Текст книги "Степан Разин. 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Кто?

– Писатель!

– А-а-а… Да, ладно про него! Что нам-то делать? Не хочу я тебя на дыбу вешать.

– Да? – я «удивился», а по спине пробежал морозец, так он просто сказал про дыбу.

– Кхе-кхе… Хм! «Не хочу я тебя на дыбу вешать». Вот стервец! – подумал я.

– Не хочешь? Почему?

– Ты очень умный и от тебя много пользы для государства.

Алексей посмотрел мне в глаза, прищурив свои.

– Но я тебя боюсь.

– А я тебя, – сказал я.

– И не только тебя, – добавил я.

– А кого ещё? – удивился будущий царь.

– Я себя боюсь, – вздохнув, сообщил я и тут же пожалел о сказанном.

* * *

[1] Фрязин – так русские называли итальянцев.

[2] Амвон – специальное сооружение, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей.

Глава 27

Мне хотелось сказать: «Подавись ты своим троном!», но я вовремя пресёкся.

– Давай потом поговорим, чей род старше и у кого больше прав на Московский престол. Сейчас нужно отстоять право на него. Ваш Ивашка Морозов меня сильно встревожил. Морозова – баба крутая и упёртая. Как она с твоей матушкой уживалась? Ведь четвёртая боярыня у неё?

– Матушка устала рожать, – покраснел Алексей, – и устала от отца.

– А-а-а… Ну да, ну да… Отец твой весьма был охочь до… Кхм-кхм…

Я тоже смутился, вспомнив, что Алексею всего-то шёл четырнадцатый год. В феврале будет… И целый год править станут регенты, то есть я, Милославский и ещё кто-то. А в пятнадцать он умрёт. Точно! Я вспомнил!

– Он умрёт, когда ему едва не исполнится шестнадцать лет, – вспоминал я. – За месяц до своего дня рождения. О, мля! И что потом? Малолетнего Фёдора на трон? Тогда меня никто в регенты не выберет. Потому, что не оставит Алёшка завещание. С чего бы ему думать о завещании под опекунством в пятнадцать лет? Да-а-а… Дела-а-а… Вот,… Хотя…

– В пятнадцать лет Алексей уже будет править самостоятельно, а значит, надо попытаться убедить его составить завещание. Человек внезапно смертен, то, сё… И что? Снова в регенты? Сейчас, наверное, в регенты царь записал мать Алексея. А мы с ней не очень ладим. Она была категорически против велосипедов. Да-а-а… Вот, су…

– Давай не будем про батюшку? – услышал я. – И матушку…

– Да, Бога ради! – кивнул я головой и разламывая зубами сушку.

* * *

Пожары в Москве начались этим же днём, как стемнело. Специально ждали? Наверное. А зимой в Москве темнеет рано. Так что, во время вечерней трапезы гонцы и прискакали с докладом, что, дескать: «Горит Москва!». Об этом и сообщил нам, вернувшийся от гонцов старший Милославский.

– Где горит-то? – спросил будущий царь.

– За Яузой слобода горит и торговые ряды в Китай-городе.

Меж своими, государь не рядился и трапезничал с ближними за единым столом. Естественно – мужским. Вот и Алексей, ещё с дневной трапезы сам сел на отцово место, а меня посадил на бывшее своё, то есть, по правую от себя руку. Рядом со мной сидел его дед князь Милославский. С левой стороны от Алексея сел Матвеев. Ничего не поменялось.

Однако, судя по всему, у деда с внуком после дневной трапезы произошёл приватный разговор, потому что наследник пристально наблюдал, сядет ли Милославский на своё место. Тот, ожидающе посмотрев на царевича, скривил гримасу, выказав недовольство, сначала прикоснулся на спинку ближайшего к главе стола стулу, а только не получив от царевича разрешающей реакции, отодвинул свой.

Тут надо сказать, что, благодаря моим самым ранним поискам «чем бы заняться», и хорошим измайловским мастерам-резчикам по дереву, я понаделал на продажу удобных стульев. Однако их все выкупал Большой дворцовый приказ. По распоряжению государя, естественно. Выкупил и пересадил сотрапезников со скамеек на удобные стулья, фактически уровняв их с собой.

