Текст книги "Иван Великий (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Значит, сержантов придётся делать первыми. Отобрать не сотню, а полторы чтобы был резерв, в сентябре, учить их отдельно всю осень, и только потом они начнут учить остальных. Это отдельная задача внутри задачи, и по срокам она критическая. Провалю её, значит провалю всё.

Вооружение.

Пищаль, бердыш, сабля.

Пищаль весом полпуда. Бердыш работает дважды. В огневом бою это упор под ствол: воткнул в землю, положил цевьё в вырез, и ствол не пляшет. После залпа это оружие ближнего боя, длинное древко и тяжёлое лезвие, достаёт всадника.

Отсюда главное преимущество, ради которого всё и затевается. У европейцев пехота делится надвое: мушкетёры стреляют, пикинёры их прикрывают. Половина людей всегда не стреляет. У меня каждый и стрелок, и прикрытие. При равном числе людей я получаю вдвое больше стволов в залпе.

Защита.

Полукираса. Я написал и остановился.

Кираса делается из крупного листа. Раскатать его нечем: водяного молота в Москве нет, кузнец работает молотом от плеча. Покупать в Европе тысячу штук – это годы и деньги, которых нет. Кольчуга не лучше: три-шесть месяцев работы одного мастера, а бронников в городе десятки.

Подумал и вычеркнул.

Вместо неё тегиляй. Толстый стёганый кафтан на пеньке и очёсах, простёганный насквозь. На лучшую часть, если хватит, куяк (мелкие пластины, нашитые изнутри на ткань).

Тегиляй шьёт не бронник, а портной. Портных в Москве сотни, пенька своя, холст свой, старьё своё. Единственная позиция снаряжения, которую можно закрыть на тысячу человек за одну зиму.

И защищает он от того, от чего нужно. Основная угроза моему стрелку не копейный удар в упор, а стрела на излёте, идущая сверху с двухсот шагов. Стёганое её держит. Копья в упор он не получит: он стоит за возом.

Шлем. Годится шелом или железная шапка с наушами. Лицо открытое: ему целиться и следить за фитилём.

Огневой бой.

Строй в две шеренги за линией возов. Первая шеренга стреляет с колена, вторая стоя, обе с упора.

Дистанции две.

Первый рубеж – пятьдесят саженей, около ста шагов. По нему бьёт первая шеренга. Пуля на этой дистанции свою работу делает, но конница уже разогналась и будет здесь через полминуты.

Второй рубеж – двадцать саженей, сорок шагов. По нему бьёт вторая шеренга.

Сорок шагов – это дистанция когда видно лицо. Человек в такую минуту стреляет сам, рука делает это раньше головы, и весь строй разряжается в воздух за пять секунд без толку. Значит, вторая шеренга должна не стрелять пока ей не скажут, а говорить надо только на сорока шагах.

Учить придётся не меткости. Учить придётся выдержке, и это единственное, чего здесь нельзя купить за деньги. Добывается оно повторением, всю осень и всю зиму, пока не станет рефлексом.

После второго залпа бердыши, и тут уже как получится.

Возы. Пятьдесят возов в линию, дышлами внутрь, сцеплены цепями. Полтора часа работы, если люди обучены. За возами стрелки, между возами проходы для контратаки. Никакая конница этого с ходу не берёт, а спешенной она драться не умеет и не хочет.

Транспорт.

Конь под каждым, он транспорт, а не оружие. В бою спешиваются все.

Значит, конь нужен дешёвый и выносливый, а не строевой. Степная лошадь, мерин, что угодно, что идёт сорок вёрст в день под грузом. Экономия тут огромная: боевой конь стоит пять рублей и выше, рабочий два.

Коноводов надо один на четверых. Из тысячи в строю семьсот пятьдесят стволов, двести пятьдесят человек при лошадях в тылу. Хотя коневодами можно будет взять не строевых. И всего реально не тысяча, а тысяча триста: плюсдвести пятьдесят коневодов и пять десятков унтеров резерва.

Теперь марш. Восемьдесят вёрст в сутки при нужде, сорок постоянно. Пехота с огневой мощью, идущая со скоростью конницы. Такого сейчас нет ни у кого в мире.

