Текст книги "Степан Разин. 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

* * *

[1] Голгофский крест – крест, на котором распяли Христа. Имеет кроме поперечной перекладины доску с укаанием «вины» и доску на которой стояли ноги. То есть, – имеющий восемь «концов».

[2] Под начало – под охрану.

[3] Градской суд – государственное уголовное преследование.

Глава 29

Благодаря хорошей памяти и хорошо структурированным знаниям внутрироссийской и мировой религиозной обстановки – ибо интересовался я этим серьёзно – мне удалось стать непререкаемым – в этой сфере – авторитетом у старцев. Я, конечно же, не знал христианских книг и обрядов, но я помнил поименно всех английских и голландских послов, лекарей, военных, промышленников и протестантских пастырей. Я в своё время, буквально изучил книги: «Империя протестантов. Россия 16 – первой половины 19 веков» – Андрея Резниченко и «Иноземцы на русской службе. Военные, дипломаты, архитекторы, лекари, актёры, авантюристы» – Валерия Ярхо. Эти исторические труды очень помогли мне подобрать в свою «команду» уже присутствующих на территории России предпринимателей и вызвать тех, кто ещё, по каким-то причинам не приехал. Причём, я не просто знал фамилии, а знал их историю и всё жизненную подноготную, ибо изучил все имеющиеся в интернете документальные источники.

Ну, что поделать, если я был «фанатом» этого исторического периода, а именно – периода правления Ивана Грозного и периода церковного раскола. Периода, очень плохо представленного историками широкой публике, но имевшего, как оказалось, вполне себе неплохую информационную базу для аналитики.

Я копался в ворохе документальных и исторических источников более двадцати лет, и смог сложить пазлы в некое подобие картин, давших мне более-менее чётко увидеть причины и последствия и опричнины, и смутного времени, и церковного раскола русской христианской церкви. Я даже начал было писать исторический труд, но не успел его закончить по независящей от меня причине. Да-а-а… И вот я здесь… То ли в реальном прошлом, то ли в своём «литературном произведении». Хотя я, всё-таки, склоняюсь к первому варианту. Слишком много меня окружает мелких подробностей.

Так вот, предоставив «кружку» самим вырабатывать правовые нормы реформирования церкви, я лишь направлял их, ограничивая в размахах «хотелок», и предостерегая от последствий борьбы с инакомыслием, напоминая им об уже случавшихся в историческом прошлом гонениях так называемых «еретиков».

Я легко перечислил «старцам» менявшихся местами «гонимых» и «гонителей», с демонстрацией примеров восшествия сих персонажей на великие церковные престолы. Последним моим аргументом был Никон, казавшимся таким праведником, и проявившим себя так мерзко, что «старцы» долго плевались.

Память у меня была отличная, а предмет изучения я знал очень хорошо, а потому мне удавалось подавлять редких оппонентов объёмом информации и мельчайшими деталями. Это касалось как персональных данных, так и подробностью предшествующих и последующих действию событий.

Я больше склонялся к церковному нестяжательству, но деятели церкви, которых я привлёк к сотрудничеству, нестяжательства не признавали. С этих претензий друг к другу, по сути, и начался раскол русской церкви. Хотя подрывная работа иезуитов-католиков по распространению различных ересей шла давно и упорно. Агенты Римского влияния в основном проникали через Новгород, Псков, Смоленск. Были даже иезуиты, проникавшие на Русь из Персии под ликом мусульман и буддистов. Да-а-а… Членам ордена Иисуса не чужды были использование любых образов, «переодевания» и актёрская игра. Девиз: «Цель оправдывает средства» позволял им «менять масть», как им было удобно в данном исключительном случае. Я сам встречал такого в крепости Сулаке, пришедшего из Дербента. Но мы его быстро «раскололи» и без излишних церемоний повесили.

