Текст книги "Наследник фараона"

Автор книги: Мика Тойми Валтари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)

Туг я вскрикнул от радости и захлопал в ладоши.

– Воистину это радостный день для меня! По глупости своей я никак не думал, что ты можешь отправиться со мной в Ахетатон, но твое доброе имя не пострадает, если ты будешь сопровождать меня, взяв с собой ребенка как предлог для нашего путешествия.

– Совершенно верно, Синухе! – сказала она с той снисходительной улыбкой, какая появляется у женщин, когда речь идет о вещах, непонятных мужчинам.

– Значит, мое доброе имя не пострадает, если я возьму ребенка. О, как глупы мужчины! Тем не менее я прощаю тебя.

Наш отъезд был поспешным из-за моего страха перед Мехунефер. Мерит взяла ребенка на корабль, завернув его в шерстяное одеяло; он все еще спал. Его мать не пришла, хотя я был бы рад увидеть женщину, назвавшую своего ребенка Тот, ибо родители редко осмеливаются давать своим детям имена богов. Тот – бог письменности и всех наук, человечный и возвышенный, так что отвага этой женщины была велика. Мальчик мирно спал на руках у Мерит, не обремененный своим именем, и проснулся лишь тогда, когда холмы, вечные стражи Фив, скрылись за горизонтом, солнце жарко засияло и позолотило реку.

Тот был смуглый, хорошенький, пухлый малыш; волосы у него были черные и гладкие как шелк, и он совсем не испугался меня, а влез ко мне на колени. Мне было приятно держать его, потому что он был спокойный. Он смотрел на меня своими темными задумчивыми глазами так, словно долго размышлял о загадках бытия. Я очень полюбил его, мастерил для него маленькие тростниковые лодочки и позволял ему играть с моими медицинскими инструментами и нюхать различные снадобья. Ему нравился их запах, и он совал нос во все мои пузырьки. Он не доставлял нам никаких хлопот на борту корабля. Он не упал в воду, не сунул руку в пасть крокодила, не сломал мои тростниковые перья. Все наше путешествие было солнечным и счастливым, ибо Мерит была со мной. Каждую ночь она лежала возле меня на циновке, а малыш мирно спал рядом. Эго было радостное путешествие, и до самой моей смерти я буду вспоминать шелест тростника на ветру и те вечера, когда скот сгоняли к берегу на водопой. Бывали часы, когда сердце мое переполнялось счастьем, как спелый плод переполняется сладким соком.

Я сказал Мерит:

– Мерит, возлюбленная моя, давай разобьем кувшин, чтобы быть всегда вместе, и, быть может, придет день, когда ты родишь мне сына – такого, как этот маленький Тот. Никто, кроме тебя, не смог бы дать мне именно такого спокойного смуглого мальчонку, как он. Правда, никогда прежде я не хотел детей, но теперь моя юность миновала и моя кровь очистилась от страстей. Глядя на маленького Тота, я страстно желаю иметь сына от тебя, Мерит.

Она закрыла мне рот ладонью и, отвернувшись, тихо сказала:

– Синухе, не болтай глупостей, ведь ты знаешь, что я выросла в таверне, да, наверно, уже не способна рожать детей. А ты, кому звезды предназначили быть одиноким, может быть, предпочтешь остаться один и распоряжаться своей жизнью, не завися ни от жены, ни от ребенка. Это я прочитала в твоих глазах, когда мы встретились впервые. Нет, Синухе, не говори мне этого. Я слабею от твоих слов и не хочу плакать, думая о таком счастье. Другие сами распоряжаются своей судьбой и связывают себя тысячью уз, но твоя судьба предопределена звездами, и она выше моего предназначения. Я люблю этого малыша, и впереди у нас много теплых и светлых дней на реке. Давай представим себе, будто мы разбили кувшин и стали мужем и женой, а Тот – наш собственный сын. Я научу его называть тебя отцом, а меня – матерью, ведь он маленький и скоро все забудет, и это не причинит ему никакого вреда. Мы украдем у богов немного радости в эти несколько дней. И пусть ни грусть, ни страх перед завтрашним днем не омрачат нашего счастья.

