому, что его принудили к этому, а Египет потому, что так желал фараон. Наш мир висел в воздухе, подвластный всем ветрам, поскольку все зависело от того, в каком направлении хетты двинутся от Митанни, от стойкости Вавилона и от военных кораблей Крита, охранявших морскую торговлю.

Во всяком случае Азиру начал распускать свои войска и снабдил меня эскортом до Газы, отдав в то же самое время приказ тамошним отрядам снять бесполезную осаду этого города. Все же я чуть не умер, прежде чем добрался до Газы. Когда мы были у ее ворот и мой эскорт замахал пальмовыми ветвями и закричал, что мир заключен, египетские защитники стали пускать в нас свои стрелы и бросать копья, и я решил, что пришел мой последний час. Невооруженному солдату, державшему передо мной свой щит, стрела пронзила горло, и он упал, истекая кровью, тогда как товарищи его бежали. Ужас парализовал мои нош, и я заполз под щит, как черепаха, плача и крича самым жалостным образом. Поскольку под щитом я был недоступен для египетских стрел, египтяне вылили кипящую смолу из огромных кувшинов, и смола текла в мою сторону, пузырясь и шипя. По счастливой случайности меня прикрыли какие-то большие камни, так что я получил лишь легкие ожога на руках и коленях.

Это зрелище вызвало у людей Азиру такой хохот, что они попадали на землю и лежали, корчась от смеха. Наконец их командир приказал трубить в рога, и египтяне согласились доставить меня в город. Но они не захотели открыть ворота, а спустили на веревке тростниковую корзину, в которую я должен был забраться вместе с моими глиняными табличками и пальмовой ветвью, и так они втащили меня на стену.

Я резко выругал за это гарнизонного командира, но он оказался грубым и упрямым человеком. Он сказал мне, что столько раз сталкивался с вероломством сирийцев, что и не собирался открывать городские ворота без личного приказа Хоремхеба. Он не хотел верить, что мир подписан, хотя я показал ему все мои глиняные таблички и говорил с ним от имени фараона; он был простоват и упорен. Но если бы не его простоватость и упорство, Египет давно потерял бы Газу; поэтому я не имел никакого права строго упрекать его.

Из Газы я отплыл назад в Египет. Я приказал поднять на топ-мачте флаг фараона и все сигналы мира на случай, если покажутся вражеские корабли. При этом матросы преисполнились презрения ко мне и сказали, что такое разряженное и разукрашенное судно больше похоже на шлюху, чем на корабль. Когда мы достигли реки, вдоль берегов толпился народ, размахивая пальмовыми ветвями и прославляя меня как посланца фараона, принесшего мир. Даже матросы наконец проявили ко мне уважение, позабыв о том, что на стену Газы меня подняли в корзине.

Когда я вновь оказался в Мемфисе и Хоремхеб прочел мои глиняные таблички, он расхвалил мой дипломатический талант, и это меня немало удивило, поскольку он вообще не был склонен хвалить меня. Я не мог понять этого, пока не узнал, что военным кораблям Крита приказано вернуться домой. Газа вскоре перешла бы в руки Азиру, если бы война продолжалась, ибо без морского сообщения город был бы потерян. Потому-то Хоремхеб и превозносил меня и поспешил отправить в Газу много кораблей, груженных войсками, оружием и припасами.

Во время моего пребывания у Азиру царь Вавилона Бурнабуриаш отправил в Мемфис посла со свитой и множеством даров. Я принял его на борту корабля фараона, который стоял там, ожидая меня, и мы отправились вверх по реке вместе. Путешествие было приятным, ибо посол оказался почтенным старцем с глубокими познаниями, с белой шелковистой бородой, ниспадающей на грудь. Мы беседовали о звездах и печени овцы, так что нам было о чем поговорить, ибо можно всю жизнь толковать о звездах и печенках и не исчерпать эту тему.

Мы обсуждали также и государственные дела, и я заметил, что его глубоко тревожило возрастающее могущество хеттов. Жрецы Мардука предсказывали, что их владычество будет ограничено и не продлится и ста лет; затем они будут истреблены жестокими белыми пришельцами с запада. Это не слишком утешило меня, поскольку я был обречен жить в период их владычества. Я дивился, как это люди могут явиться с запада, где нет земли за исключением морских островов. Тем не менее, поскольку это предрекли звезды, следовало им верить; я повстречал в Вавилоне столько чудес, что охотнее верил звездам, чем собственным знаниям.

У посла было при себе отборное вино, привезенное с гор. Когда мы с наслаждением вкушали его, он сказал мне, что все растущее число знамений и предзнаменований всегда предвещает конец эпохи. Мы оба были убеждены, что живем на закате мира и впереди только ночь. Должно произойти много переворотов, многие народы будут стерты с лица земли, как это уже случилось с народом Митанни, и старые бога умирают прежде, чем нарождаются новые, и начинается новый цикл. Он настойчиво расспрашивал об Атоне, покачивал головой и поглаживал свою седую голову, слушая меня. Он признавал, что подобный бог никогда еще не появлялся на земле, и полагал, что сейчас это могло означать только начало конца; такого опасного учения еще никто никогда не исповедовал.