Однако я точно знал, ибо в своё время читал, что изучение и сравнение текстов богослужебных книг предреформенных, иосифовской печати, и послереформенных не оставляет сомнений в ложности утверждения о недоброкачественности предреформенных богослужебных книг – описок в этих книгах, пожалуй, меньше, чем опечаток в современных нам книгах. Более того, сравнение текстов позволяет сделать как раз противоположные выводы: послереформенные тексты значительно уступают по доброкачественности предреформенным, поскольку в результате так называемой правки в текстах появилось огромное количество погрешностей разного рода и даже ошибок[1].

Книги правил Арсений Грек, который ранее был воспитанником иезуитов и который своею лукавой волей повставлял столько лукавого, что и в поздние времена конца двадцатого и начала двадцать первого веков сами священники мне говорили, что не понимают, кому молятся, ибо читали в книгах они следующее: «…ниже да снидет с крещающимся, молимся тебе, дух лукавый»… Там же: слова «Запрещает ти, диаволе, Господь наш Исус Христос пришедыи в мир и вселивыися в человецех» (старый текст) были заменены на «Запрещает тебе Господь, диаволе, пришедыи в мир и вселивыися в человецех».

Арсения Грека я специально привлёк в «свой кружок ревнителей веры», потому что он знал, что и где правил. И старцы за ним смотрели особо строго, но в открытую зла на него не держали.

Этот Арсений был хитрой бестией. Приехав со свитой Иерусалимского патриарха Паисия он остался в Москве по приглашению царя Алексея Михайловича и после его отъезда, «яко многим языком искусный», и даже занялся учительством. Однако вскоре его педагогическая деятельность неожиданно прервалась. Паисий письмом сообщил царю об вновь открывшихся обстоятельствах жизни Арсения. Того пытали и Арсений сознался, что менял христианскую веру неоднократно, и вообще, учился в школе иезуитов.

В результате следствия Арсений был сослан на Соловки. Однако приехавший на Соловки Никон возлюбил Арсения за грамотность и «пригрел на груди змею». Когда Никон потерял власть и более уже не смог с прежней щедростью оказывать Арсению свои милости, тот предал его и, не задумываясь, перешел на сторону врагов бывшего патриарха. То есть, ко мне… Кхе-кхе…

В народе об Арсении Греке сложилось однозначное мнение: «волхв, еретик, звездочетец, исполнен скверны и смрада езувитских ересей».

Сложно было убедить того же Неронова, писавшего царю из заточения об Ареснии Греке следующее: «Отнюдь не дерзати святых книг таковым переводити, ниже вручити, яко же оный лукавый чернец Арсений грек, о нем же патриарх иеросалимский Паисий писал к тебе из Путивля; а ныне он, Арсений, взят к Москве и живет у патриарха Никона в келии, да и его свидетеля врага поставляет, а древних великих мужей и святых чудотворцев свидетельств отметает. Ох! увы! благочестивый царю! стани добр, вонми плачу и молению твоих государевых богомольцев, – иностранных иноков, ересей вводителей, в совет не принимай».

Но, ничего… Старцы по моему научению вразумили Неронова и тот проникся необходимостью временного сотрудничества с Арсением Греком.

– И что хотят? – скривился Симеон Полоцкий – недавно назначенный наставником всех детей Алексея Михайловича, а потому постоянно обретавшийся вместе с царской семьёй.

В шестьдесят четвёртом году царь Алексей Михайлович поручил ему обучать молодых подьячих Приказа тайных дел, назначив местом обучения Спасский монастырь за Иконным рядом. Активно участвовал в подготовке, а затем и проведении Московского собора по низложению патриарха Никона и был переводчиком при иезуите Паисии Лигариде. То есть его правой рукой. А это говорит о многом.

Да и те произведения, что он написал, например – «Жезл правления на правительство мысленного стада…», были изобилованны латинизмами и католическими ересями. При живом Алексее Михайловиче сей «умник» много чего написал, даже книжки для обучения грамоте царских детей, но уж при мне-то далее написанного им «Жезла» этому Симеону не продвинутся. Костьми лягу. «Жезл» кстати мы «проанализируем» и выдадим резолюцию о вредности, как произведения, так и автора. Да-а-а…

– Ясно чего, – буркнул Пушкин. – Челобитную принесли. С наследником говорить хотят.

