Текст книги "Кулачные бои в легком весе"

Автор книги: Мик Китсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Ах ты, тварь мелкая!

– Сдавайся, – предложила я. – Или будет больно.

Она махнула правой ручищей у меня над головой. Я пригнулась и ударила ее снизу в подбородок правой, а потом дополнила еще двумя короткими ударами по горлу, когда соперница отшатнулась. Но Джем был прав: так просто с ней было не разделаться.

Теперь кричала уже вся толпа. Одни орали: «Прикончи ее, Энни!», другие: «Расшиби ей голову, Белла! Повали и затопчи!»

– Послушай, я не хочу делать тебе больно, – снова сказала я. – Сдавайся и уходи с ринга.

Молочница покачала головой, а потом отставила левую ногу и оттолкнулась, чтобы снова наброситься на меня, рыча по-лисьи. Пэдди, державший в руках часы, крикнул из угла:

– Минута прошла!

Добраться до меня ей так и не удалось. Я снова увернулась и на этот раз как следует приложила Беллу по затылку, и она полетела головой вперед. Ее лицо врезалось в помост, и она осталась неподвижно лежать на досках, которые впитывали кровь, лившуюся у нее из носа.

Толпа снова взорвалась криками, когда подскочил Пэдди и начал счет. Девки с фермы ругали меня на чем свет стоит и плевали в мою сторону, а парни побежали к букмекерам и их здоровякам подручным, вооруженным палками.

Джем подошел ко мне с полотенцем и сказал:

– Хорошо справилась, Энни. Правда ведь, это просто?

– Надеюсь, остальные претендентки окажутся такими же пьяными и бестолковыми.

Моя противница пролежала до счета «десять», и Пэдди объявил нокаут. Джем спрыгнул с помоста, чтобы забрать свой выигрыш у букмекеров, а мы усадили Беллу и шлепками по щекам привели ее в чувство. Увидев меня с бутылью воды, молочница разревелась.

Вот в таком «благородном» духе представление и продолжалось весь этот и следующий день. Всего на мою долю пришелся двадцать одни раунд. Увидев, какую толпу собрала Белла, Пэдди поднял цену за поединок со мной до двух шиллингов, но от желающих все равно не было отбоя.

Как и говорил Джем, большинство из них были просто слишком пьяны, чтобы осознать происходящее.

Многие спотыкались и падали сами, или я укладывала их на помост. Некоторые из женщин быстро трезвели и успевали передумать после выхода на ринг, спеша выскочить за канаты, как только я вставала в стойку и звенел колокольчик.

Пять поединков пришлось остановить из-за попыток поставить мне подножку, укусить меня или пнуть ниже пояса, и тогда толпа принималась выкрикивать: «Позор! Позор!», и мужчины, с которыми пришли нарушительницы, пытались силой отобрать у Пэдди плату. Но никто из них не решился связываться с Джемом, поэтому шиллинги остались у нас, и за несколько дней наш с Джемом кошелек изрядно прибавил в толщине и весе.

Проблемы у меня вышли только с двумя соперницами.

Первой была дородная повариха из пивной палатки – чуть выше меня, с длинными руками и крепкими мускулами, хорошо развитыми благодаря постоянной работе с половниками и котлами. Она держалась спокойно, и ее не выводили из себя даже мои жалящие короткие удары. И на вид повариха была совершенно трезва. Она продержалась на ногах четыре с половиной минуты и успела нанести мне несколько хороших ударов в живот, сбив дыхание. Но в конце концов я оказалась слишком шустрой для нее и уложила соперницу ни помост размашистым боковым ударом, сотрясшим ей голову.

Другая была цыганка.

Перед поединком она не стала снимать ни цветастую юбку, ни расшитый бисером жилет, ни яркие шелковые лепты, которыми были повязаны волосы, ни золотые серьги и звенящие ожерелья с амулетами. Высокая и грациозная, с изящной шеей и тонкими запястьями, на которых позвякивали браслеты и украшения из бусин, на ярмарку она надела все самое лучшее и при ходьбе позванивала, словно шкафчик с фарфором. И она не стала ничего снимать, когда вышла ко мне на ринг.