Итак, я отогнал все дурные мысли; я закрыл глаза на нищету Египта и на голодных людей в селениях на побережье; я жил каждым наступающим днем. Маленький Тот обвивал руками мою шею, прижимал свою щеку к моей и называл меня отцом. Для меня было наслаждением обнимать его нежное тело. Каждую ночь я ощущал на своей шее волосы Мерит; она держала мои руки в своих и дышала мне в щеку. Она была моим другом, и меня больше не мучили страшные сны. Летели дни; они пронеслись быстро, как дыхание, и миновали. Я не скажу о них больше ничего, потому что воспоминания о них душат меня, а влага, капающая из моих глаз, оставляет пятна на папирусе. Человек не может быть слишком счастлив, ибо нет ничего более быстротечного и неуловимого, чем счастье.

7

Итак, я вернулся в Ахетатон, но теперь я изменился и увидел Небесный Город другими глазами. Город с его хрупкими, блестящими, освещенными солнцем домами под темно-голубым небом показался мне миражом. Правда обитала не здесь, а за его стенами. Правдой были голод, страдание, несчастье и преступление.

Мерит и Тот возвратились в Фивы, увозя с собой мое сердце, так что я снова мог видеть вещи холодными глазами, такими, какими они были, и все, что я видел, было злом. Прошло немного дней, и правда сама явилась в Ахетатон, и фараону пришлось встретиться с ней лицом к лицу на террасе золотого дворца. Из Мемфиса Хоремхеб отправил несчастнейших убогих беженцев из Сирии просить помощи у фараона. Он оплатил им дорогу, и полагаю также, что он приказал им описать весь ужас их положения. Они являли собой ужасающее зрелище в Небесном Городе. Придворная знать, завидев их, с отвращением заперлась в своих домах, а стражники закрыли ворота золотого дворца. Беженцы вопили и забрасывали камнями стены, пока фараон не услышал их и не приказал впустить их во внутренний двор.

Они кричали:

– Услышь голос своего народа! В земле Кем осталась только тень власти, и под грохот таранов и рев пламени течет кровь тех, кто верит тебе и возлагает на тебя надежды.

Они поднимали обрубки рук к золотому балкону фараона и вопили:

– Взгляни на наши руки, фараон Эхнатон! Где наши руки?

Они вытолкнули вперед мужчин с выколотыми глазами, которые пробирались ощупью, а старики с вырванными языками широко разевали пустые рты и выли. Они плакали и говорили:

– Не спрашивай нас о наших женах и дочерях, ибо судьба их плачевнее, чем смерть от рук Азиру и от хеттов. Они выкололи нам глаза и отрубили руки, потому что мы верили тебе, фараон Эхнатон!

Фараон закрыл лицо руками и заговорил с ними об Атоне. Тогда они стали злобно насмехаться над ним и оскорблять его:

– Мы знаем, что ты послал крест жизни также и нашим врагам. Они повесили его на шеи своих лошадей, а в Иерусалиме отрубили жрецам ступни и приказали им плясать, прославляя твоего бога.

Тогда фараон Эхнатон издал ужасный вопль; священная болезнь обуяла его, и он упал без чувств на балконе. Стражники хотели прогнать этих несчастных, но они отчаянно сопротивлялись. Их кровь текла по камням внутреннего двора, а тела были брошены в реку. Нефертити и Меритатон, больная Мекетатон и маленькая Анксенатон наблюдали все это с балкона и уже никогда не могли этого забыть. Вот тогда они впервые увидели, что несет с собой война – муки и смерть.

Я велел обернуть фараона мокрой тканью, а когда он пришел в себя, дал ему успокоительное, ибо приступ был так жесток, что я боялся за его жизнь. Он спал, но когда проснулся, лицо его было серым, а глаза красными.