– С каким наследником? – спросил Алексей, бросив на меня подозрительный взгляд.

– Ну… Э-э-э… Как, с каким? С тобой Алексей Алексеевич.

– Точно со мной? Так и сказали?

– Так и сказали, – кивнул головой Пушкин. – С «Алексеем Алексеевичем, сыном царя Алексея Михайловича, усопшим намедни», сказали они, говорить хотят.

– Надо поговорить, – решил сказать я, чтобы царевич не произнёс слово «нет», от которого потом было бы сложно отказаться.

– Надо? – удивился Алексей. – Зачем?

– Не важно, что они расстриги, раскольники, а некоторые из них преданны анафеме. Они пришли к тебе, как к наследнику, значит, они готовы принять тебя. Твоего отца некоторые из них прокляли, как и тех священников, что подписали главы собора, а ты ещё не провинился перед ними. Ты ещё даже не принял престол. Вот когда встанешь на престол, тогда они и тебя проклянут.

– Почему? – спросил и раскрыл рот царевич.

– Потому, что так в уставе «стоглавого Собора» записано, «кто крестится тремя перстами, тот проклят станет и тому анафема».

– Какая ересь! – буркнул Симеон Полоцкий и, глядя мне в глаза, нарочито показушно осенил себя троеперстно.

– Гордыня сие, – сказал я, глядя в глаза наставнику царских детей. – Не опасаетесь гиены огненной, отче?

– Бог разберётся.

– «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius»? – процитировал я аббата Арно Амальрика, руководившего штурмом города Безье, где пытались укрыться катары-альбигойцы[2], 22 июля 1209 года.

– Вы знаете латынь? – удивился царский наставник. – Может быть, вы знаете, кто это сказал и когда?

– Знаю, – кивнул я головой, но продолжать не стал, а перевёл взгляд на царевича. – Это твой шанс, Алексей. Если они тебя признают, то и все признают. Уж ты мне поверь.

– Нельзя их принимать! – повысил голос Симеон. – Они – раскольники!

– Не тебе решать! – повысил голос на наставника царевич.

Наверное, впервые в жизни вообще повысил голос на взрослого. Царь Алексей Михайлович держал детей в строгости и прививал к старшим уважение. От пухлого и кроткого на вид царевича такого уверенного «Не тебе решать!», что удивился даже я, уже слышавший Алексея, говорившего на «повышенных тонах». Удивилась и окружавшая его свита. На лицах дворян, как в калейдоскопе, проявились разные чувства, но одно мелькнуло у всех – «озабоченность».

– Зовите старцев в крепость, но расположите где-нибудь, э-э-э, там.

Царевич махнул рукой, указав на казармы.

– Найдёшь им место? – спросил меня Алексей.

– Найду, – кивнул я и подумал. – Конечно, найду. Приготовил уже.

– Накорми, напои и в церкви пусть помолятся за меня, а потом посмотрим, говорить с ними или нет.

– Разумно, – мысленно согласился я с царевичем, ещё раз положительно оценивая его не детский ум.

– Юродивых я крепость не впущу, – сказал я. – От них хворь всякая. Корм вынесут, а так… Пусть ступают назад.

– Они тут за стенами выть станут.

– А так они в крепости выли бы, – пожал плечами я.

– Не любишь ты их, – хмыкнул Алексей.

– Почему я должен любить больных на голову людей?

– Они святые.

– Не верю я, пусть меня покарает Бог, в их святость. А вот в то, что треть из них придуривается – верю. Прости меня, Господи!

Я осенил себя двуперстно. Симеон Полоцкий сплюнул.

– Анафеме предам, – сказал он.

– Не понял, – сказал я. – Это ты кому сказал?

– Тебе, – пробасил Симеон.

– Ты сейчас угрожаешь тому, кто обеспечивает безопасность наследника престола, внося раскол в наши ряды.