Компания торговцев из ее семьи приняла дело всерьез и долго спорила с Пэдди об условиях, согласившись наконец поставить четыре фунта на свою родственницу против его десятки.

Пока цыганка не вышла на ринг, мужчины и мальчишки вокруг нее болтали по-своему, широко улыбаясь и качая черноволосыми головами.

Впрочем, Пэдди все-таки заставил ее снять кольца, а ладони она обернула алым шелком.

Еще пока мы готовились, меня охватило дурное предчувствие.

Соперница двигалась очень медленно и величественно, словно танцевала, и ее черные глаза не отрываясь смотрели в мои. Пока мы дожидались звонка колокольчика, цыганка поднесла руку к моему лицу, мягко коснулась щеки и произнесла медленно и напевно, словно заклинание:

– Я знаю тебя, Энни Лавридж. Я знаю, что матушка привела тебя сюда и продала за пони и кибитку. И я знаю, где сейчас твоя мама…

В этот момент зазвенел колокольчик, и она ударила меня прямо в лицо другой рукой, прежде чем я успела сделать шаг назад и принять стойку. Это было совершенно неожиданно, и я отшатнулась.

Противница отступила и начала ходить по кругу, словно кошка, преследующая подраненного воробья.

– Следи за ней, Энни! Следи за ней!

Она ударила снова. Я почувствовала, как голова дернулась назад и кровь заструилась из носа. На глазах выступили слезы. В ушах гудело от ее удара и от слов, сказанных о моей матери.

Теперь цыганка медленно ходила вокруг меня, плавно двигая кулаками и бормоча себе под нос какое-то заклинание. Я встряхнулась и подняла руки, защищаясь, голубые искорки в голове погасли, и я снова оглядела соперницу. Она улыбалась, кивала и что-то напевала, чуть пригнувшись и скользя вокруг меня легкой парусной лодкой в сопровождении мягкого перезвона ожерелий и амулетов. Толпа затихла, кроме других цыган, которые что-то нашептывали ей.

Джейни рассказывала мне, что цыгане так и дерутся: медленно двигаются по кругу и могут подолгу ничего не предпринимать. Они называют это «ворожбой» и стараются зачаровать противника, как факиры зачаровывают змей в Индии. Они хотят, чтобы противник смотрел им только в глаза, не отрываясь, и не замечал их действий.

Мне надо было обойти соперницу сбоку и провести комбинацию. Я перестала смотреть в ее большие черные глаза и принялась внимательно следить за плечами и ногами. Цыганка стала чуть пританцовывать, перепрыгивая с одной ноги на другую, и теперь ее бормотание больше напоминало шипение, кулаки двигались, голова начала раскачиваться под звон амулетов.

Потом она выпрямилась и чуть приоткрылась. Я заметила, как она переносит вес на левую ногу, и обрушила на противницу серию ударов по низу: раз-два-раз!

Она даже не прикрывалась. Атака пришлась ей в низ живота, едва не приподняв над помостом, и она отшатнулась, а я добавила еще три удара. Мне удалось двинуть ей в плечо, когда она пыталась повернуться, и я поняла, что попала в цель, поскольку мышца цыганки обмякла, словно подтаявшее масло. Ее левая рука повисла плетью, и моя соперница, выругавшись, отступила, прикрываясь правой.

Когда удается провести атаку, приходит вдохновение, и дальше я сделала вид, будто собираюсь ударить слева, извернулась, а потом, когда цыганка попыталась прикрыться правой рукой, нанесла быстрый удар правой.

В надежде увернуться она откинулась на канаты, и я трижды резко ткнула ее в живот, а потом отлично поймала ударом справа, когда канаты отпружинили ее ко мне. Она согнулась, и цыгане у помоста принялись бранить меня.

– Добей ее, Энни! – крикнул Пэдди.

Я подскочила к противнице и схватила правой рукой за волосы. Она ловила ртом воздух, и у меня была секунда, чтобы придержать ее, а потом я как следует ударила слева и услышала сухой треск.

Цыганка повалилась на помост, а я нагнулась над ней и сказала:

– Значит, ты меня знаешь, да? Так что ты там говорила о моей матери, сука?

