Текст книги "Дикая Тварь из Дикого Леса (СИ)"

Автор книги: Михаил Рагимов

Соавторы: Виктор Гвор
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

За спиной порывисто вздохнул Внук. И чуть заметно полыхнул источник. Сильна Кимочка, даже на неприступного учителя произвела впечатление! Впрочем, на каменном лице парня это не отразилось.

Лёгкое движение головы, и свита отстаёт на два шага.

– Сейлатонара Игонтаримарсовна!

И учтивый кивок от равной к равной.

– Кимбертина Ревердансовна!

Ответный кивок чуть короче. Сторские немного равнее. И свиту отсылать нам не надо!

– Сейлочка, ты сегодня прекрасна!

И радушная улыбка! Мол, никакого подвоха, исключительно дань вежливости.

– Спасибо, Кимочка! Если бы сегодня был бал, ты могла бы стать королевой!

Могла! Но не стала бы! Потому что есть лучше! И не только сегодня!

– Ой, Сейлочка, ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Тут такие страсти рассказывали! Что на тебя напали степняки! И наёмники! И ты попала в Дикий Лес! А оттуда не возвращаются!

Округлённые глаза, искусственный ужас на лице. А неплохо у Натайнлайнов сыскари работают! Разнюхали!

– Ну что ты, Кимочка! – удивлённо поднятая бровь. Левая. – Как это не возвращаются?! Видишь же, я здесь! И моя Анечка – тоже!

– Но за тобой же была погоня! – слезинка задрожала в уголке правого глаза. – Бротонцы! Как ты спаслась?!

– Ай, пустяки, – аккуратно выверенный взмах левой кистью. – Их любезно скушали волколаки.

– Ужас какой! – появилась слезинка в левом глазу. Потом обе исчезли. Хорошо быть водным магом. – А чем ты там занималась?

– Ты даже не представляешь, как там интересно! Я играла в шахматы с волколаками, вела философские беседы с баюнами, каталась на заврах, ходила на рыбалку с урсусами! А как там готовят! Плов из зубастика! Рагу из шмыглов! Шашлык из рушатины! Это незабываемо!

– А кто такой волколак?

– Это как человек, только побольше, с волчьей головой, когтями и хвостом.

– И они играют в шахматы? Хорошо?

– Не очень. Я у Ваввуа плюс три веду.

– Выиграла на три больше, чем проиграла?

– Ага.

– Из скольких партий?

– Да кто ж их считал?! Больше года играли.

– Тогда я его, наверное, обыграю.

И милая улыбка. Сейла улыбнулась в ответ:

– Вряд ли.

– Тебя же обыграла!

– Плюс один из десяти партий?

– Но обыграла же!

Чуть нахмуренные брови, мимолётно закушенная губа. Как неудобно напоминать! Но надо!

Ёщё более приветливая улыбка, небрежный взмах рукой:

– Когда это было! Мы с Ваввуа каждый день по стольку играем...

– Уважаемые преподаватели, дорогие студенты, – прервал их пикировку усиленный магией голос, – от лица академии я рад приветствовать вас…

Возле дверей главного корпуса словно из ниоткуда появилась трибуна, а на ней – Деранитон Кварит, немедленно занявшийся своим любимым делом. Ректор толкал речь. Натайнлайн как подменили: утончённая герцогесса уступила место самой обыкновенной девчонке:

– Это надолго, – простонала Кимбертина. – Если не навсегда!

– Что, так плохо? – переспросила Сейла.

– Два часа минимум! И ни слова по делу!

Ректор на трибуне разливался соловьём. Слушать было неимоверно скучно.

– Сейла, а кто такой урсус? – тихонько спросила Кима.

– Медведь, – шепнула княжна. – Только очень большой, вдвое против обычного. Нашего, который по соседству живет, Мишаней зовут. А жену – Наташкой.

– А завр?

– Ящер. С урсуса размером.

– А баюн – это который кот?

– Вовсе нет. Но похож немного. Пушистый, мягкий, – княжна улыбнулась. – Кимочка, тебе надо сходить в Дикий Лес!

– Ты так хочешь от меня избавиться?!

Иронический прищур. Это просто шутка, ничего кроме!

– Что ты! – изумлённый возглас. – Там совершенно безопасно! Только надо ничего не бояться и никому не желать зла!

– И всё? – понятая правая бровь. – Интересно… А ты не прихватила оттуда кого-нибудь… ну такого…

Неопределённый жест рукой.

– А как же! Знакомься, это Внук!

Кивок в сторону представляемого.

– Чей внук?

Фи, как типично!

– Деда, естественно, – лёгкая ирония. – Внук Дикая Тварь из Дикого Леса. Самый сильный и опасный в Лесу!