– Синухе, друг мой, мы должны положить этому конец. Хоремхеб говорит, что ты знаешь Азиру. Отправляйся к нему и купи мир. Купи мир для Египта, если даже для этого придется отдать все золото, какое у меня есть, и разорить страну.

Я решительно запротестовал:

– Фараон Эхнатон, пошли свое золото Хоремхебу, и он быстро купит мир с помощью копий и колесниц, и тогда Египту не придется испытать бесчестья.

Он схватился за голову.

– Во имя Атона, Синухе! Не можешь же ты не видеть, что ненависть множит ненависть, месть сеет месть, а кровь порождает кровь, и мы все утонем в крови. Разве жертвам легче, если месть за них умножает жертвы? Эти слова о бесчестье – только предрассудок. Повелеваю тебе: отправляйся к Азиру и купи мне мир.

Я был ошеломлен.

– Фараон Эхнатон, враги выколют мне глаза и вырвут язык, не дав приблизиться к Азиру и поговорить с ним, и его дружба ничем не поможет нам, ибо он, конечно, уже забыл о ней. Я не привык к тяготам войны, которых очень боюсь. Нот мои плохо гнутся, я уже не могу быстро двигаться и не умею говорить так гладко, как другие, кого с детства приучали лгать и кто теперь служит тебе при чужеземных дворах. Поищи кого-нибудь еще, если хочешь купить мир.

Он упорно настаивал:

– Делай, как я приказываю тебе. Фараон сказал.

Но я видел беженцев у него во дворе. Видел их разбитые рты, их пустые глазницы и обрубки вместо рук. Я ни за что не хотел ехать и поспешил домой, намереваясь улечься в постель и сказаться больным, пока фараон не позабудет об этой своей причуде.

По пути я повстречал моего слугу, который сказал мне с некоторым недоумением:

– Хорошо, что ты пришел, мой господин Синухе, ибо корабль, только что прибывший из Фив, доставил женщину по имени Мехунефер, которая утверждает, что она – твой друг. Она ждет тебя дома, разодетая, как невеста, и дом благоухает ее притираниями.

Я поспешно повернулся и побежал к золотому дворцу.

– Будь по-твоему, фараон. Я еду в Сирию, и пусть моя кровь будет на твоей совести. Но если уж я должен ехать, позволь мне отправиться тотчас же. Вели своим писцам приготовить нужные таблички, подтверждающие мое звание и полномочия, ибо Азиру весьма почитает таблички.

Пока писцы занимались этим делом, я поспешил в мастерскую моего друга Тутмеса. Я уже знал, что он занимается скульптурой в Ахетатоне. Он – мой друг и не оставит меня в час нужды. Он только что завершил работу над статуей Хоремхеба, которую намеревались установить в Хетнетсуте, на родине полководца. Сделанная из коричневого песчаника, она была выполнена в новой манере, очень жизнеподобной, хотя, на мой взгляд, Тутмес преувеличил объем мускулов руки и ширину груди, так что Хоремхеб походил скорее на борца, а не на военачальника фараона.

Но таково уж было правило этого нового искусства – преувеличивать все даже до уродства, дабы не пренебрегать правдой. Тутмес обтер изображение мокрой тряпкой, чтобы показать мне, как чудесно блестят мышцы Хоремхеба и как хорошо цвет камня соответствует цвету его кожи.

Он сказал мне:

– Я думаю доехать с тобой до Хетнетсута и взять с собой эту статую, дабы не сомневаться, что ее поставят в храме так, как подобает положению Хоремхеба и моему собственному. Да, я отправлюсь с тобой, Синухе, и пусть речной ветер выдует из моей головы винные пары Ахетатона. У меня уже дрожат руки от тяжести молотка и резца, и лихорадка точит мое сердце.