Тут цыгане и прочий народ полезли на ринг, и началась суматоха. Пэдди отбивался от нападающих палкой, а Джем, нырнув в толпу, схватил меня в охапку и оттащил подальше. Я услышала свистки, и помост наполнился бобби, которые принялись длинными палками колотить и расталкивать людей. Некоторые зрители, не удержавшись за канаты, падали в толпу.

Джем утащил меня в палатку, и мы слышали, как констебли грозились зачитать Акт о бунтах и вызвать драгун, если все не успокоятся.

Вскоре в палатку ввалился Пэдди, с широкой улыбкой на лице прижимая к груди кошелек. Под глазом у него красовался здоровенный фингал, но коротышка все равно был в полном восторге.

– Красавица моя, ты разделалась с ней совсем как твой отец! Кажется, последним ударом ты ей позвоночник расхреначила, прошу прощения за выражение! Цыганку повезли к доктору. Она-то считала себя ворожеей, но с тобой ворожба не сработала, Энни!

Толпа постепенно начала расходиться. По большей части – в пивную палатку, потому что второй день ярмарки подходил к концу и торговля лошадьми уже закончилась.

К нам зашел констебль и предупредил Пэдди, что на сегодня с боями покончено. Бобби заявил, что мы нарушаем общественное спокойствие и собираем мятежную толпу. Если это повторится, он вызовет магистратов, и нас упекут в каталажку.

Пэдди вовсе не возражал. Мы с Джемом умылись из бочки, а потом пошли прибираться вокруг нашего балагана, пока Пэдди сидел за столом, пересчитывая монеты в денежном ящике.

Потом Джем сходил и принес нам пива, и мы вместе устроились на помосте, глядя на солнце, медленно опускающееся над ярмаркой.

Джем дал мне зеркальце, и я увидела, что нос у меня скривился на сторону, распух и покраснел. Я знала, что после того удара цыганки нос будет переломан, совсем как у Билли Перри.

– Ты все равно моя красавица, Энни, – сказал Джем. – Пэдди знает в Бирмингеме одного хирурга, тот сумеет выправить кость…

В этот момент красивая большая карета, катившаяся через скошенное поле, остановилась прямо перед нами. Лакей открыл дверцу, и оттуда вышел молодой краснолицый джентльмен в парике и длинном бледно-голубом сюртуке, расшитом розами и желтеющими листьями. Шею прикрывал белый полотняной воротник, украшенный кружевом.

Мы с Джемом сидели разинув рот и смотрели, как джентльмен подходит к нам, держа в руке трость с серебряным набалдашником, а потом поднимает маленькую белую ладонь и низко кланяется нам, словно принцу и принцессе. Двое других молодых людей, вышедших из кареты, в изяществе и щегольстве ничуть не уступали краснолицему. Они тоже поклонились нам, и мне захотелось рассмеяться при виде того, как они расшаркиваются перед кузнецом и цыганкой со сломанным носом.

Не успели трое джентльменов выпрямиться, как я услышала крик Пэдди:

– Эй, вы двое! Слезайте и поприветствуйте как следует этих благородных людей! – Он подбежал к нам и принялся кланяться: – Простите их, ваша светлость. Эти босяки из Типтона хорошим манерам не обучены.

Его светлость протянул Пэдди руку для рукопожатия со словами:

– Дорогой мой мистер Такер, давненько мы с вами не виделись, верно? И не тревожьте этих молодых людей. Полагаю, после стольких усилий они заслужили право на отдых.

Мы с Джемом слезли с помоста, и Джем пожал джентльмену руку, а я попыталась присесть в реверансе, но не знала, как это правильно делается, и решила попросить мисс Джудит научить меня, когда вернемся.

Пэдди сказал:

– Джем, Энни, перед вами – лорд Ледбери, спортсмен и любитель великого искусства боя, а также истинный и благородный джентльмен. Позвольте вам представить Джема Мейсона, ваша светлость. Это мой лучший боец со времен Тэсса Паркера. Он крупнее и быстрее любого из нынешних претендентов. А это – моя дорогая Энни Перри, дочь Билла Перри, который хорошо известен вашей светлости.

Лорд Ледбери улыбнулся и с интересом оглядел меня.