Носимое.

Тридцать патронов в патронташе. Хлеб и толокно на двое суток, вода в баклаге. Лопата. Остальное в возах: ещё по полсотни патронов на ствол, продовольствие, котлы, запасное железо.

Быт и санитария.

Коротко, это дешёвая часть.

Котёл на сотню, медь привозная. Кашевар при каждой сотне, из строя выведен, отвечает за раздачу по часам.

Вода только кипячёная, приказом. Причину я объяснить не смогу, доказать нечем, поэтому вводится как требование устава без обсуждения.

Кипячёную воду пить противно, поэтому заваривать кипреем с мёдом. Лист собрать до конца цветения, то есть на этой неделе.

Отхожие места в пятидесяти саженях от лагеря и ниже по течению. Воду брать выше.

Полк убивает не сабля, а дизентерия. Стоит это дров и одного человека при огне, а сохраняет больше людей, чем любая броня.

Расписание.

Сентябрь: отбор сержантов, полторы сотни, и начало строевой подготовки с ними.

Октябрь и ноябрь: набор основного состава, тысяча человек с запасом на отсев. Постройка слободы.

Декабрь по февраль: одиночная подготовка. Строй, команды, обращение с оружием, заряжание на время, марш. Стрельбы холостыми, потому что пороха на полноценные не хватит.

Март и апрель: сколачивание. Сотня как целое, потом батальон или полк, хотя все-таки лучше батальон. Постановка возов на время. Первые боевые стрельбы. набор коневодов и обоза: кошеваров и прочих.

Май и июнь: полевые выходы, марши с полной выкладкой, работа с конями.

Июль: готовность.

Десять месяцев. Мало. По-хорошему нужно два года, но двух лет у меня нет.

Деньги.

Считаю сам, потому что считать больше некому.

Человек, который не пашет и не имеет кормления, должен получать жалованье. Меньше трёх рублей в год давать бессмысленно: уйдёт или начнёт брать по дворам. Значит, три, а лучше четыре рубля. На тысячу выходит четыре тысячи рублей ежегодно, одними деньгами и это только на строевых. А надо будет платить еще и резервным унтерам, коневодам и обозу. Эти унтеры будут при деле: кто-то при мне, штаб по-любому нужен, а большинство смотреть за коневодами и обозом.

Хлеб, овёс, соль натурой из волостей, сверх этого.

Оружие и снаряжение единовременно, и эту сумму я пока не берусь назвать, потому что не знаю цены стволов.

Четыре с половиной тысячи рублей в год только на тысячу строевых, коневодов и обоз. Это больше половины ордынского выхода, и платить надо каждый год без пропусков, иначе жди большого набега. Хотя сейчас бывает, что иногда он платится не каждый год. Но совсем не платить пока нельзя.

Вот почему тысяча, а не десять тысяч. Это верхняя граница того, что страна может себе позволить, и я подозреваю, что эти необходимы затраты уже за ней.

Слобода.

Под Москвой, на льготе. Избы, кузница, склады, стрельбище, плац. Место выбрать так, чтобы до Кремля было полдня хода.

Тысяча не пашет и пахать не будет: она занята каждый день военным делом. Живёт на казённом хлебе и жалованье. Это делает её дорогой, и это же делает её моей. И в награду за службу Земля и

Я дописал и просмотрел обе стороны церы.

Всё это надо чем-то вооружить, а чем пока я не знаю. Стволы куют из полосы на оправке, двух одинаковых в городе не найти. За этим я и еду в Тверь. Пороха практически нет, не говоря уже и десяти месяцах обучения.

Я поднёс церу к окну и перечитал.

Тысяча человек на самом деле это еще не армия. Против того, что приходит из степи, тысяча ничего не решает и решать не должна. Стену на Оке она не заменит, сторожей не заменит, берега не удержит.

Но из двенадцати тысяч, которые есть у этой земли, в любой день года мне принадлежат двести человек, и они стояли рядом с воеводой, когда остальные повезли добро домой.

Значит, начинать надо с тех, кто не уедет.

Ну как-то так, считай, начали что-то делать.