Писцы принесли мне глиняные таблички и передали благословения фараона; когда же статую Хоремхеба доставили на борт, мы отплыли вниз по реке. Мой слуга получил приказ сказать Мехунефер, что я отправился на войну в Сирию и там погиб. Я чувствовал, что это не такая уж и неправда, ибо, конечно, боялся умереть страшной смертью в этом путешествии. Затем я велел слуге посадить Мехунефер на любой корабль, отплывающий в Фивы, со всей должной почтительностью, а если придется, то и силой.

– Ибо, – сказал я, – если вопреки всем ожиданиям я вернусь и найду Мехунефер в своем доме, то прикажу наказать плетьми всех моих рабов и слуг и отрезать им уши и носы и отправлю их в рудники до конца жизни.

Слуга посмотрел мне в глаза и, увидев, что я не шучу, очень испугался и обещал исполнить мои распоряжения. Облегчив таким образом душу, я отплыл с Тутмесом вниз по реке. Уверенные, что я непременно погибну от рук людей Азиру и хеттов, мы не жалели вина. Тутмес заявил, что не принято жалеть вино, отправляясь на войну; и он, рожденный в казармах, имел полное право это утверждать.

Книга XII
Водяные часы отсчитывают время

1

В Мемфисе Хоремхеб принял меня со всеми почестями, подобающими моему положению, но как только мы остались одни, он начал хлопать себя плетью по ногам и нетерпеливо спросил:

– Какой дурной ветер занес тебя посланником фараона и какая новая блажь родилась в его голове?

Я сказал ему, что мне поручено отправиться в Сирию и купить мир с Азиру любой ценой. В ответ на это Хоремхеб выругался.

– Разве я не опасался, что он разрушит все планы, которые я вынашивал так заботливо и с таким трудом? Знай же, что благодаря мне Газа все еще в наших руках, так что Египет пока удерживает хоть это укрепление в Сирии для военных действий. Кроме того, подарками и угрозами я вынудил критскую боевую флотилию охранять наши морские пути в Газу, но здесь отчасти замешаны и собственные интересы Крита, поскольку объединенная, сильная и независимая Сирия угрожала бы его морскому превосходству. Знай также, что царю Азиру стоит большого труда сдерживать своих собственных союзников и многие сирийские города сейчас воюют между собой, поскольку египтяне уже изгнаны оттуда. Сирийцы, лишившиеся своих домов и имущества, объединились с силами партизан, которые охраняют пустыню от Газы до Таниса и теперь враждуют с отрадами Азиру. Я вооружил их египетским оружием, и много отважных египтян, бывших солдат и разбойников, беглых каторжников присоединились к ним. И, что важнее всего, хетты наконец обрушились на Митанни всей своей мощью; они истребили этот народ, и царства Митанни больше не существует. Эта победа удерживает там силы хеттов. Вавилон обеспокоен и снаряжает отряды для защиты своих границ, и у хеттов теперь нет времени по-настоящему поддержать Азиру. Азиру же, если у него достанет ума, уйдет от них в страхе после их победы над Митанни, которая была для Сирии щитом, охраняющим ее от хеттов. Мир, предлагаемый фараоном, будет самым желанным, ибо даст ему время укрепиться и осмотреться. Дай мне полгода или даже меньше, и я куплю почетный мир для Египта; я заставлю Азиру устрашиться богов Египта, и мне помогут в этом звенящие стрелы и грохочущие колесницы.

Но я возразил:

– Ты не можешь затеять войну, Хоремхеб, ибо фараон запретил это и не даст тебе золота для этой цели.

– Плевать мне на его золото! Я занимал направо и налево и сам обнищал, чтобы снарядить армию в Танис. Клянусь моим Соколом, Синухе! Не хочешь же ты все разрушить и отправиться в Сирию как миротворец?

Я сказал ему, что фараон дал уже мне свои распоряжения и снабдил меня всеми необходимыми табличками для заключения мира. Полезно было узнать, что сам Азиру желает его, ибо в таком случае он скорее пойдет на уступки.