– Я видел, как ты дерешься, дитя мое. Очень впечатляюще для молодой женщины. Прежде мне было не по вкусу видеть дам на ринге, но сегодня получилось… весьма увлекательно. – Он обернулся к приятелям, стоявшим у него за спиной, и те рассмеялись. Их смех мне не понравился. – Я знаю твоего отца, Энни, – продолжил его светлость, – и не раз видел его в деле. Он прекрасный спортсмен. Надеюсь, у него все хорошо?

Я не знала, что нужно говорить, поэтому ответила:

– В последнее время он стал хуже видеть, сэр. Но считает, что все еще годится для драки.

Лорд Ледбери помолчал немного, чуть склонив голову набок и разглядывая меня.

– Очаровательно… И ты просто очаровательна, Энни, – сказал он, повернулся к Джему, осмотрел его с ног до головы, а потом снова обернулся к приятелям и кивнул в сторону Задиры: – Разве он не великолепен, джентльмены? Просто Адонис и Ахилл в одном лице!

Джем возвышался над ним на целую голову и был намного шире в плечах, но лорд Ледбери просто подошел и положил ладонь на голую грудь Джема.

– Как вам удается оставаться таким совершенным, мистер Мейсон, и совершенно невредимым?

– Может быть, его окунули в Стикс, Перси? – предположил один из стоявших позади дружков лорда. – Говорят, канал в Типтоне – такая же сточная канава.

– А после сегодняшнего развлечения его наверняка ждет хорошая награда, – подхватил другой.

Три джентльмена рассмеялись, хотя мне было непонятно, что смешного в этих словах.

Я видела, что Джему неловко от внимания господ, поэтому взяла его за руку и чуть сжала ладонь. Джем посмотрел на меня сверху вниз и пожал плечами, словно говоря: «О чем это они?»

Лорд Ледбери снова посмотрел на меня, поднял руку и положил ладонь мне на макушку.

– А это наша Афина, не так ли?

– Это, конечно же, Адрастея[10]10
  В древнегреческой мифологии – богиня мести, дочь Зевса и Фемиды.


[Закрыть], только ей и было по силам устроить такую трепку той цыганке. Кстати, она выжила? – откликнулся второй.

– Нет-нет-нет, ее, скорее, уместнее назвать Беллоной[11]11
  Древнеримская богиня войны, супруга Марса.


[Закрыть], – сказал третий. – А этот здоровый парень – ее жених.

Богатые и благородные знают, что могут просто дотронуться до нас, когда захотят, потому что мы с Джемом для них все равно что лошади или собаки. Все трое джентльменов хихикали над собственными шутками, а я и понятия не имела, о чем они говорят. Чувствовала только, что они принижают меня и Джема, разговаривая с нами как с детьми. Типтонские радикалы уверяли, что богачи владеют всем и считают простой люд своей собственностью. Эта троица именно так себя и вела.

Тут встрял Пэдди. Он был в замешательстве и смущении. Прогнав меня с Джемом на другую сторону дороги, он спросил:

– Полагаю, ваша светлость желает поговорить со мной о каком-то деле?

Лорд Ледбери улыбнулся, не сводя глаз с моего лица, и сказал:

– Да, желает, мистер Такер. Прошу, пройдемте в вашу контору, а мои друзья пока подождут здесь.

– Вы двое, продолжайте собираться, – бросил Пэдди нам с Джемом и вместе с его светлостью ушел в палатку, стоявшую за помостом.

Оставшиеся двое господ глазели на нас, опираясь на трости. Тот, что повыше, заметил:

– У этой парочки будет прекрасное потомство, если их скрестить… Не так ли, Уильям?

А вот это Джем понял. Он шагнул к великосветским хлыщам и спросил:

– Давно в морду не получал, приятель?

Увидев его движение, оба побледнели и поспешили смотаться.

– Мы пока прогуляемся по ярмарке! Пожалуйста, сообщите его светлости!.. – выкрикнул тот, что пониже, и засеменил ножками в щегольских кожаных туфлях.