Сейчас на Ахтубе у меня работало два механизированных завода с токарными, фрезерными и строгальными станками, которые выпускали стандартную мебель по единой технологии с едиными типоразмерами элементов сборки и готовой продукции.

– Если Китай-город горит, значит и Кремль сожгут? – спросил царевич.

– Всех верных стрельцов мы замкнули в Кремле. Ворота заперли ещё ночью. Сам проверял, – сказал Милославский.

– Если только изнутри кто не подожжёт, – скривился Алексей. – От Морозовой всё можно ожидать. Так отец говорил. Он опасался тётку Федосью. Сказывал, что она и себя сожжёт и нас не пожалеет. Почему и запрещал ей сюда в Измайлово приезжать. Хорошо, что мы здесь оказались. А Кремль, скорее всего, сгорит. Ладная ли охрана тут, Иван Фёдорович.

Это он уже воеводу Пушкина спрашивал.

– Ладная, Алексей Алексеевич, – он ещё не называл Алексея государем, как и я, собственно. – Благодаря наличию казаков-разинцев мы можем вести полноценную защиту стен круглосуточно, через регулярные смены. Уже сейчас стража стоит по два и сменяется через каждые четыре часа. А в случае боевых…

– Понято, понятно… Хорошо, что так. Пожарные команды огонь в Москве тушат?

– Тушат, государь, – ответил Милославский. – С вечера запаслись водой и подготовились.

– Ну и ладно.

– Тут надо Степана Тимофеевича благодарить, что он вчера настоял на сих, как он сказал, «превентивных мероприятиях», – добавил, подобревший «вдруг», Милославский. – Благодаря им, может быть и не всё сгорит.

– Степана Тимофеевича благодарить? Поблагодарим, время придёт, – хмыкнул царевич. – В стрелецкие слободы воевод послали?

– Воевод послали, государь. Стрельцов собирают, – с непонятно задумчивой интонацией в голосе сообщил Матвеев.

– Ну, тогда продолжим, пожалуй, трапезу, – разрешил наследник.

* * *

Перед закатом – это около пяти часов вечера, когда мы с Алексеем Алексеевичем, Милославским, воеводой Пушкиным, Матвеевым и тремя воеводами: Трубецким, Долгоруковым и Черкасским совершали обход территории крепости, её подземных казематов и стен, мы увидели направляющийся к «переднему» мосту, что соединял левый берег реки с главными воротами крепости, крёстный ход.

Среди передних, нёсших знамёна с ликами Христа, я заметил нескольких человек, которых знал лично.

– Значит, они дошли, – подумал я облегчёно, имея ввиду гонцов, отправленных мной накануне в Кремлёвский Чудов монастырь.

Именно в Чудовом монастыре обитали, как в изоляторе временного содержания, до принятия по ним решения о месте их ссылки, опальное и лишённое сана «священство». В том числе там так же проживал и протопоп Аввакум, но тот уже был «отправлен по этапу» в «места отдалённые». Хотя в письмах я всего лишь просил постараться не допустить сожжения Кремля и приехать к молодому царю с челобитной о помиловании, за письмо я опасался. Я и ранее с опальными списывался, и знал, что, не смотря на государеву охрану, монахи выносили и заносили «почту», обеспечивая невольникам связь с «миром».

– Это, э-э-э, что это? – спросил, нахмурившись, не мазанный ещё «миром»[1] государь.

– Э-э-э, крёстный ход, – сказал Милославский.

– Ты меня за дурака держишь? – спросил раздражённо Алексей, используя одно из моих выражений. – Я сам вижу, что это не скоморохи с медведями, дудками, и балалайками. Зачем они здесь?

– Может, э-э-э, пришли тебе, как царю и государю всея Руси, в ноги поклониться? – «предположил» я.

– Так, не было же ещё земского собора! Какой я им царь⁈ – с надрывом спросил Алексей.

С его выборами в цари завертелась такая кутерьма, что я, честно говоря, прифигел. Не помнил я в известной мне истории, чтобы после смерти Алексея Михайловича Фёдора избирал царём Земской собор, путём голосования «лучших людей». Может к тому времени царь сумел «побороть» Земские соборы, «придушив» волю народа?