Глава 8

Утром меня разбудили колокола.

Первым ударил большой соборный. Звук прошёл через слюду и подушку и почему-то отозвался прострелом в битых рёбрах, и даже раньше, чем в ушах. Я открыл глаза. Было ещё серо.

За соборным повыше вступил второй. Потом пошли остальные, за рекой и по посаду, вразнобой, каждый в свой голос. Через минуту звонило всё, что могло звонить в этом городе.

На подъезде я слушал Москву и не мог понять, чего мне в ней не хватает. И вот сейчас понял: мне не хватало гула. Город без моторов и проводов молчит, и молчание это непривычно человеку моего века. Оказалось, голос у города есть. Просто звучит он по календарю.

Первое августа. Праздник Происхождения честных древ Креста, первый день Успенского поста, водосвятие.

Внизу, во дворе, уже стучали и ходили. Поезд собрали ещё с вечера: вьюки увязаны, дары пересчитаны, кормы по станам расписаны. Завтра на рассвете я выезжаю в Тверь. А сегодня город идёт к реке, и я с ним.

Праздник этот греческого происхождения и очень старый В Царьграде первого августа выносили из ризницы часть Креста Господня и обходили с ней улицы от морового поветрия: лето там чаще всего тяжёлое, болезни летом идут одна за другой. У нас от этого обычая полностью осталось только водосвятие: крестный ход к реке и освящение воды. С этого же дня начинается Успенский пост. Он короткий, две недели, но очень строгий: рыба разрешается один раз, на Преображение.

Из Успенского собора выходили по чину, и чин этот старше всех, кто в нём шёл. Я даже как историк затрудняюсь ответить, когда он у нас на Руси полностью сложился.

Впереди несли кресты и хоругви. Полотнища не колыхались: ветра не было уже который день. За хоругвями шли певчие, за ними соборные попы и протопопы. Потом чёрное духовенство: архимандриты московских монастырей – симоновский, чудовский и спасский.

Под большим крестом шёл митрополит Иона. Он шёл сам, тяжело, перенося часть веса на посох. Вчера, на сиденье, передо мной сидел политик с грамоткой в рукаве. Сегодня впереди народа к воде шёл самый старый и самый почитаемый в стране человек. За ним шёл отец.

На это смотрел весь берег, и я вместе с ними. Слепой государь шёл без поводыря. Челяднин держался справа, на полшага сзади, и говорил вполголоса:

– Ступень, государь, камень, ровно пошло.

Отец шёл по этим словам спокойно, не частя и не щупая ногой. Одиннадцать лет он ходил одной дорогой к одной воде и выучил её подошвами.

Я шёл за отцом, и моё тело держало шаг само, на автоматизме. Этот чин княжичу знаком с младенчества, с того момента как начал самостоятельно ходить.

За мной по старшинству шли четверо братьев, за ними тянулась дума. Патрикеев, прямой и сухой. Оболенские двое, старик Василий и Стрига. Ряполовский. Ховрин. Басёнок щурился на солнце. Позади шли дьяки.

Женский поезд шёл отдельно и позади: мать под тёмным платом, двое сестёр Анна и Мария с мамками, боярыни, девки. Марии не было. Непраздной, по такой жаре, в толпу ходить нельзя. Это решили вчера в тереме без меня, и совершенно правильно.

Прошли площадь, дворы, взвоз. В Тимофеевских воротах, под аркой, звон на три конских шага сменился гулом наших же шагов. Через эти ворота я въезжал в город от реки вернувшись с последнего бере́га.

За воротами открылась река. Народу было столько, сколько я в этом веке ещё не видел. Весь подол, оба берега и множество лодок на воде. На том берегу, в лугах, стояли возы, и над возами сплошным цветным полем бабьи платы. Тысяч тридцать, прикинул я, а может, и больше. Считай, почти все, кто в этом городе может ходить, и наверняка съехались окрестные деревни.

Смотрели эти тысячи на крест и на слепого, идущего за крестом.

Помост выстроили с берега в реку. Свежие сваи, тёс и перила. Поставили быстро, всего за прошедшую ночь.