Всего в Халлоу-Хит мы заработали тридцать восемь фунтов и двадцать шиллингов в качестве платы за поединки со мной и Джемом, а также на ставках, которые Джем с Пэдди делали на меня. После того как Такер вычел свои комиссионные и деньги на покрытие расходов, на мою долю пришлось шестнадцать фунтов и шесть шиллингов, и обратно в Типтон я ехала, бережно держа деньги в черном бархатном мешочке между коленей.

На дороге мы увидели цыганские кибитки и вереницу лошадей. Это был тот самый табор, с которым мы схлестнулись на ярмарке, и когда на широком Вустерском тракте наш фургончик поравнялся с цыганами, я увидела, что впереди сидит, кутаясь в шаль, та самая женщина, которую я побила. На шее у нее была широкая толстая повязка, а под обоими глазами расплылись круги цвета воронова крыла.

Голова у нее клонилась набок, и когда соперница увидела меня на козлах рядом с Пэдди в тот момент, когда мы обгоняли ее кибитку, она перекосилась от злобы и выпалила:

– Хочешь знать, где теперь твоя чесоточная сучка мамаша?! Сдохла в работном доме в Билстоне. И всех своих мелких таракашек с собой прихватила, всех до единого… Все сгорели от тифа!

Глава пятнадцатая

Сестры Уоррен стояли у окна в доме викария, глядя на отливающую сталью стену дождя. Верхнюю часть высокого сводчатого проема по-прежнему закрывали деревянные строительные леса, где еще меньше часа тому назад мастера в полотняных фартуках трудились, вырезая и высекая искусное обрамление окна с изображениями святых в стиле новой готики: его выбрали для дома викария из розового песчаника и церкви Святого Спасителя из красного кирпича. Вид из окна на огороженный забором сад и склон холма, спускающийся к Типтону, заслоняли сосны и стальные строительные леса, обтянутые промокшими холстами, там, где строились новые здания. Церковь и жилище викария возвели первыми, там осталось доделать несколько мелких декоративных элементов, и теперь вдоль широкой дороги, еще не до конца замощенной булыжником, постепенно росли два ряда больших домов с обнесенными глухим забором садами и округлыми башенками, наводящими на мысль о шотландских замках. Дорога величественной дугой тянулась от высокого красного здания церкви и вскоре должна была превратиться в приятную улицу с деревьями по обеим сторонам, где предстояло жить семействам фабрикантов, купцов, торговцев углем и лесом. Место было предусмотрительно выбрано на возвышении и с наветренной стороны от порта с его зловонным каналом, чадящими трубами, пылающими печами и покосившимися лачугами.

Сегодня потемневший от копоти порт скрывала от взглядов сестер грязно-серая туча, из которой лил дождь, стекающий ручейками и речушками по щебенке дороги.

Вверх по холму сквозь дождь, разбрызгивая колесами воду из луж, ехала коляска, запряженная парой глянцевых от дождя серых кобов. Она появилась из-за угла, и укутанный в клеенчатую накидку кучер резко остановил экипаж возле дома викария. Поставив коляску на тормоз, возница с трудом выбрался из-под промокшей накидки и спрыгнул, чтобы с поклонами и извинениями открыть дверцу преподобному Элайдже Уоррену, который осторожно ступил на залитую дождем мостовую.

Сестры Уоррен вместе с отцом жили в новом приходе уже пол года. Хотя церковь Святого Спасителя недавно освятили, скамьи в ней еще не доделали, и плотники приходили в храм каждый день, строгая и приколачивая сосновые доски, шлифуя углы и резные украшения каждой скамьи. В здании стоял запах свежего лака.

Сейчас преподобный двигался пляшущей, неровной походкой, пытаясь перепрыгнуть или обогнуть лужи, и промокший длинный черный плащ шлепал по спине всякий раз, стоило Элайдже резко остановиться, пытаясь выбрать путь к дорожке, которая вела к дому. С широких полей его черной шляпы вода лилась сплошным потоком.

Заметив, что девушки смотрят на него через витражное окно, он помахал рукой и ухмыльнулся с комическим отчаянием, стараясь привлечь внимание дочерей.

Девушки рассмеялись, увидев этот жест, столь нехарактерный для их строгого и величественного отца, и отбежали от окна. Джудит крикнула сквозь смех:

– Скажи Джесси, пусть приготовит теплые полотенца!