Теперь же, как мне сказал сегодня утром Милославский, попытки собрать на лобном месте толпу и «выкрикнуть» царём Алексея Алексеевича, успехом не увенчались. Тут же нашлись доброхоты', которые выкрикнули ещё две кандидатуры: Морозова Мишку и Шуйского Михаила, внука Шуйского Василия. Когда Милославский об этом рассказывал наследнику престола, Алексей едва не подавился постным щами.

Откашлявшись, он положил на стол ложку и поднял на меня глаза, до краёв полные слёз, и было совсем не понятно, от чего те слёзы, то ли от кашля, то ли от обиды.

– Шуйского, говоришь? – переспросил Алексей. – Ну-ну… И кто же его выкрикивал? Много людей?

– Много, государь, – тоже нахмурясь, проговорил Милославский. – Знать бы кто это такой, Мишка Шуйский, да голову б ему открутить.

– Открутить, говоришь? – спросил и хмыкнул, скривив губы Алексей. – Ну-ну… Как бы он нам сам не открутил. Да, Степан Тимофеевич?

– Не открутит, – скривился Милославский. – В такой крепости сидим…

– Ага! – нервно почти выкрикнул Алексей. – Крепкая крепость! Трудно её взять! А ещё труднее выйти из неё! Да, Степан Тимофеевич?

– Хочешь выйти? – спросил я и добавил спокойным голосом. – Не советую. Там сейчас, Илья Данилович сказывал, народ буйствует. Москву грабят и жгут основательно.

– Зачем мне в Москву? Я бы в Белозёрский монастырь уехал. Поедем, князь? – Обратился Алексей к Милославскому.

– Как можно, государь? Сейчас тут решается судьба престола Московского. Среди самозванцев ты главный и взаправдашный наследник. На то есть воля царя Алексея Михайловича.

– Да, кому нужна его воля⁈ – вскрикнул Алексей, так двинув стол ладонями, что тяжёлая столешница качнулась от него, наклонясь, блюда с едой сдвинулись, а серебряная супница опрокинулась. Благо, что все едоки сидели одним рядом и горячее варево никого не обварило, но стол был испорчен, как, впрочем, и сама трапеза. Царь раздражённо выбрался из-за стола и убежал в свою опочивальню, выкрикнув:

– И не ходите за мной никто! Видеть никого не хочу!

Мы тогда перебрались с «ближними думцами» в мою трапезную и продолжили неожиданно прерванный только что начавшийся обед.

– Вредно за обедом обмениваться новостями, – сказал я глубокомысленно и не обращаясь ни к кому конкретно.

– Так он же сам спросил: «Что твориться в Москве?»! Я и сказал!

Милославский был испуган.

– Он, порой, как и Алексей Михайлович, такой бывает вспыльчивый…

– А помните, как государь, царство ему небесное, Шереметьева за бороду оттаскал? – спросил князь Долгорукий.

– А тебя, как он лупцевал, помнишь? – спросил Милославский кривясь.

– Когда? Не помню… – сделал удивлённое лицо Долгорукий.

Матвеев, задумчиво ковыряя, кашу из «моей» кукурузы, обильно сдобренную конопляным маслом, сказал сакраментальную, на мой взгляд, фразу:

– Терзают меня смутные сомнения, товарищи, что Алексей Алексеевич легко на трон взойдёт. Я и от Алексея Михайловича слышал про наследника Шуйского Михаила. А тут оно вон оно, что… Выкрикнули царём… Так и что, Илья Данилович? Чем дело сверсталось?

– Хе-хе! – хохотнул Милославский. – Да, ни чем! Побоищем кровавым! Хорошо, хоть просто на кулачках! Но нашим вломили крепко! Да и Марозовским!

– Значит больше Шуйских крикунов было? – удивился Долгорукий.

– Да, кхе-кхе, не то, чтобы больше, но какие-то они боевитые все. Одеты, как простой работный, или крестьянский люд, а ухватки бойцовские. Сразу видно, что не просто так пришли.

– А наши, значит, просто так пришли? – хмыкнул Матвеев.

– И наши не просто так пришли, да не абы кто. Помним мы времечко смутное. Как казаки с Дона Михаила Фёдоровича на трон поставили. Вот и сейчас мне показалось, что уж больно тот люд на казачков донских похож. Ни знаешь ничего про то, Степан Тимофеевич?

Я поморщился и положил ложку и вздохнул.

– Говорю же, после обеда на такие темы говорить надо.

Снова вздохнув, продолжил.