– И без тебя защитим! Господь убережёт.

Я посмотрел на царевича вопросительно. Царевич молчал.

– Ты, Стёпка, слишком много на себя взял. Тоже защитник выискался. Запер наследника в крепости… А теперь ещё советуешь ему с еретиками встречаться и скоромить душу. Не слушай его государь!

– Почему он тебя должен слушать, а не меня? – спросил я «наивно».

– Меня царь Алексей Михайлович поставил над ним наставником.

– Над ним? – «удивился» я. – Теперь он не отрок, а почти государь, наследник престола. А ты ему указываешь, что ему делать. Царевич уже принял решение, а ты его оспариваешь, говоришь, чтобы он не слушал меня. Значит, считаешь, что царевич не прав?

– Всякий может ошибаться, – буркнул царский наставник.

– Но не ты? – хмыкнул я. – Ты безупречен? Значит то, что в «Жезле правления» во множествеприсутствует католическо-иезуитская ересь, это не твои ошибки, а умысел? А приписал сие произведение ты царю Алексею Михайловичу, будто бы это его мысли.

– Где ересь⁈ Какая ересь⁈ – вскричал Симеон Полоцкий. – Докажи! Ты и не читал его!

– Доказать? Легко! Например место о времени пресуществлении святых Даров. Кому надо вникнут и поймут. А я разъясню. А ещё твои размышления о непорочном зачатии Матери Божьей и её свободы от личных грехов. И сие есть латинская ересь, отвергаемая Русской церковью.

– Как-как-как…

Симеон напрягся, пытаясь ответить мне на обвинения в умышленном внесении ереси, и покраснел лицом.

– Вот бы ещё он «ластами щёлкнул», – размечтался я, но сказал. – Выдыхай, бобёр! Смотри не лопни.

Царевич с напряжением переводил взгляд с меня на своего наставника и обратно. Он точно не знал, про какой «Жезл» я говорил, но точно понял, что наставник попался ко мне в зубы, и я его не отпущу, пока не задавлю. Он дёрнул головой, усмехнулся и сказал:

– Пошлите уже вниз! Холодно тут стоять на ветру.

* * *

– А ты совсем другой! – качая головой из стороны в сторону, задумчиво произнёс Алексей, буквально сразу, как мы зашли ко мне в «кабинет» после вечерней службы.

Я попросил его разрешить пришедшим с крестным ходам старцам: раскольникам и тем, кто принял собор, например митрополит Макарий Новгородский, вести службу по их канонам. И старцы отслужили так, что и у меня периодически бегали под рубахой-тельником «мурашки».

Старцы помолились за здравие наследника Алексея Алексеевича и за то, чтобы он воссел на престол, проведя, практически, обряд помазания на царство. Да-да… Я переговорил с «кружковцами» и мы решили сделать такой финт. Почему нет⁈ Сделанного, ведь не исправить. Кого помазали на царство, тот и царь! Я так решил! Не размазывать же обратно. Нет такой процедуры. И, главное, что вторично, помазать уже было не возможно. Хе-хе…

Никто, кроме меня и старцев, сначала не понимал священнодействия, а когда присутствующие поняли, было уже поздно. Дворяне и бояре сначала шушукались тихо, а потом заговорили всё громче. Звучало в разных интерпретациях одно слово – «венчание».

* * *

[1] Историк Б. П. Кутузов

[2] Катары были последователями религиозного течения, которое критиковало Римскую церковь за её чрезмерно мирской характер и призывало к идеалу «апостольской бедности». Катарские монахи следовали «Правилам справедливости и правды» и евангельским предписаниям. Они избегали убийства (в том числе убийства животных), лжи, осуждения и так далее. Всё это считалось тяжким грехом, обесценивавшим нисшедший на них Дух. При этом катары полагали, что человек должен честно трудиться, недаром их символом была пчелка-труженица. И катары действительно хорошо трудились, поэтому и жили зажиточнее крестьян-католиков. Катары, наряду с обетами безбрачия и послушания, давали обет нестяжания.