От этого Хоремхеб впал в ярость; он пнул ногой свое сиденье и заорал:

– Так вот, скажу тебе честно, если ты купишь у него мир, позорный для Египта, то, когда ты вернешься, я сдеру с тебя живого кожу и брошу крокодилам, хоть ты мне и друг; в этом я клянусь тебе! Тогда отправляйся, говори Азиру об Атоне. Не мудри, скажи ему, что фараон в своей бесконечной доброте будет милостив к нему! Азиру ни за что не поверит тебе, ибо он хитер, но он вылезет из кожи вон, прежде чем отпустит тебя; он станет торговаться, и придираться, и всячески морочить тебе голову. Но ни в коем случае ты не должен уступать Газу. Скажи ему также, что фараон не может отвечать за партизан и грабежи, ибо эти вольные отряды ни за что не сложат оружия, им даром не нужны таблички фараона – за это отвечаю я! Конечно, тебе не обязательно говорить об этом Азиру. Скажи ему, что они тихие, терпеливые люди, ослепленные горем, но они тотчас же сменят' свои копья на пастушьи посохи, как только наступит мир. Но не уступай Газы, или я спущу с тебя шкуру собственными руками; так много мук я претерпел, столько золота пустил по ветру, столько лучших моих шпионов потерял, чтобы открыть для Египта ворота Газы.

Я провел в Мемфисе несколько дней, обсуждая с Хоремхебом условия мира и споря с ним. Я встречался с послами Крита и Вавилона, а также с выдающимися людьми, бежавшими из Митанни. По их рассказам я составил картину всего случившегося и был преисполнен честолюбия, впервые осознав, что стал крупным козырем в большой игре, ставка в которой – судьбы людей и городов.

Хоремхеб был прав: в этот момент мир был гораздо важнее для Азиру, нежели для Египта, хотя события в целом обещали не более чем перемирие. Добившись устойчивости в Сирии, Азиру вновь ополчился бы против Египта. Будущее теперь зависело от того, куда пойдут хетты через Сирию, установив свое господство в Митанни, – на Вавилон или на Египет. Разум подсказывал, что они метили бы в самую уязвимую точку, но Вавилон вооружался, тогда как Египет был беззащитен. Страна хеттов была нежелательным союзником для любого, тем не менее Азиру она предоставляла поддержку. В случае союза с Египтом против хеттов ему угрожало несомненное поражение, поскольку фараон Эхнатон правил Египтом, а за спиной Азиру была безлюдная пустыня.

Хоремхеб сказал мне, что он встретится с Азиру где-нибудь между Танисом и Газой, где колесницы Азиру сдерживали партизан. Он обрисовал положение в Смирне, перечислив дома, сгоревшие во время осады, назвал имена известных людей, которые были убиты, так что я изумлялся его осведомленности. Затем он показал мне донесения своих шпионов, которые побывали в сирийских городах и следовали за отрядами Азиру под видом акробатов, фокусников, предсказателей судьбы, купцов и работорговцев.

Как командиры Хоремхеба, так и беженцы рассказывали мне столько страшных историй о людях Амурру и о вольных египетских отрядах, что мое сердце дрогнуло и подкосились колени, когда приблизился час моего отъезда.

Хоремхеб сказал:

– Выбирай, как поедешь – по суше или морем?

– Вероятно, пеший путь более безопасен, – отвечал я неуверенно.

Он кивнул.

– От Таниса ты двинешься дальше под эскортом из нескольких копьеносцев и колесниц. Если они столкнутся с отрядами Азиру, они бросят тебя в пустыне и быстро удерут. Возможно, люди Азиру, поняв, что ты египтянин высокого звания, посадят тебя на кол по обычаю хеттов и помочатся на твои глиняные таблички. Возможно и то, что, несмотря на эскорт, ты попадешь в руки партизан, которые оберут тебя и заставят крутить жернова до тех пор, пока я не смогу выкупить тебя за золото, но не думаю, что ты протянешь так долго, поскольку их плети сделаны из шкуры гиппопотама. Столь же охотно они проткнут тебя копьями и оставят воронам, и это отнюдь не худший способ закончить жизнь, а в общем-то совсем легкая смерть.