– Про казаков я уже докладывал. И Алексею Алексеевичу, и вам. Ещё по лету говорил, что многие недовольные казаки на Дону собрались. И что готовы идти на Москву веру старую защищать, тоже говорил.

– Гхэ! – кашлянул князь Трубецкой, привлекая к себе внимание. – Слышали мы от государя Алексн=ея Михайловича, про сии воровские дела и ещё по лету отправили войска, дабы перекрыть пути дорожки с Дона, Донца на Москву. Ни один, даже малый отряд, далее Воронежа пройти не сможет. Да и лазутчики, что на Дон ушли, не шлют гонцов. Значит сидят казаки на Дону смирно.

– Значит нашли они другие пути-дороженьки на Москву. За то время можно было бы и со стороны Смоленска зайти. Или по Киевско-Московскому тракту пройти. Васька же Ус уже ходил на Москву. То, полагаю, разведка была. Теперь они другим путём пошли. Через Калугу.

– И из Калуги не было гонцов. Фёдор Григорьевич Ртищев оповещён о казаках, – сказал Долгорукий. – Он у меня в полку в Дубровне служил. Добрый воевода. Не должен пропустить.

– Там Кремль худой, – покрутил головой Милославский и продолжил задумчиво. – Сколько раз ту Калугу жгли и разоряли… Там и засечной черты-то совсем нет. Стороной обойти город легко можно.

– Летом там не пройдёшь, – буркнул Долгорукий.

– Так уже и не лето, – хмыкнул Милославский. – Давно не лето.

– Любой отряд далее Калуги обнаружат разъезды, – настаивал на своём Долгорукий.

– Да, тут они, как ты не понимаешь⁈ – вспылил Милославский. – Что я казаков не видел. То я пугать Алёшку не хотел. Точно они! Точно пришли своего царя на трон ставить.

– Да, ну какого царя, Илья Данилович? – морщась, как от зубной боли, проговорил Шереметьев. – Какой-такой Михаил Шуйский? И что он за царь? Про Тимошку Шуйского, сына, мы слышали. Сколько их на дыбе сгинуло? Четверо? Ещё и пятого нашли?

– То – внук его. Алексей Михайлович сказывал. Подмётные письма долго ходили.

Так на обеде ни к какому единому мнению т не пришли, хотя спорили ещё долго. Но спорили, в основном, трое-четверо. Остальные думцы, уминали мои овощи: картофель, огурцы-помидоры, как свежие, собранные буро-зелёными, так и солёные, бочкового посола. Особенно мне нравились бочковые зелёные помидоры. Для себя я уже консервировал огурцы-помидоры в стеклянных банках с уплотнёнными гутаперчей стеклянными же крышками, прижатыми пружиной. Но это только для себя. Не все банки оставались герметичными.

И вот, стоим мы на привратной башне, смотрим на крёстный ход и офигеваем. Все натурально, я – старательно делаю вид, удивлен не меньше товарищей. Наверное то, что я не пытался Алексея «успокоить» или как-то «сторожить», повлияло на наши с ним отношения.

После обеда я, как полагается русскому человеку, прилёг отдохнуть, переобувшись, на всякий случай, в лёгкую кожаную обувь с мягкой подошвой, типа борцовок. Это чтобы не застали меня вороги босым. Но вторую часть сознания оставил «включённой» бдить. Оно так и работало у меня в двух режимах, как при Стёпке. Эх, скучно мне было без него и одиноко…

Вот после полуденного сна и пришёл ко мне царевич.

– Тук-тук, – сказал он, натурально стуча в мою дверь чем-то твёрдым, но не распахивая её.

Это был точно голос наследника, а не охранников, которым я велел никого не впускать. Я уже не спал, переоделся и переобувался. Разоружить моих казаков они бы вряд ли сумели бесшумно, а шума я не слышал, а потому спокойно спросил, чуть усмехаясь:

– Кто там?

– Наследник престола Алексей Михайлович! – громко сказал кто-то из казаков.

– Впустите!

Дверь не распахнулась, а приоткрылась на длину цепочки, давая возможность пройти одному человеку, а не толпе.

– Как у тебя всё строго, – сказал, входя и хмурясь, наследник.

– Извини, Алексей, надену сапоги, – сказал я, наматывая портянки. На войне и зимой я предпочитал свободные сапоги. А теперь имелось и то, и другое.