Митрополит Иона взошёл на помост первым, за ним старшие. Отец стал по правую руку от него, я за отцом. Под тесинами шла вода, светлая на мели, и было видно песок и стайку мальков.

Тут же начался молебен с чином освящения воды.

Певчие вели распев. В моём веке я слышал его только в реставрации, с академической сцены, и там его пели ровно и правильно, как по нотам. Здесь распев разъезжался, сходился и дышал. В безветрии его, наверное, хорошо было слышно и на том берегу.

Тысячи людей стояли тихо, хотя никто этой тишины не требовал. Детей перекладывали с рук на руки, старухи шептали своё, а сзади кто-то договаривал про сено. Всё это лежало под распевом и ему не мешало.

Митрополит начал читать молитву на освящение воды. Голос у него на воздухе оказался большим, покрывал весь берег без всякого крика. Потом он поднял крест, помедлил и трижды опустил его в реку. И тут по берегу прошло движение: тысячи рук разом поднялись, чтобы осенить себя крестным знамением. Одновременно оба берега, лодки и луга за рекой, вразнобой самое большее на полсекунды.

Моя правая рука тоже сама собой поднялась вместе со всеми, и только потом пришла мысль, что в этом вопросе, как ни в каком, я должен быть со своим народом единым целым.

Я смотрел на происходящее и думал, что никто этих людей сюда не сгонял. Не было ни приказа, ни разнарядки, ни уполномоченных по дворам. Праздник стоял в святцах, и город с окрестностями вышел к реке сам. Тридцать тысяч с лишним, добровольно, в разгар страды и без единой бумаги.

Я больше двадцати лет прослужил, проучился и проработал там, где всякое общее движение людей сперва назначали, потом обеспечивали, а затем обязательно проверяли явку. Добровольности не бывало.

Но вот наконец вода стала освящённой. И тут же к сходням потянулись с вёдрами, с корчагами, с туесами. Первыми дворцовые, за ними монастырские, боярские, а затем все остальные. Воду черпали и передавали над головами. Ниже по течению, за чином, сводили в реку коней. В воде по брюхо стояли рядом дворцовые аргамаки, боярские кони под расшитыми чепраками и косматые водовозные клячи. Но мыли и оглаживали всех одинаково старательно. У самых мостков в воду окунали больных. Старика внесли на руках и держали под локти, и он крестился мокрой рукой.

Мне тоже надо это сделать, и выше сходней для таких случаев есть особое место. Там поставлен большой шатёр, устроенный так, что в нём можно раздеться и сойти в воду. Обычно это делает отец, великий князь Василий. Остальные члены великокняжеской семьи просто чинно умываются водой. Но сегодня в шатёр зашёл и я. Омовение в освящённой митрополитом воде излечит меня окончательно.

Небо по-прежнему стояло белое и сухое, без единого облачка. Я видел, как люди в толпе, перекрестившись на крест, поднимали глаза и крестились второй раз, уже на это небо. Четвёртая неделя без дождя. В чине об этом нет ни слова, а в головах у людей ничего другого нет. Город весь разом сгорел двенадцать лет назад, и об этом здесь помнят все. И никакие противопожарные строгости, а их сейчас много и всё неукоснительно выполняется, не спасут, если где-то опять полыхнёт.

Обедали у государя. Стол был постный, и я ждал чего-то серого. Каши да капусты. Первый день поста особо строгий, без мяса и рыбы.

Но серого не было.

Столы стояли покрытые камчатными скатертями. Пироги подовые и пряженые: с грибами, капустой, горохом и маком. Отдельно грибы солёные и отварные в тесте. Сейчас стоит сушь, свежих ещё нет, но прошлогодних запасов солёного и сушёного достаточно. Каши рассыпчатые, с луком, а одна с шафраном. Молодая репа, горох в стручках, малина, смородина, крыжовник и черника в туесах. Лесные орехи прошлогоднего сбора. И квас в жбанах, четырёх сортов, один отдавал мятой.

А ещё мёд. Мёд стоял по всему столу, в сотах и ломтями, и сыта в братинах. Сегодня по традиции Медовый Спас. Мёд подрезали накануне, первый в этом году, и митрополит освятил его отдельно после водосвятия. По тому, как его вносили и ставили, было видно, что он сегодня главный на столе.