Эстер выскочила из комнаты в гулкую от свежей деревянной обшивки прихожую, чтобы открыть дверь. Джудит со смехом плюхнулась в кресло возле камина, где жарко пылал уголь, со словами:

– Ной… Во всей своей наготе…

Стоило двери открыться перед вымокшим до нитки священником, как пожилая экономка Джесси с обезумевшим видом бросилась к нему и принялась вытирать и укутывать его большими белыми полотенцами, приговаривая:

– Вы же до смерти простудитесь, сэр… До смерти…

Экономка и дочь изо всех сил пытались обсушить промокшего Элайджу и, невзирая на его мольбы о пощаде, заставили снять шляпу и сюртук, с которого на пол натекли целые лужи воды. Наконец преподобный вытянулся перед камином, и от облепившей тело мокрой белой рубашки потянулись струйки пара. Дочери сидели перед ним на диване, улыбаясь и стараясь не рассмеяться при виде плачевного положения отца.

В свои пятьдесят он всегда старался сохранять невозмутимый, суровый и ученый вид, который принимал и на публике, и перед своими дочерями. Однако строгость не всегда давалась ему легко. Сейчас он стоял, поджав тонкие губы и сохраняя бесстрастное выражение лица, но в глазах плясали искорки еле сдерживаемого желания посмеяться над собственной глупостью и подмоченным чувством собственного достоинства.

Жена преподобного умерла одиннадцать лет назад. Месяцы скорби после кончины обожаемой Эмили привели его в состояние холодного и пустого безразличия. Элайдже казалось, будто его разум вместе с пошатнувшейся уверенностью в непреложных истинах вздернули на огромную скрипучую дыбу, как некоего древнего мученика, и принялись бичевать и тянуть в разные стороны, пытаясь примирить веру в любящего Творца, всеведущего и всемогущего, способного освободить все человечество через познание Его любви, с ужасом и смрадом последних часов жизни жены, метавшейся в агонии, ее руганью и богохульствами, когда несчастная оказалась вырвана из жизни в возрасте тридцати шести лет.

В запертом ящике письменного стола преподобного все еще хранилась грязная порванная хлопчатая ночная рубашка, в которой умерла Эмили. Пятна давно выцвели, а сама рубашка, хоть и была выстирана и накрахмалена по указанию Элайджи, выглядела тонкой и истертой, потому что каждый день он открывал ящик, чтобы нежно прикоснуться к ней.

Эмили по-прежнему оставалась еле зажившей раной на его сердце, о которой он предпочитал не говорить. Элайджа до сих пор старался не упоминать ее имени, чтобы не разбередить эту рану, разъедавшую его изнутри обжигающим ядом, с которым ему едва удавалось справиться. Тупая боль поселилась в груди преподобного, и теперь, глядя на сидящих перед ним близняшек, он был рад слышать их смешки и видеть блестящие смышленые глаза. Совершенно одинаковые оживленные лица дочерей пробуждали в нем понимание, что пора исцелиться и выйти из сумрака, окружавшего его с момента смерти Эмили. Пожалуй, посмеяться и впрямь вполне допустимо. Допустимо даже посмеяться над своей неловкостью и уязвленным чувством собственной важности.

Эстер была старше сестры всего на пятнадцать минут, но, несмотря на внешнее сходство, девушки очень различались по характеру. По мере взросления близняшки все больше приобретали поразительное сходство с матерью: длинная тонкая шея, рыжеватые светлые волосы, расчесанные и аккуратно собранные в плотные пучки или в причудливые косы. Сестры Уоррен двигались с изяществом и уверенностью своей матери, и у них была такая же мраморно-белая кожа. Обе, как и Эмили, обладали умными и проницательными зелеными глазами, выдающими почти сверхъестественную способность видеть истинное положение вещей и судить о характере человека.