Наследник проследил за моими манипуляциями и проговорил:

– А я так и не научился наматывать.

– А тебе зачем? – удивился я. – Ты наследник престола.

Алексей непонимающе уставился на меня.

– Ну, чего так смотришь? – хмыкнул я. – Тебя и растили, как наследника. Я вот о чём. А мне пришлось и босиком побегать, и без седла поскакать, и водицы из болотца похлебать, и кровушкой своей, и чужой умыться. Потому и могу я больше, чем ты, и знаю больше, чем ты.

– А потому и царём будешь лучше, чем я, – прошептал Алексей.

Я посмотрел на него и скривился.

– Веришь, нет? Не хочу я быть наследником престола, но так уж сложилась моя жизнь. Родителей не выбирают. А вот становиться царём, мне уж точно не по нраву.

* * *

[1] Мир – здесь – елей, которым «мазали на царство» русских царей. В первом случае слово «мир» используется в смысле – «общество».

Глава 28

– Не по нраву? Так откажись от престола, – «хитро» прищурившись, проговорил Алексей. – Скажи миру, что «не по нраву мне царский престол».

От неожиданности я даже хмыкнул. Почесал правой рукой сначала бороду, потом двумя руками затылок…

– Что-то зарос я, да? – спросил у царевича. – А ты будешь бороду отпускать, или, как отец твой, безбородым ходить станешь?

– Э-э-э… К чему ты это спросил? – нахмурился царевич. – Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму… При чём тут престол и моя борода?

– Ну… Как это, причём? Престол то русский, а на Руси испокон веку царство и церковь бок о бок шли, а твой отец взял и эти традиции отдал на поругание заезжим клоунам. А по правде сказать, с деда твоего и началось всё. С деда, да с прадеда Филарета. Убрали крест восьмиконечный с герба российского⁈ Ещё сорок лет назад изменения задумали? Или зачем? Отделили церковь от государства? Это ещё об этом народ не знает.

– Какой крест на гербе? – удивился Алексей.

– А такой… Меж двумя орлиными увенчанными головами был крест восьмиконечный – символ того, что Русь под защитой господа Бога нашего Иисуса Христа. А теперь третий венец вместо креста и на всех венцах латинские крыжи приделаны. Да и на венце царском такой же крыж появился. А ведь был восьмиконечный. Правда, – я хохотнул, – хе-хе, звездообразный. Иезуиты Филарета науськали на перемены. Без этого ему бы денег ни голландцы, ни англичане не дали. С тех времён и смута в народе пошла. Что царь у нас не настоящий, а латинянский. А у Ивана Васильевича-то на венце крест хоть и был сделан четырёхконечным, да на том кресте был и голгофский крест[1] нарисован.

– Да, какая разница, какой крест? – скривился Алексей. – Главное – Богу молиться и добрые дела творить. Вон, отец мой, сколько юродивых при дворце содержал! И молился с утра до вечера. Не это главное?

– А кому молился-то? – спросил я, усмехаясь. – И как? Понаехали католики-поляки и голландцы-лютеране и ну церковь русскую порочить, да своих ближних в церковные начальники ставить. Так за пол века пришли к расколу и раскололи-таки церковь.

– Э-э-э… Так причём тут моя борода? – насупившись, вдруг спросил царевич.

– А притом, что твой дед Михаил первым из русских царей стал лицо наголо брить. С этого стало понятно, что к он расколу приведёт церковь. Я про то и отцу твоему говорил. Предостерегал от брития лица, да, видимо, раскол и нужен был врагам Руси. Лжедмитрия порицали за голое лицо, а твоего отца, думаешь, признавал народ? Любил? Тоже бороды брили. И родича твоего Милославского и других ближних: Плещеева, Морозова, Матюшкина, что нагло обдирали народ и брали взятки даже с фальшивомонетчиков и отпускали их, тоже любил? Бунтовал народ в соляном бунте и в медном, зазря думаешь? Ну, утихомирили люд. А что с тех пор изменилось? Да ничего. Так же воруют твои помощники. Только, что Морозова нет. Так сейчас ещё и веру сломали… Думаешь простит тебя люд христианский и посадит на престол?

– Так причём тут борода моя? – едва не заплакал Алексей.