Глава 30

А когда внесли бармы, скипетр и державу все, в том числе и вновь помазанный царь ахнули. Хотя, царь ахнул самым последним, потому что ничсего не видел из-за текущих у него по лицу слёз. Он всё понял после слов митрополита Макария: «Помазываю тебя Алексей Алексеевич на царство…» разрыдался.

Широкий круглый воротник белого шелка, к которому крепятся семь золотых эмалевых медальонов с изображениями ангелов и композициями «Венчание Богоматери», «Обретение Креста святыми Константином и Еленой», «Святой Василий Великий и святой воин Меркурий, поражающий копьем императора Юлиана», «Хвалите Господа с небес», где каждый медальон обрамлен широкой оправой, усыпанной драгоценными камнями: рубинами, изумрудами, алмазами в золотых кастах – и вставками с полихромной эмалью, торжественно внесли на большом, изготовленном из сандалового дерева подносе Иван и Кондратий Черкасовы – дети донского атамана Мирона Черкасова, принятого на царскую службу по моей протекции в пятьдесят четвёртом году.

Державу и скипетр на красной бархатной подушке внёс Иван Борисович Репнин – ближний боярин и дворецкий почившего в бозе царя Алексея Михайловича.

«Яблоко», как державу называли в описях царской казны XVII века, содержала три с половиной фунта золота, и украшена 179 алмазами и 340 другими драгоценными камнями. Державу, вместе с бармами и скипетром, по указу царя Алексея Михайловича в шестьдесят втором году выполнили в Дебенте по «образцам», подготовленным в кремлевских мастерских. Образцы же были изготовлены по моим рисункам, великолепно написанным красками.

Я примерно помнил регалии, царя Алексея Михайловича, хранящиеся в оружейной палате Московского Кремля, которую я посещал в две тысячи десятом году. Те регалии были изготовлены в Стамбуле, и за них было заплачено почти двадцать тысяч рублей. Мне они обошлись в два раза дороже, но я рассчитывался дармовым золотом Строгановых. Почему в два раза дороже? Да потому, что царские регалии изготавливались в двойном экземпляре. А что? Имею право мечтать о царском троне. Вернее, имел право и мечтал. Теперь своё фальшивое право я передал Алексею Михайловичу.

Кстати про царский венец, выполненный в виде «короны Российской Империи», и надетый на голову Алексея Алексеевича… Его тоже сделали Дербентские ювелиры. Она выглядела такой богатой и сияющей во многих-многих зажжённых свечах, что натурально слепила глаза.

Мне показалось, что вдруг случился тот случай, который может исправить ситуацию. Венчание на царство раскольными служителями церкви, лишённые сана – нонсенс, который может быть исправлен решением патриарха задним числом. За ним, кстати, уже послали. Взъерепенится, так – снимем и назначим Макария Новгородского временно исполняющим обязанности патриарха.

Думаю, что в Измайловской крепости остались только преданные Алексею дворяне и бояре, искренне заинтересованные в его избрании царём и не кто не возникнет против сего мероприятия и возвращения проклятых в лоно церкви.

А что, митрополит так торжественно и объявил, что, «по праву родства с Царем Алексеем Михайловичем, по его завещанию и согласно всенародному избранию, духовенство благословляет Алексея Алексеевича на великие и преславные государства Русского Царства и венчает по древнему царскому чину и достоянию». Речь митрополита заканчивалась призванием благодати Божией на новонареченного Царя на благо всему государству.

Царь был отправлен на чертожное место, где и воссел на свой престол в виде царского же трона, изготовленного в Персии тоже по моему образцу и тоже в двух экземплярах немного ранее царских регалий. Алмазный трон, в реальности подаренный царю Алексею Михайловичу торговой компанией Армении в Иране с прошением торговать без пошлины на территории России, был и в моём случае выполнен из сандалового дерева, облицованного золотыми и серебряными пластинами. Причудливый растительный орнамент прочеканен на пластинах. Резная полоса с крупным узором, изображающим процессию слонов с восседающими на них погонщиками, окаймляет низ трона. На спинке трона в картуше с жемчужной обнизью шитая надпись: «Могущественнейшему и непобедимейшему Московии императору Алексею на земле благополучно царствующему сей трон, великая искусством сделанный, да будет предзнаменованием грядущего в небесах вечного блаженства. Лета Христова 1659».