Сердце мое затрепетало как никогда, и, несмотря на летнюю жару, у меня похолодели руки и ноги. Я сказал:

– Мне ужасно жаль, что я оставил у Капта моего скарабея, ибо он мог бы помочь мне больше, чем бог фараона, чья власть не простирается до этих безбожных мест. Ради нашей дружбы, Хоремхеб, если до тебя дойдет весть, что я, попав в плен, ворочаю жернова, поспеши выкупить меня и не жалей золота. Ведь я богат – богаче, чем ты думаешь, – хотя сейчас и не могу дать тебе полного отчета о моем состоянии, ибо я и сам не могу толком в этом разобраться.

Он отвечал:

– Я знаю, что ты богат, и занял у тебя солидную сумму при посредстве Капта, как у других богатых людей, будучи справедлив и не желая лишить тебя возможности ссудить меня деньгами в дальнейшем. Ибо надеюсь, что ради нашей дружбы ты не станешь досаждать мне из-за золота, поскольку это может осложнить наши отношения или даже совсем испортить их. Так что отправляйся, Синухе, друг мой, отправляйся в Танис и там подбери себе эскорт для своего путешествия в пустыню. Да защитит тебя мой Сокол, ибо сам я не могу: моя власть не простирается так далеко. Если ты попадешь в плен – я выкуплю тебя, если умрешь – отомщу за тебя. Знай об этом, и пусть это утешит тебя, когда копье пронзит тебе брюхо.

– Если услышишь, что я мертв, не мсти за меня, – сказал я с горечью. – Моему черепу, исклеванному воронами, не станет лете, если он будет плавать в крови твоих жертв. Передай только от меня привет принцессе Бакетатон, ибо она прекрасная и привлекательная женщина, хотя и надменная, а у одра своей матери она осведомлялась о тебе.

Выпустив эту отравленную стрелу и не оборачиваясь, я оставил его, несколько успокоившегося, и пошел распорядиться, чтобы писцы составили мне завещание и заверили его всеми необходимыми печатями. В этом документе я завещал все мое состояние Капта, Мерит и Хоремхебу и сдал его на хранение в архив Мемфиса. Затем сел на корабль до Таниса, а там, в опаленной солнцем крепости на краю пустыни, встретил пограничные отряды Хоремхеба.

Люди эти пили пиво, проклиная день своего рождения, охотились в пустыне на антилоп и снова пили пиво. Их грязные бараки были отвратительны и пахли мочой, а женщины, бывшие с ними, – самого низкого пошиба. Словом, они жили обычной жизнью пограничных отрядов и мечтали о дне, когда Хоремхеб поведет их сражаться в Сирию. Любая судьба, хотя даже сама смерть, была предпочтительнее этого невыносимого однообразия их существования в раскаленных бараках среди скорпионов и песчаных блох. Они рвались в бой; они поклялись, что станут ударной силой войск и ринутся на Иерусалим и даже на Мегиддо, сметая вонючих сирийцев, как поднявшийся Нил смывает сухой тростник.

Мой эскорт снарядился для путешествия. Бурдюки были наполнены водой и лошади приведены с пастбищ, пока кузнецы укрепляли колеса колесниц. По приказанию Хоремхеба мне предназначалось десять колесниц; каждую из них тащили по две лошади с одной запасной. В колесницах, кроме возничего, были пехотинец и копьеносец. Когда командир отряда докладывал мне, я пристально приглядывался к нему, поскольку вверял ему свою жизнь. Его набедренная повязка была изорвана и грязна, как у всех его людей, и солнце пустыни опалило его дочерна; лишь плеть с серебряной тесьмой отличала его от прочих. Я очень доверял ему – больше, чем если бы он был богато одет и имел слугу, охраняющего его от солнца.