Джудит была серьезной и практичной, она обожала все планировать и организовывать. Именно она разбиралась с большей частью счетов по хозяйству и вела переписку с приходскими комитетами, секретарями епископа, богатыми жертвователями и даже с сэром Эндрю Уилсоном-Маккензи, планируя учредить школу для бедноты. В Джудит особенности характера проявились раньше. Уже через год после смерти матери она начала заказывать и читать разные газеты, журналы и книги с практическими советами. В тринадцать сама выучилась говорить и читать по-французски – к ужасу своей гувернантки мисс Шелби, которая потеряла отца при Ватерлоо и считала все французское неприкрытой крамолой. Из двух дочерей именно Джудит в последние годы стала открыто бросать вызов авторитету отца, и по мере того, как крепла ее уверенность в себе, росла и уступчивость преподобного. Он бы, наверное, с большим усердием отстаивал свое главенство в доме, если бы Джудит не выросла похожей на свою мать до такой степени, что посетители нередко принимали единственный имевшийся в доме портрет его жены в возрасте двадцати пяти лет за современное изображение одной из дочерей.

Эстер совершенно не обладала практичностью сестры и ее способностями к организации и ведению хозяйства. Она была натурой более эмоциональной, нежной и готовой сострадать всему живому. Ребенком она выхаживала и лелеяла птенцов дроздов и раненых воробьев. В случае неудачи девочка горько оплакивала гибель подопечных, старательно устраивая им похороны с крестами из палочек и горячими мольбами к Создателю принять душу дрозда, скворца или мыши. Эстер была из тех детей, кто в задумчивости бродит по саду летними вечерами, когда ее сестра в доме готовится отойти ко сну, и кто радостно бегает под зимним снегопадом, ловя снежинки, и валяется в сугробах, делая снежных ангелов, пока Джудит, трясясь от холода, высовывается в распахнутое окно и пугает сестрицу ознобом и насморком.

Эстер любила поэзию и, начитавшись журналов, которые получал их бывший приход в Глостершире, заказала у радикального книготорговца из Бристоля трактаты Томаса Пейна и миссис Уолстонкрафт. К шестнадцати годам она уже прочитала памфлет Пейна «Права человека» и эссе Уолстонкрафт «В защиту прав женщин».

– Что нового у сэра Эндрю, отец? – спросила Джудит, справившись наконец с приступами смеха, и села, выпрямив спину, как подобает приличной молодой леди.

Эстер встала и коснулась ладонью щеки преподобного.

– Вы так и не согрелись, отец, – сказала она.

– Все в порядке, – заверил он, на секунду прижав ее теплую ладонь к своей щеке и улыбнувшись. – Рад сообщить вам, что сэр Эндрю отказался от своей угрозы лишить нас поддержки. То есть леди Агнес его переубедила. На нее произвело впечатление количество учеников, посещающих школу. Однако, боюсь, сэр Эндрю по-прежнему считает, что обучение бедняков грамоте откроет путь к революции.

Эстер с досадой поморщилась:

– Этот человек – просто чудовище, отец. Все его богатства и земли отняты у бедняков, работающих в его проклятых шахтах… Он должен хотя бы позаботиться об образовании детей своих служащих.

В гостиную с кувшином в руках вошла Джесси, старая экономка. Внимательно оглядев преподобного, она ахнула и поспешила к нему.

– Вам нездоровится, сэр. Могу поклясться, вас знобит… Одеяло?.. Глоточек бренди, сэр?..

Когда преподобный уселся в любимое кресло с высокой спинкой, Эстер сказала:

– Не суетись так, Джесси. У отца все хорошо.

– Но он же промерз до костей, мисс Эстер! – возразила Джесси. – Под таким дождем любой промерзнет! Вот, сэр, выпейте бренди… Всего капельку.

Озадаченная неистовой заботой служанки, Джудит заметила:

– Джесси считает, что все болезни человечества вызывает холод. Разве не так, Джесси? По ее мнению, бациллы тут совсем ни при чем.

– Вы можете насмешничать сколько угодно, мисс, – парировала Джесси, – но я сама видела, как младенцы умирают от озноба.

Джудит с улыбкой посмотрела на отца и спросила:

– Разве вы младенец, отец?

– Благодарю, Джесси. Я вполне согрелся, – заверил преподобный и предупреждающе посмотрел на Джудит, которая тут же надулась, словно отшлепанный ребенок.

Экономка между тем налила из кувшина немного укрепляющего настоя сестрам, которые уселись на диванчике напротив отца, и, выходя из комнаты, сказала:

– Ужин через двадцать минут. Я позвоню в колокольчик.