Я сидел по левую руку отца, по правую сидел митрополит Иона. Дальше на лавках сидели строго по чину, и я легко, без запинки разобрался, кто есть кто.

Ховрин сидел напротив через стол и, дождавшись моего взгляда, сказал, что к тверским дарам добавлено сукно ипрское, два постава. Тесть-де в сукнах знает толк. Я поблагодарил. В одну короткую фразу он уместил и дар, и цену дара, и то, что вкусы тверского двора известны ему лучше, чем самому тверскому двору. Басёнок наклонился и доложил без чинов: сотня смотрена, кони перекованы, голова стана всё знает.

А главное за этим столом говорилось поверх моей головы, и я не сразу понял, что это разговор.

– Сушь-то, – сказал отец, ни к кому не оборачиваясь.

– Помолились о том, – сказал митрополит Иона.

За столом помолчали. Молчание никого не тяготило.

– К Госпожину дню, гляди, и дожжит, – сказал отец.

– Даст Бог, – митрополит подождал и добавил: – К Госпожину дню воротишься, Иване?

Я посчитал дорогу до Твери, там неделя, если с запасом и обратно Волгою, через Кашин и Калязин.

– Не поспею, владыко. К Госпожину дню буду на Волге.

– На Волге, – повторил митрополит и покачал головой.

Он не спросил, где на Волге, хорошо зная где. Все ближние за этим столом тоже знали, где я буду на Волге, и никто не сказал слова «Углич». Вчера его тоже никто не сказал.

– Путь водою добрый, – сказал митрополит уже по-мирскому, как говорит просто умудрённый жизнью человек, – тихий. На тихой воде человеку слышнее.

– Что слышнее, отче? – спросил кто-то.

– А что есть, то и слышнее.

Отец ел немного и молчал. Молчал он заодно с разговором, и я уже начинал различать его молчания. Двое стариков говорили при мне и для меня, полусловами, поверх пирогов. Про Тверь, которую не называли. Про Углич, который тем более. Про Рязань, о которой вчера было сказано «после Твери» и больше ничего. Многие годы эти двое договаривают друг за друга и понимают недосказанное.

Расходились засветло. Завтра большинству вставать чуть не до рассвета. У дверей я подошёл к митрополиту за благословением. Не подойти было нельзя, а перед дорогой тем более. Он благословил меня широко и медленно и задержал руку у моего лба. Рука была такая же прохладная, как вчера.

– Храни тебя Бог, Иване, – сказал он. – Гляди там.

То же слово, что вчера сказал отец. Что именно глядеть, не объяснил и этот.

* * *

Когда все разошлись, великий князь с митрополитом Ионой остались вдвоём.

– Переменился он у тебя, государь, – сказал митрополит.

– После ран все меняются. Я вон тоже переменился.

– Твоя правда, – митрополит помолчал. – Только не оттого. Он слушает как-то не так, как раньше. То ждал, когда договорят. А теперь как бы что-то считает про себя.

– Считает, – согласился великий князь. – Марья тоже сказала.

– На Волгу его пустишь?

– Пущу. Пусть едет и глядит.

– А после Твери что будет?

– А после Твери он мне сам скажет, – ответил Василий. – Он уже знает, отче, и ждёт, когда я спрошу.

* * *

Терем спал. Двор спал вполглаза: у коновязи горел фонарь, сторож шуршал сеном, кони переступали в темноте.

Я посмотрел на спящую жену. Во сне она чему-то улыбалась открыто, беззащитно и счастливо. Затем, подойдя к раскрытому окну, посмотрел вниз. Сторож зачерпнул из бадьи и понёс воду коням. В бадье она была сегодняшняя, речная, освящённая, её натаскивал вёдрами весь двор. Кони пили её как простую воду. Она и была простой водой, речной, сегодняшней.

Спать оставалось часа четыре, и я их потратил на другое.

У меня еще не было возможности сесть и спокойно всё обдумать и посчитать разом. Во-первых, банально было некогда, а главное – рано. Слишком мало я знал про этот двор, эту семью, все эти службы, да и про страну в целом. Теперь знал достаточно.