После приятного путешествия мы прибыли в Ахетатон, и мне показалось, что я стал мудрее с тех пор, как покинул его.

3

За время моего отсутствия головные боли вернулись к фараону и тревога подтачивала его сердце, поскольку он был уверен, что все, к чему он ни прикоснется, обречено на неудачу. Его тело горело, пожираемое огнем его видений, и таяло. Чтобы вдохнуть в него силы, жрец Эйе решил отпраздновать тридцатилетие его правления осенью, после жатвы, когда начнут подниматься воды. Не имело значения, что фараон царствовал значительно меньше тридцати лет, поскольку долго держался обычай, по которому фараоны отмечали эту дату произвольно.

Огромные массы людей прибыли на праздник в Ахетатон, и как-то утром, когда фараон бродил вдоль священного озера, двое убийц, вооруженных ножами, напали на него. На берегу сидел юный ученик Тутмеса, рисуя уток, ибо Тутмес заставлял своих учеников делать зарисовки с натуры, а не с моделей. Этот мальчик отражал удары негодяев своим стилетом, пока подоспевшая стража не схватила их; фараон отделался всего лишь легкой раной в плечо. Но мальчик погиб, и кровь его обагрила руки фараона. Вот так предстала перед Эхнатоном смерть. Среди осеннего великолепия своего сада он увидел кровь, струящуюся по его рукам. Он наблюдал, как смерть помутила глаза и изменила лицо мальчика, погибшего ради него.

Меня спешно позвали перевязать рану фараона, которая оказалась легкой, и таким образом я увидел двух убийц. У одного была выбрита голова и его лицо блестело от священного масла, а у другого были отрезаны уши за какое-то гнусное преступление. Связанные стражниками, они рвали свои путы, выкрикивали чудовищные проклятия во имя Амона. Их не остановило и то, что стражники били их по губам, пока не потекла кровь. Вне сомнений, жрецы заколдовали их, так что они не испытывали боли.

Это было тревожное событие, ибо никогда еще никто не осмеливался открыто поднять руку на фараона. Фараоны могли умирать неестественной смертью до положенного срока, но такую смерть замышляли втайне. То, что совершалось, совершалось потаенно, с помощью яда, или веревки, или удушения под циновкой – тем, что не оставляло следа. Как прежде, так и сейчас, череп фараона вскрывали против его воли. Но это было первым открытым нападением, и это нельзя было утаить.

Заключенных допросили в присутствии фараона, но они отказались говорить. Они открыли рот, только чтобы призвать на помощь Амона и проклясть фараона, хотя стражники били их по губам древками копий. Услышав имя этого бога, даже фараон пришел в такую ярость, что разрешил стражникам продолжать избивать их, пока лица этих людей не превратились в кровавое месиво и зубы не были выбиты. Заключенные все еще молили Амона о помощи, и фараон наконец запретил дальнейшее насилие.

Тогда они закричали с вызовом:

– Пусть они пытают нас, лжефараон! Пусть они переломают нам руки и ноги, ранят нашу плоть, жгут нашу кожу, ибо мы не чувствуем боли!

Они были так ожесточены, что фараон отвернулся, борясь с собой. Немного успокоившись, он горько устыдился того, что разрешил стражникам бить людей по лицу. Он сказал:

– Освободите их! Они не ведают, что творят.

Когда стражники развязали тростниковые веревки, пленники стали ругаться пуще прежнего. Они с пеной у рта вопили:

– Убей нас, проклятый фараон! Дай нам умереть во имя Амона, лжефараон, чтобы мы обрели вечную жизнь!

Осознав, что фараон намерен отпустить их безнаказанными, они вырвались из рук стражников и сразу же разбили головы о стены двора, так что их черепа треснули, и вскоре они умерли.

Все в золотом дворце знали, что отныне жизнь фараона в опасности. Его приверженцы удвоили охрану и не позволяли ему надолго исчезать из виду, хотя он, неизменно погруженный в печаль, желал побродить в одиночестве по своему саду и по берегу. Верующие в Атона воодушевились еще более пылкой преданностью, тогда как те, кто лишь притворялся верующим ради богатства и положения, стали опасаться за свои места и еще ревностнее служить фараону. Так что фанатизм усилился в обоих царствах и страсти кипели как из-за Атона, так и из-за Амона.

В Фивах также были устроены церемонии и процессии в честь тридцатилетнего юбилея. Туда были свезены корзины золотого песка; страусовые перья, клетки с пантерами, жирафы, обезьянки и попугаи с блестящим оперением были доставлены по реке, чтобы народ мог лицезреть богатство и величие фараона и восхвалять его имя. Но жители Фив в молчании наблюдали, за праздничными процессиями. На улицах происходили драки, крест Атона срывали с одежды людей. Двух жрецов Атона избили до смерти, когда они неосмотрительно решились пробраться сквозь толпу.