– А притом… Ежели, как отец брить её собираешься и веру старую хулить, так я в том тебе не помощник. Крикнут меня на царство, не откажусь, а ежели даёшь зарок, что исправишь беду, что твой отец учинил, сразу и скажи. Почестному! С крестоцелованием!

– Да, как же исправить беду-то? – со всхлипыванием спросил Алексей. Однако глаза его были сухи, взгляд напряжен прищуром, а губы сжаты.

– Ох и непрост наследничек! Ох и не прост! – мелькнула мысль. – Нельзя ему верить.

– Помогу я тебе, Алёша, взойти на престол и исправить сделанное твоим отцом, только ты слушайся меня, а не твоих воровских родичей. Они ведь на земли церковные нацелились и на богатства храмов и монастырей, что не смиряться с новыми правилами и обрядами. А людей, что против решения собора пойдут, как не пограбить? Ради этого всё затеяно, а не ради правды. Грабежи уже сейчас начались. Знаешь, нет? И первой боярыню Морозову грабить станут. Много у неё богатств от Бориса Ивановича осталось. И твоего отца этим прельщали. Говорил он мне. Да и сам я получил имущество Никиты Ивановича Романова, поднявшего смуту во время солевого бунта. Так, что, это на Руси правило такое: «грабь» соседа. А для сего создавай благоприятную ситуацию… Вот и создали ваши помощники и родичи за «ради пограбить» ещё одну смуту. Большую смуту… Но вней и они сами сгинут, и тебя погубят. Большие силы за казаками.

Я смотрел на царевича очень серьёзно, сдвинув брови и совершенно не улыбаясь. Да и не до смеха мне было, если честно. Вся моя игра шла настолько «на тоненького», что любое движение бровей могло перечеркнуть все мои «хитромудрые» ухищрения по разводке власть предержащих. Не хотелось мне большой кровью получать власть. Хотелось, э-э-э, чтобы было всё «по согласию». Ну… Или, хоть бы не так болезненно, что ли… Да-а-а… Гуманист, млять, едрит Мадрит!

Но не резать же младенцев! Хотя… С меня бы, или с кого другого «наследничка», кожу содрали бы с живого. Да и убивают тут не только «зрелые» по моим старым меркам, мужчины, но и дети, достигшие возможности пользоваться оружием. От понятия «зрелости» мне пришлось избавиться после примерно трёх месяцев столкновений с калмыками. Когда в тебя из лука стреляет двенадцатилетний мужчина и, сука, попадает стрелой прямо в грудь, защищённую правда нагрудником, то ты стреляешь в ответ, иначе он следующим выстрелом может попасть тебе в незащищённый ничем глаз. Просто у меня кираса была не видна под кафтаном, а обычные кольчуги калмыкские мальчики пробивали легко. Наконечник входил сантиметров на пять но, думаю, мне бы хватило. Особенно если знать, что наконечники вымазаны каким-нибудь опасным для здоровья дерьмецом.

Так вот, я смотрел на царевича очень серьёзно. А он очень серьёзно смотрел на меня. Ещё бы. Тут его судьба висела на тонкой нити, которую, он думал, я мог разрезать в любой момент.

– Ты хочешь, чтобы я поклялся тебе? – наконец-то спросил он. – Я – царевич, наследник престола?

– И я наследник того же престола, причём, царя, пленённого поляками, которые… Но не будем продолжать меряться, э-э-э, родословной. У меня она, если брать по персидской линии, гораздо богаче. Я же хотел поклясться тебе по просьбе твоего отца, почему бы не поклясться и тебе.

– Ну-у-у… – промычал, поморщившись, царевич.

Он что-то хотел ещё сказать, но сдержался.

– Не по годам ведёт себя наследник, – подумал я и сказал, – Короче. Будешь только меня слушаться?

– Тем более, что казаки в Москве уже присутствуют, но, похоже, это – лазутчики. И, честно говоря, я собирался посадить тебя на трон, дождаться своего войска, идущего из Симбирска, и отъехать вместе с ним на Ахтубу. Волгу надо охранять. По ней вся торговля с Голландией и Британией идёт. Нельзя сорвать контракты по фьючерсам. Да и пшеница, горох, чечевичные и другие бобы в Москву поступает с моих полей. Волгу захватят, начнётся голод.