Стоило мне упомянуть о носилках, как он, забыв, кто я, разразился смехом. Я поверил его словам, что единственный залог нашей безопасности – это скорость и потому я должен ехать с ним в его колеснице, оставив здесь носилки и прочие удобства. Он пообещал, что я, если пожелаю, буду сидеть на мешке с кормом, но объяснил, что во время движения лучше стоять и удерживать равновесие, иначе пустыня вытряхнет из меня дух и разбросает мои кости по обе стороны колесницы.

Я собрался с духом и сказал ему, что это уже не первая моя поездка в колеснице. Как-то я добрался от Смирны до Амурру за кратчайшее время, так что даже люди Азиру удивились такой скорости, хотя в ту пору я был моложе, чем сейчас. Командир по имени Джуджу вежливо выслушал меня, после чего вверил мою жизнь всем богам Египта, и вслед за ним я взошел в его колесницу. Там он развернул свое знамя, рявкнул на лошадей, и мы помчались по караванным путям в пустыню. Я подскакивал возле мешков с зерном, цепляясь за них обеими руками, стукался носом и оплакивал свою судьбу. Стоны мои тонули в грохоте колес, а возничие позади меня дико вопили от радости, уносясь прочь в пустыню от раскаленного ада бараков.

Так мы ехали весь день, а ночь я провел на мешках скорее мертвый, чем живой, горько проклиная день, когда родился. На следующее утро я попытался стоять в колеснице, держась за пояс Джуджу, но через некоторое время соскочило колесо, наткнувшись на камень, и я описал высокую дугу и уткнулся головой в песок, где колючки исцарапали мне лицо. Но мне было не до того. Когда спустилась ночь, Джуджу, казалось, забеспокоился о моем состоянии. Хотя он ограничивал своих людей в воде, он все же полил немного воды мне на голову. Он держал меня за руки и утешал, говоря, что пока еще нам везло и что если и на следующий день на нас не нападут вольные отряды, то на четвертый день мы уже можем натолкнуться на разведчиков Азиру.

На рассвете меня разбудил Джуджу, грубо вытряхнув из колесницы прямо на песок. Он выбросил мне вслед мои таблички и ящик, а затем, развернув лошадей, поручил меня богам и умчался полным галопом в сопровождении остальных колесниц, и их колеса высекали искры из камней.

Очистив глаза от песка, я увидел группу сирийских колесниц, движущихся от холмов по направлению ко мне и разворачивающихся в боевом порядке. Я поднялся и замахал пальмовой ветвью над головой в знак мира, хотя ветвь сморщилась и иссохла за время моего путешествия. Колесницы пронеслись, не обратив на меня внимания, разве только стрела пропела возле моего уха и нырнула в песок позади меня, и помчались за Джуджу и его людьми. Я видел, однако, что те хорошо позаботились о своем спасении.

Поняв, что погоня бессмысленна, колесницы Азиру вернулись ко мне, и командиры вышли из них. Я назвал свое звание и показал им таблички фараона, но они не обратили на них никакого внимания. Они обобрали меня, открыли мой дорожный ящик, взяли мое золото, затем сорвали с меня одежду и привязали мои запястья к задней части колесницы. Когда они тронулись, мне пришлось бежать за колесницей – бежать, пока я не задохнулся, а тем временем песок содрал кожу с моих колен.

Я, несомненно, умер бы от этого путешествия, если бы лагерь Азиру не находился сразу же за цепью холмов. Полуослепшими глазами я увидел массу шатров, между которыми паслись лошади; колесницы и повозки, запряженные быками, стеной окружали лагерь. Кроме этого, я не помню больше ничего до тех пор, пока не увидел, очнувшись, рабов, которые плескали на меня водой и втирали масло в мои руки и ноги. Командир, умеющий читать, посмотрел мои глиняные таблички, и теперь со мной обращались с должным почтением и вернули мою одежду.