Хуже всего, что свидетелями этого были иностранные послы, узнавшие также и о покушении на жизнь фараона. У посла Азиру было что порассказать своему повелителю по возвращении в Сирию. Он вез с собой для Азиру много ценных даров от фараона, и я тоже послал подарок Азиру и его семье через его посла. Я отправил его сыну целое игрушечное войско, вырезанное из дерева, с весело разрисованными копьеносцами и стрелками из лука, лошадьми и колесницами; я приказал сделать так, чтобы половина их походила на хеттов, а другая – на сирийцев, полагая, что мальчик заставит их сражаться друг с другом, когда будет играть. Эти фигурки смастерил самый искусный резчик по дереву, изготовлявший изображения Амона; он остался без работы с тех пор, как закрылись храмы и храмовые лавки. Я заплатил за эти фигурки больше, чем за все мои подарки Азиру.

В эту пору фараон Эхнатон тяжко страдал, одолеваемый сомнениями; так поколебалась его вера, что временами он горько плакал, ибо его видения исчезли и Атон покинул его. Однако он извлек наконец пользу из покушения на него, черпая в этом новые силы и убежденность в том, что его миссия даже еще более высокая, чем прежде, а его труды еще важнее для жизни, поскольку гак много тьмы и страха в земле Египта. Он вкусил горький хлеб и отравленную воду ненависти, и хлеб этот не насытил его и вода не утолила его жажды. И ведь он верил, что им движет стремление к добру, когда усилил гонения на жрецов Амона и отправил в рудники тех, кто вслух произносил имя этого бога. Больше всех, конечно, пострадали люди простодушные и бедные, ибо тайная власть жрецов Амона была огромна и стражники фараона не осмеливались их трогать. Так ненависть порождала ненависть, и смута все разрасталась.

Не имея сына, фараон надеялся упрочить свой трон, выдав замуж двух старших дочерей, Меритатон и Анксенатон, за сыновей своих надежных приверженцев из числа придворных. Меритатон разбила кувшин с мальчиком по имени Секенре, который имел звание виночерпия фараона и верил в Атона. Этот восторженный пятнадцатилетний мальчик, погруженный в грезы, нравился фараону Эхнатону. Фараон разрешал ему примерять царские короны и назначил его своим преемником, поскольку потерял надежду иметь собственного сына.

Но Анксенатон разбила кувшин с десятилетним мальчиком по имени Туг, которому было пожаловано звание главного конюшего и надзирателя за царскими строительными работами и каменоломнями. Этот хрупкий болезненный мальчик играл в куклы, любил конфеты и был послушным и покорным. В нем не было ничего дурного, но и ничего особенно хорошего, и он верил всему, что ему говорили, повторяя последние услышанные им слова. В этих мальчиках текла кровь высшей египетской знати, и, выдав замуж за них своих дочерей, фараон рассчитывал обеспечить себе и Атону поддержку двух именитых семейств. Мальчики нравились ему, потому что у них не было собственной воли; в своем фанатизме он не выносил ни чужих мнений, ни чужих советов.

Внешне все шло, как и прежде, но покушение на жизнь фараона было дурным знаком. Хуже того, он закрыл свои уши от людей и прислушивался только к своим внутренним голосам. Жизнь в Ахетатоне стала гнетущей; улицы были тише, люди смеялись меньше, чем обычно, и говорили вполголоса, словно какой-то тайный страх витал над Небесным Городом. Часто во время работы, погруженный в свои мысли под журчание водяных часов, я приходил в себя и, выглянув наружу, осознавал непривычную мертвую тишину города: ни один звук не доходил до меня, кроме звука моих часов, отмеряющих неизмеримое время. В такие минуты их журчание казалось зловещим, словно предназначенное время шло к концу. Затем коляски вновь проезжали мимо моего дома, и я видел разноцветные перья, развевающиеся над головами лошадей. С веселым стуком колес смешивались голоса слуг, ощипывающих птиц на кухонном дворе. Тогда я успокаивался и думал, что мне приснился дурной сон.

Тем не менее бывали спокойные, трезвые минуты, когда я понимал, что Ахетатон лишь прекрасная оболочка плода, съеденного изнутри червями. Радость померкла с течением времени, так что и веселье иссякло, и смех замер в Ахетатоне. Я начал тосковать о Фивах, и мне не было нужды выискивать предлоги для поездки – мое сердце доставляло мне их в избытке. Так бывало со многими, кто считал себя преданным фараону; одни покидали Ахетатон, чтобы взглянуть на свои владения, другие – чтобы женить или выдать замуж кого-то из родственников. Многие возвращались в Ахетатон, но не те, кто более не добивался благосклонности фараона и теперь делал ставку на тайную власть Амона. Я уговорился с Капта, что он пришлет мне кое-какие бумаги, свидетельствующие о необходимости моего присутствия в Фивах, чтобы фараон не мог помешать моему отъезду.