Преподобный обернулся к Джудит:

– Тебе не пристало насмехаться над Джесси. Она хорошая и добрая женщина, которая любит вас с сестрой, как собственных детей. Каким бы ни было наше положение в обществе, все мы дети Господа и достойны Его милосердия… – Тут он хлопнул себя ладонью по лбу. – Батюшки! Совсем забыл! Эстер, будь добра, сбегай к Джесси и предупреди, что у нас к ужину будет гость.

Эстер встала и вышла из комнаты, а Джудит спросила:

– И кто же нас посетит, отец?

– Молодой инженер, который живет у миссис Барнет, шотландец, мистер Маклин. Я сегодня встретил его в порту. Он наблюдает за установкой какой-то новой огромной прокатной машины на заводе на Спон-Лейн.

Джудит вспыхнула:

– Отец, если ты пригласил его ради меня, то я вовсе не желаю снова видеть этого человека.

Преподобный примирительно улыбнулся:

– Он славный и уважаемый юноша, и его услуги очень востребованы в наших местах, а родных у него здесь нет. Должно быть, бедолаге очень скучно коротать каждый вечер в обществе миссис Барнет…

– Отец, он просто до ужаса скучен, – перебила Джудит. – А руки у него вечно в грязи и мозолях от возни с чугунными чушками и сталью, или что он там ворочает целыми днями. К тому же он пресвитерианин…

– Мистер Маклин очень интересный человек, Джудит, и первоклассный математик. К тому же он составит компанию мне, а не тебе, милая моя девочка. Я иногда ощущаю некоторую потребность в общении с джентльменами, живя в обществе одних лишь дам.

– Тогда пусть он тебя и терзает своими разговорами о поршнях и передаточных числах, отец. А я просто не буду обращать на него внимания.

Преподобный рассмеялся и отхлебнул бренди.

Эстер вернулась в комнату, и ей сообщили о госте.

– Он высокий, и у него довольно красивый голос, хотя произношение немного странное, – сказала старшая сестра. – Я сяду рядом и развлеку его, отец.

– Не сомневаюсь, – кивнул преподобный, вставая.

– Отец, раз уж мы говорим о гостях, – заторопилась Джудит, – мы с Эстер хотели бы как-нибудь днем пригласить к нам на чай Энни Перри. Она замечательный ребенок и достигла невероятных успехов за эти месяцы. Но ей не хватает немного… воспитания. Ей полезно увидеть и почувствовать на себе манеры изысканного общества. Мы с Эстер считаем, что общение с людьми иного круга пойдет девочке на пользу.

– Энни живет в совершенно омерзительном мире, отец, – добавила Эстер. – Ее совсем маленькой продали Биллу Перри, и она ничего не видит в жизни, кроме пьянства, жестокости и нищеты.

– Но зачем ей манеры? – удивился преподобный. – Какой цели они послужат? Какая польза девочке от общества, частью которого ей никогда не стать и которое…

– Зачем тогда вообще ее учить, отец? – пылко возразила Джудит.

– Мы навсегда укоренены в той земле, из которой выросли, дитя мое.

– Значит, в том, чтобы помочь ребенку стать лучше, нет никакого смысла, никакой цели? – спросила Эстер.

По решительным взглядам девушек преподобный понял, что его непременно загонят в угол и расставленной ловушки не миновать. Он направился к двери:

– Об этом мы поговорим позднее, когда нас покинет сегодняшний гость.

Элайджа ушел в свою комнату, чтобы переодеться к ужину, а Эстер и Джудит сели у камина. Сестры немного помолчали, а потом старшая спросила:

– Как ты считаешь, Джудит, мистер Маклин симпатичный?

Та на мгновение задумалась.

– Боюсь, я и в самом деле считаю его симпатичным. Если бы он еще почаще молчал… Надо признать, он хорошо сложен. У него крупные руки…

– Вечно грязные от угля и железа, как у гвоздаря, – хихикнула Эстер. – А еще он так смешно выговаривает «р» – будто воробей чирикает: «Будьте добр-р-ры, пер-р-редайте мне масло, мисс Эстер-р-р».