– Как это возможно⁈ – прошептал так, что его услышал даже новоиспечённый царь Алексей Второй, князь Милославский, а потом вопрошающе простонал. – Открой тайну Степан, ты кто!

На что я просто пожал плечами и развёл руками.

Надо сказать, что деревянная церковь Рождества Христова, возведенная в Измайловской крепости к тысяча шестьсот шестьдесят пятому году, мне понравилась своей свежестью, чистотой и новизной, и именно в ней мы наскоро «соорудили праздник».

Для прохождения Царя от царского места на чертоге до царских врат и от них до обыкновенного царского места по сукнам разостлали пути, или дорожки, из красного бархата. Вправо от амвона поставили три сандаловых стола, светившихся своей древесиной, для царских регалий. А свечей восковых зажгли…

Рядом с усаженным на престол царём на небольшой стул сел митрополит Макарий и мы все ещё долго слушали молитвы и пение литурги и смотрели за иными действиями священников с царём, в том числе и причащение, до которого с царя сняли венец и передали его снова мне, а потом отобрали и уже навсегда.

– Эх! – мысленно сокрушился я. – Не видать тебе, Стёпка, короны Российской Империи.

По окончании Литургии митрополит, сопровождаемый сонмом священнослужителей, приблизился к царскому месту, преподнес нововенчанному и миропомазанному Царю просфору и поздравления с миропомазанием и принятием Святых Тайн. Государь поблагодарил поздравивших, пригласил их в тот день к своей царской трапезе и южными дверями вышел из церкви, где его ждала царская полукарета, подаренная Матвеевым царю Алексею Михайловичу.

Царя одели в шубу, усадили в карету и под охраной сотни нарядно одетых казааков, вывезли из крепости. Следом за ним по возкам расселись участвовавшие в церемонии коронации и опешившие от происходящего «гости».

Со стороны Москвы раздавался радостный перезвон колоколов. Это мои казаки донесли указ новоизбранного царя «радоваться». Тут и подъехал патриарх Иосаф на санках, привезённых взмыленной лошадью. Увидев, вышедшую процессию и царя в сверкающей на солнце корне, Иосаф благоразумно пал ниц перед остановившейся каретой.

– Царь мой и государь! – вскричал он. – Радость то какая! Позволь приложиться к руке⁈

Алексей протянул руку, Иосаф вскочил с колен и бойко подбежав к карете вцепился в рукав царской шубы и приник к тыльной стороне кисти губами, спрятанными за покрытыми изморосью усами и бородой.

– Дозволь следовать за тобой, великий государь?

– Следуй, – благосклонно разрешил царь и все снова тронулись.

Я ехал на своём белом, как снег, «дестриере»[1], сидя на нём верхом в парадном седле на красной, вышитой золотом, попоне. В белой войлочной бурке и всё в той же белой черкеске, лишённой всяких украшательств, кроме газырей[2] с серебряными колпачками, украшенными искусной резьбой. Ехал я рядом с царской каретой и поглядывал на Алексея, уже пришедшего в своё нормальное состояние, но явно «измочаленного» стрессом, вызванным неожиданной радостью обладания вожделенной властью.

– У меня кружится голова, – тихо сказал он.

– А ты закрой глаза и подремли немного. Когда надо будет народ приветствовать и рукой помахать, я скажу.

– Подремать? Как можно! Да и не смогу я…

– А ты подыши глубоко, спокойно и закрой глаза. Не уснёшь, так не уснёшь. Отдохни просто.