– Да, Волгу надо охранять, – вроде немного успокоился Алексей. – А этих куда? Э-э-э… Милославского и…. Э-э-э… Других. Патриархов, митрополитов… Они ж меня анафеме предадут.

– Этот патриарх, Иосаф, да? Которого собор назначил, и сам не рад, что принял сан. Я так думаю. По крайней мере, полагаю, что у меня получится его убедить, вернуть всё в «зад» или, хотя бы, не начинать преследовать старообрядцев. Других митрополитов сразу закрыть в монастыри под начало[2] монахов.

– Многие ведь из тех, кого он лишил мест уже и «градскому суду»[3] приданы. Кто-то уже и отъехамши…

– Вернёшь! – коротко бросил я. – Решайся, да пошли на обход территории. Ждут твои «воры-советнички», небось. Заждалися будущего защитника… Алексей Михайлович всё покрывал-покрывал, да сердце и надорвал через них. И тебя, ежели не исправишь им сделанное, беда ждёт. Казаки церемониться не станут. Им ты – так себе царь.

– А ты, значит, не «так себе»? – обиделся царевич.

– Ха-ха! Думаю, они сильно удивятся, когда увидят, кто придёт на их клич «Шуйского Михаила на царство!» Ха-ха-ха!

Алексей ещё сильнее нахмурился и скривился.

– Воры-советнички, как ты говоришь, недовольны, что в Измайловском дворце ты командуешь, а не воевода Пушкин. И что ты его стрельцов под себя забрал.

– Лидер должен быть один! – безапелляционно буркнул я не помня, знает Алексей, кто такой «лидер». Должен знать, вроде бы. Латынь ведь… Латынь он знает…

– И, между прочим, Измайлово снова перешло под моё управление. На то имеется царский указ. Который, между прочим, никто не отменял. А кому не нравится, что здесь полностью командую я, пусть убираются ко всем чертям. Где, кстати, им всем и место.

Короче, своей настырностью и независимым поведением, уломал я царевича дать мне клятву, что он отменит реформы и погонит от себя всех умников, кроме «имярека». Алексей, как настоящий иезуит, попытался заставить меня дать ему клятву, что откажусь от престола, но я «отнекался», ссылаясь на противоречие. Как он сможет исполнить свою клятву, спросил я, если я не откажусь от престола и не помогу ему стать царём? Да-а-а, уж…

* * *

Так вот, кхе-кхе… Стоим мы, значит, на привратной башне и удивляемся, а крёстный ход всё ближе и ближе. Где-то сзади процессии шёл здоровенный детина в рванине, более похожий на юродивого. Детина нёс на спине огромный крест. Подле него, делая вид, что помогают, оря и стеная плелись другие юродивые, всего около двух десятков человек. На юродивых я спокойно смотреть так себя и не приучил. Смерть уже в различных ипостасях и формах видел и сам убивал, а вот на истерзанные добровольными пытками тела без ужаса и брезгливости не смотрел.

– О Господи, Боже мой! – проговорил Алексей. – Юродивые… Зачем они их-то…

Царевич не договорил…

– Дабы разжалобить тебя, государь, – сказал Милославский.

– Тьфу! – сплюнул царевич. – Ещё раз назовёшь меня государем, получишь батогов.

Милославский удивлённо глянул на наследника.

– Иван Фёдорович, узнай, что хотят? – спросил царевич воеводу Пушкина, скосив недовольный взгляд на Милославского.

Алексей, встретившись во дворе с «воровскими помощниками» стал их потихоньку «гнобить». То к одному придерётся, то к другому. Не так стоишь, не так идёшь, не ко времени богато одет… Сам он после разговора со мной переоделся в «простую» одежду. Предыдущая была полностью покрыта жемчугом и драгоценными каменьями. К слову сказать, весил такой кафтан килограмм десять. Теперь он был одет в «уличную» одежду. Это касалось и сапог, и портов, и шапки. Да и шубу он попросил надеть на себя с «простым» всего лишь вышитым золотой нитью узорчатым окладом с собольим мехом вовнутрь.

– Мне спуститься и выйти за ворота? – спросил Пушкин.