Едва я смог ходить, меня отвели в шатер Азиру, пропахший жиром, шерстью и куреньями. Азиру направился мне навстречу, рыча как лев; у него на шее позвякивали золотые цепи, а курчавая борода его была в серебряной сетке.

Он подошел ко мне и обнял меня, сказав:

– Я огорчен, что мои люди дурно обошлись с тобой. Ты должен был назвать им свое имя и объяснить, что ты посланник фараона и мой друг. Тебе следовало также размахивать пальмовой ветвью над головой в знак мира, как того требует обычай. Мои люди сказали мне, что ты. бросился на них с ножом в руке, гак что, защищаясь, они были вынуждены схватить тебя.

Мои ободранные колени горели и боль в запястьях не утихала. Снедаемый горечью, я возразил:

– Посмотри на меня и подумай, угрожала ли твоим людям опасность? Они сломали мою пальмовую ветвь, и ограбили меня, и топтали таблички фараона. Тебе следовало бы выпороть их, дабы научить их уважать посланника фараона.

Но Азиру насмешливо распахнул свою одежду и поднял руки.

– Видно, тебе приснился дурной сон, Синухе! Что я могу поделать, если во время столь утомительного путешествия ты поранил свои колени о камни? Я и не подумаю пороть своих лучших людей из-за какого-то жалкого египтянина, а слова посланника фараона как жужжание мух в моих ушах.

– Азиру, царь царей, прикажи по крайней мере выпороть того человека, который подло изранил мне всю спину, когда я бежал за колесницей. Вели выпороть его, и я буду удовлетворен. Знай же, что я принес мир как дар тебе и Сирии!

Азиру громко расхохотался и ударил себя в грудь.

– Что мне в том, что этот ничтожнейший фараон будет ползать передо мной в грязи, умоляя о мире? Все же речи твои разумны. Поскольку ты мой друг, друг моей супруги и моего сына, я велю выпороть человека, который изранил тебе спину, подгоняя тебя, ибо это не согласуется с добрым обычаем. Как ты знаешь, я не пользуюсь грязными средствами, сражаясь во имя высоких целей.

Итак, я имел удовольствие видеть худшего из моих мучителей выпоротым на глазах солдат, собранных перед шатром Азиру. Его товарищам ничуть не было жалко его, они только дразнили его и стонали от смеха, когда он визжал, ибо они были военными и радовались всему, что нарушало однообразие их жизни. Без сомнения, Азиру позволил бы им забить этого человека до смерти, но, когда я увидел текущую кровь и мясо, свисающее с ребер, я поднял руки и даровал ему жизнь. Затем я велел отнести его в шатер, предоставленный мне Азиру, и поместить рядом со мной – к негодованию командиров, размещавшихся там до меня. Его товарищи приветствовали меня с энтузиазмом, полагая, что я намерен после порки применить к нему изощренные пытки. Но я смазал ему спину теми же самыми мазями, которые втирал в свои колени и ягодицы, перевязал его раны и позволил ему выпить его порцию пива. Этот человек решил, что я сумасшедший, и потерял ко мне всякое уважение.

Вечером Азиру пригласил меня поесть жареной баранины и риса, сваренного в сале, и я ел в его шатре вместе с ним и его военачальниками и с теми хеттскими командирами, которые были в лагере. Их накидки и нагрудники были украшены изображениями двуглавых секир и крылатого солнца. Мы вместе пили вино, и все обходились со мной благожелательно и приветливо, как с простаком, который пришел предложить мир именно тогда, когда он был им более всего нужен. Они громко говорили о независимости Сирии, ее будущей мощи и о ярме угнетателя, которое они сбросили со своих плеч. Но, напившись как следует, они стали браниться, и наконец человек из Иоппии вытащил нож и ударил в шею другого – из Амурру. Ничего страшного не произошло, ибо оказалось, что артерия не задета, и я смог быстро залечить рану; в благодарность за это он сделал мне много подарков. За этот поступок все тоже сочли меня идиотом.