Государь послушался, прикрыл глаза и размеренно задышал. Через минуту его голова склонилась на бок. Мы ехали через Черкизово, Хапиловку, Покровское, – то есть по зимней дороге. Встречные повозки останавливались, прижимаясь к обочине, простой люд сходил с них и падал на колени, ныряя, как тетерева, в лежащий за пределами дороги снег. Колокольный перезвон приближался, приближался и встречающий царский поезд люд. В толпах стали появляться персонажи посолиднее: купцы, посадские главари, иностранцы. Тех было хорошо видно по их европейским платьям и шапкам.

При въезде в Москву царскую процессию встретила группа священников высшего сана. Я в своих указах главы Монастырского приказа требовал, чтобы пришли все митрополиты и епископы, присутствующие в Москве, и они пришли встречать помазанника, вырядившись в праздничные одеяния. А куда им деваться, если в указах писано: «Волею государя нашего…» и так далее.

Вообще-то крестный ход «опальных старцев», возглавляемый митрополитом Новгородским Макарием, не прошёл незамеченным. Я, к тому, же выделил полусотню черкес в их сопровождение, и крестный ход из Москвы в Измайлово вызвал настоящий переполох. Особенно среди московской же знати.

Привлёк он внимание и казаков, что выкрикивали имя Шуйского «в цари» на лобном месте, коих я теперь и высматривал в толпе встречающего царя люда. Высматривал-высматривал и высмотрел. Сразу за патриаршими дворами, что расположились за Покровскими воротами, перед стеной Белого города, я заметил группу прямо сидящих на стройных лошадках «посадских». Этих лошадок я и среди целого войска узнал бы, так как выведены они были на моих конных заводах из завезённых из Европы рыцарских «рысаков». Рысак – конь сильный, но более лёгкого телосложения, чем тот «дестриер», на котором я ехал. Рысаков использовали для быстрой скачки или охоты. Я же теперь исполнял роль обеспечивающего безопасность высшего должностного лица и должен был выглядеть очень опасным для тех, кто жаждет покуситься на царскую особу.

– Василий! – крикнул я так громко, что царь едва не выпал из кареты от того, как вздрогнул.

– Ус, мать твою! – крикнул я ещё громче. – Подь сюды! Тебя тут, как раз, и не хватает.

Васька Ус выглядел – на мои деньги – очень, сука, пристойно. Одежда его была как раз под стать моим лошадям.

– Встать в строй, казаки! – приказал я и махнул рукой, показывая на положенное им место. – Василий Ус! Приказываю доложиться!

Казаки были ошеломлены. Во-первых, тем, что их головной атаман едет рядом с новым царём, во-вторых – тем, что царя охраняют известные им казаки, в третьих, тем, что сам Атаман зовёт их присоединиться к торжественной праздничной процессии царского поезда.

Переглянувшись и о чём-то посоветовавшись со своим атаманом, казаки,а их было чуть больше десятка, проехали мимо меня, отдавая воинское приветствие, а Васька Ус, чуть задержавшись и пропустив казаков вперёд, подъехал ко мне.

– Здрав будь казачий генерал! – приветствовал он меня, прикладывая пальцы правой руки к папахе.

– И ты будь здрав, Василий, – сказал я сурово. – О том, что было, позже поговорим, а теперь становись вслед за мной.

– Стоит ли, генерал? – скривил губы Васька Ус. – Войска уже под Москвой на Болотном острове.

– Да? – удивился я. – И когда только успели?

– Быстро шли. О трёх конях.

– И много у тебя?

– Пока тысяча, но следом ещё пять идут.

– А у меня двадцать тысяч на подходе. Что вы успеете? Пограбить? Так я и таак вам столько дам денег, что не унесёте.

– Мы за старую веру встали, а не за деньги! – вскинув голову, произнёс Васька Ус.

– За старую веру? – удивился я. – Так и я за веру. И царь за старую веру. И старцы, коих ты на повозках видишь – тоже за старую веру. Они помазали на трон Алексея Алексеевича. Теперь разберёмся и с книгами, и с обрядами. Да и с донским казачьим войском разберёмся. Волю вам царь обещает. Волю и полный кошт. Становись, Василий, ежели ты с нами.