Царевич пожал плечами. Пушкин воспринял движение, как команду, и нырнув в проём двери, со всех ног кинулся вниз по лестнице. Топот его кожаных каблуков прозвучал барабанной дробью. Я усмехнулся. Пушкин сейчас в Измайлове вроде как был не нужен, но уходить за стены крепости не хотел, а потому старался «пожирать» наследника взглядом и ловить любое его слово. По сравнению с другими «царскими товарищами», чувствовавшими себя вальяжно и даже, я бы сказал, высокомерно, в присутствии и по отношению к наследнику, Пушкин стелился перед царевичем травой-муравой.

Тем временем со стен крикнули «остановиться» и гости, не прекращая одноголосое пение псалмов, остановились метрах в пятидесяти от центральных ворот. Воевода вышел и быстрым шагом приблизился к знамёнам, о чём-то поговорил с Григорием Нироновым, стоящим одним из первых в процессии и вскоре пошёл обратно.

Неронов был известным среди церковников смутьяном и одним из немногих в это время проповедников, имеющих своё «мнение» и стремящихся донести его донарода и правителей и обличая «воров» в священнических рясах. Считалось, что он творил чудеса и тем избегал смерти от многочисленных врагов.

Неронов стал вдохновителем кружка боголюбцев, «созданного» в тясяча шестьсот сорок пятом году царём Алексеем Михайловичем для проведения церковных реформ, но вскоре разошёлся во мнении с патриархом Никоном, с которым ранее дружил.

Именно Неронову принадлежит заслуга возрождения личной проповеди, которой уже несколько столетий не знало русское православие. При нем всегда была книга Маргарит – собрание проповедей святого Иоанна Златоуста, по которой отец Иоанн Неронов учил русских людей, «на стогнах града и на торжищах… возвещая всем путь спасения». Всей своей жизнью Неронов, невзирая на «дух времени», пытался следовать христианским заповедям. Он открывал школы, богадельни, смело вмешивался в дела светских властей как в провинции, так впоследствии и в столице.

Примерно с пятидесятого года среди боголюбцев начались разногласия по поводу выбора пути церковной реформы. Епископ Павел Коломенский, протопоп Аввакум и протопоп Иоанн Неронов ревностно выступали за реформирование Церкви по русскому образцу, на основе постановлений знаменитого Стоглавого собора 1551 года, а митрополит Никон и царь Алексей Михайлович склонялись к реформированию по современному им греческому образцу, ошибочно принимая его за эталон древнего церковного предания, на самом деле склоняясь в «латинство».

Пока я «вспоминал», воевода Пушкин поднялся на артиллерийскую площадку привратной башни.

– Там… Там…

Пушкин пытался отдышаться…

– Там среди них Арсений Грек, Гришка Неронов, которого разжаловали и расстригли из монахов.

– Как, Арсений Грек? – изумился Милославский. – Он же на Соловках в заточении.

– Уже нет, – подумал я, тихонько хмыкнув.

Мои казаки, под прикрытием охраны обоза дошли до Соловецкого монастыря и убедили братию отпустить Арсения в Москву к царю, «ибо там сейчас за веру страдать след». Арсений Грек в шестьдесят втором был снова сослан в ссылку, как сторонник патриарха Никона. А я его после собора шестьдесят седьмого года, из монастыря выкупил и привёз в сначала в Ярославль, а потом передал в руки «своим старцам».

– Как, Гришка Неронов? – вопросил Долгорукий. – Он же в Даниловом монастыре под надзором.

Я снова тихо хмыкнул. Неронов на соборе под обвинениями суда «южных» патриархов «покаялся» и его определили на «испытание» в Данилов монастырь. Из монастыря, что находится в Переславле-Залесском, «старцы» выкупили его за мои деньги и привезли в Москву. И вот они все тут, у стен Измайловской крепости, где я их точно в обиду не дам.

Помимо перечисленных воеводой «раскольников», в крёстном ходе участвовало ещё несколько «разжалованных» и сохранивших сан, весьма известных деятелей церкви, которых старцы с моей помощью выручили из ссылки. Это я знал точно, так как «старцы», считая меня чуть ли не миссией слушались меня беспрекословно и всё делали по моему плану. Пришедшие под стены Измайловской крепости «раскольники» – это был мой «кружок ревнителей веры», который я «холил, лелеял и воспитывал» на протяжении десяти лет. Кроме раскольников здесь были и епископы, вынужденно принявшие «новины»: Макарий Новгородский, Симеон Тобольский и Александр Вятский.