Обстановка сейчас простая и достаточно благоприятная, и я один на свете знаю её целиком.

Казимир по горло увяз в прусской войне. У него не будет ни свободного войска, ни свободных денег ещё девять лет. Год, когда там замирятся, я знаю твёрдо.

Орда уже реально сломана: Седи-Ахматовы улусы разметаны, Большая Орда соберётся не завтра, потому что у них сейчас банально нет сильного претендента. В Крыму сидит хан, которому в первую очередь мы нужны, а он нам постольку-поскольку, и сидеть ему там те же девять лет, а после него у них начнётся резня. Вот тогда крымчаки станут проблемой для Москвы.

Тесть мой жив, весел и любит мастеров, и жить ему три с половиной года.

Итого у страны сейчас есть фора. Лет восемь, от силы десять. Никто, кроме меня, про эту фору не знает.

Дальше вопрос. Страна и без меня пойдёт куда надо, это я знаю лучше всех живущих: как-никак по этой теме защищался и в качестве академического интереса рассматривал альтернативные варианты. Вопрос только в количестве пролитой крови и во времени, грубо говоря, десять-двадцать лет туда-сюда.

Страна по-любому соберётся, встанет против татар на Угре или где-то в другом месте и всё равно в итоге возьмёт всё. Но пойдёт она с черепашьей скоростью. Сорок лет там, где хватило бы десяти. Три войны там, где хватило бы одной. И каждый год выход в Орду, жжёные посады и полон.

Не потому, что люди тут глупые, они тут те же самые. А потому, что никто не видит расписания. Идут на ощупь, как отец по помосту. Только он дорогу выучил, а страна нет.

Значит, надо быстрее, и начинать надо было ещё вчера.

Первая на очереди Рязань, и слово «первая» тут надо поправить. Присоединять там уже нечего. В рязанских городах второй год сидят наши наместники, а рязанский князь – восьмилетний мальчик Василий, растёт у нас при дворе. Вывеска его княжения висит над землёй, которой реально правит Москва. Вывеску трогать нельзя: под ней можно сделать всё, а без неё каждое дело обернётся ссорой с половиной московских бояр и митрополитом.

Дело не в титулах и вывесках, а в том, что степь ходит через рязанскую землю, как через двор без хозяина. Басёнок назвал это щелью, но щель бывает в заборе, а тут и забора никакого нет. Две бере́говые службы, наша и рязанская, глядят каждая на своё, а между ними шлях.

Значит, так. Рязанский участок бере́га свести с нашим в одну сеть: одни станы, одни сторожи, один спрос. Рубеж выносить вперёд, к степи, а не держать по Оке. Города, острожки, заставы. За заставами сажать пахаря. Чтобы мужик под Пронском пахал и не оглядывался на полдень. И всё это под вывеской опеки, без единой грамоты о присоединении. Начинать этой осенью.

Вторая была Тверь. Тут я поймал себя на том, что думаю о ней как о своей будущей волости. Учебник гласил: присоединена в тысяча четыреста восемьдесят пятом. Только никакого восемьдесят пятого больше не будет. Я его отменил, когда упал с лошади над Окой.

Мне от Твери в первую очередь нужны не земли, а мастера, которыми она славится. Одного пушечного мастера княжич Иоанн знает с детских лет. Тесть жив, тесть любит зятя, и на этом союзе будет стоять тыл всей будущей войны. Трогать Тверь пока нельзя, её надо беречь и доить.

Третьим я назвал Вильну, Новгород и Псков. До них ещё годы, и ночь перед дорогой не место для таких раздумий. А вот северо-восточные новгородские земли – совсем другое дело, ими надо заняться как можно раньше. Там много богатств, которые пригодятся в моём хозяйстве, одна соль чего стоит.

Внизу сторож повесил бадью на кол и пошёл вдоль коновязи, оглаживая коней по крупам. Фонарь качнулся. Где-то далеко простучала колотушка.

Я лёг и заснул почти сразу. Последнее, о чём я успел подумать, была тверская кузница и человек в ней, который ещё не знал, что я к нему еду.