– А крестьяне? Про них ты забыл? Их со мной тысяч пять наберётся.

– О! Так ты и крестьян с собой приволок на убой? – хмыкнул я. – С Дона выдачинет и не будет. И на Дону крестьянам будет так же, как у меня на Ахтубе. Тоже полный кошт.

– Да, ну! – Васька не выдержал серьёзного тона и, почесав голову за чубом, сорвал папаху с головы и шваркнул её оземь.

– Ну, ты, генерал и даёшь! А не врёшь⁈

– Если так не будет, я откликнусь на ваш призыв о восшествии на престол наследника Шуйского.

– В смысле, откликнешься? Каком восшествии на престол? Ты-то тут причём? Мы Шуйского Ивана на трон звали.

– Кхе-кхе! – я улыбнулся во все тридцать два зуба. – Так, э-э-э, Иван Шуйский, это я… Хе-хе-хе… Правда, великий государь?

Государь Алексей Алексеевич, глядя на нас с улыбкой на детском пухлом лице, кивнул.

– Ну, вот, – продолжая улыбаться во весь рот, проговорил я.

Васькина ухмылка переросла в раскрытый рот, а глаза практически «вылезли из орбит».

– Смотри, живот простудишь, – хмыкнул я через пару минут. – Рот закрой и становись в строй.

* * *

Праздновали восшествие на царский престол царевича Алексея пышно. А бунты, грабежи и поджоги «почему-то» вдруг резко закончились. Пострадали, в основном, те, кто действительно провинился перед народом. Милославский сильно горевал. У него сгорело всё. Кроме казны, которую мои казаки вынесли всю. Она была спрятана в различных домах, но все «явки» Милославского и других вороватых «помощников» царя Алексея Михайловича за эти годы я выведал.

Ещё до медного бунта, мои соглядатаи следили, куда из царской казны вывозится серебро и иные драгоценности в обмен на медную деньгу. Да и что тут следить, когда мои казаки сами обеспечивали охрану и сопровождение денежных обозов. Соглядатаи следили за тем, чтобы серебро не увезли в другие места. Тяжело гружёнными были эти телеги, или сани, а потому оставляли более глубокий след. Так мы выяснили, где находятся другие схроны и теперь взяли всё серебро, скопленное «непосильным трудом» Милославскими с сотоварищами за несколько десятилетий.

Однако вслед за праздниками начались будни, и начались они с совещания с казаками и обсуждения текста указа о присоединении Земель Войска Донского к России в качестве автономной территории, где сохраняются свои и не действуют российские законы. Был составлен договор между Войском Донским и Московским государством в котором Войско Донское становилось «субъектом», обеспечивающим оборону южных «русских украин» вплоть до левого берега Днепра. И на этих «украинах» донцам и иному примкнувшему к ним люду, в том числе и беглым крестьянам, позволялось селиться для несения службы но согласно плана расселения и возведения городков-крепостей. Дозволялось сеять, заводить и выращивать животину, стрелять дичь и зверьё, рубить лес и вести иную хозяйственную деятельность.

Многие «украинные» земли отдавались монастырско-пустошному приказу, который государь «приказал» возглавить мне. По моей просьбе, конечно. И уже монастырско-пустошный приказ должен был заключать договора с казаками-переселенцами на право и условия владения землёй, и собирать с них арендную плату, если и когда она назначалась. Однако все переселенцы имели право безвозмездного пятилетнего права пользования и право государственной поддержки в виде беспроцентной ссуды. Из фондов Монастырского приказа, естественно, то есть моих фондов.

Буквально в день коронации объявили о созыве архиерейского собора, на который созвали только епископов и митрополитов. На соборе, который случился через месяц, через десять дней после празднования Рождества Христова. На соборе первым, после патрирха, выступившего с приветственным к собору словом, выступил я с обличением новых книг, в котором я по «полочкам» разобрал их ересь, сравнив тексты новых книг с теми, которые «нужно было править». Сравнение оказалось не в пользу новых.