– Вот прямо самый-самый?

Восторг и удивление, многообещающий взгляд из-под опущенных ресниц.

– Самый-самый, – подтверждающий наклон головы. – Можно сказать, тамошний король!

– Ваше Величество!

Ещё один взгляд и реверанс. Не полноценный, так, обозначение.

– Герцогесса!

Слегка наклоненная голова. Внук тоже умеет играть в эти игры.

Сейла укоризненно взглянула на трибуну:

– Как же он мне надоел! Уже час болтает!

Голос ректора мгновенно потерял громкость. Внук с легкой усмешкой глянул на Сейлу:

– Не поможет. Его остановить труднее, чем две пятёрки рушей! Силён мужик!

– Пусть говорит, – хихикнула Сейла. – Без усилителя не слышно.

Ректор вытащил из недр трибуны рупор и продолжил речь. Княжна чуть слышно выругалась.

– Я тебя предупреждал, – улыбнулся Внук. – Забьёшь громыхалку камнем, ещё что-нибудь обнаружится. Терпение – главная добродетель студента! И каменная задница, разумеется.

– У меня есть беруши. Хорошие, из пушистика!

– Тогда не будешь слышать свою подружку.

Сейла удручённо вздохнула и покосилась на Киму. Та немедленно воспользовалась переключением внимания княжны:

– Сей, а кто тебе форму строил?

– Нравится?

– Да вообще отпад! Не узнаю руку! А ведь думала, всех хороших мастеров знаю!

– Трёх лучших не знаешь! То есть, знаешь, но даже не догадываешься.

– Ну скажи, – заныла Кимбертина. – Вдруг и мне согласятся пошить!

– Не согласятся! Все материалы должны быть добыты руками заказчика! То есть, зверя убить собственной рукой, шкуру с него снять, обработать, покрасить…

– И ты всё это сделала?

– Ага. После этого сшить себе форму – плёвое дело.

– Ты это шила сама?!

– Ну да, а что? – Сейла наслаждалась разговором. – Если хочешь сделать хорошо – сделай сам! Золотое правило!

– Ты меня разыгрываешь?

– Нисколько! Вот на эти перчатки, – княжна вытянула вперёд руку, – надо добыть двух шмыглов.

– Кто такие «шмыглы»? – взвыла несчастная герцогесса.

– Зверьки такие шустрые. Вылезают только ночью. Зато у них мясо вкусное и шкура эластичная. Видишь, как тянутся, – она оттянула кожу перчатки на запястье. – Хочешь, сходим в ближайшие выходные на шмыглов? Заодно… Я вся горю желанием угостить тебя чем-нибудь особенным, – на лицо вылезла улыбка гостеприимной хозяйки.

– С удовольствием, – ответная улыбка сменилась отчаяньем. – Ой! Папа в эти выходные устраивает смотрины! Как-нибудь потом…

– Кимочка, ты выходишь замуж? – в голосе прорезалось сочувствие.

– Не в этот раз! – злорадно ухмыльнулась Кимбертина. – Пока я закончу академию, жених гарантированно скончается. От старости и болячек.

– Это можно поправить! Мы же все целители! Любые болячки… да и возраст… Если, конечно, твой жених достаточно богат…

– Ты что?! – герцогесса пришла в ужас.

– Не беспокойся, милая. После лечения он будет настолько беден, что герцог немедленно разорвёт помолвку.

– Сейлочка, где ты научилась так шутить?!

– Ты не поверишь, Кимочка! В Диком Лесу!

– Внимание, – хмыкнул Внук. – Оратор почти исчерпался.

– Что, правда? – обрадовалась Сейла.

– Всё когда-нибудь кончается. Даже ректорская речь.

Глава 19

Первая пара

Первая пара была естественным продолжением торжественного открытия учебного года. Толпа на академической площади, а строить студентов ровными рядами в академии не принято, напоминала море при лёгком бризе, чему весьма способствовала форма цвета морской волны. Студенческое море волновалось в ожидании начала мероприятия и не уняло своё волнение, даже во время двухчасовой речи ректора. К концу речи оно усилилось и грозило стать всё сметающим ураганом, с трудом сдерживаясь ректорским басом, робостью первокурсников и зачатками дисциплины, в той или иной степени привитыми старшакам. По окончании речи все преграды рухнули, и море это, умело направляемое опытным преподавательским составом, бурным потоком захлестнуло исполинские двери главного здания и речками и ручейками, разделяясь на курсы, растеклось по аудиториям, предназначенным для организационных собраний.

Аудитория, отведённая для четвёртого курса выглядела точно как описываемые Дедом аналогичные помещения земных университетов: полукруглый зал, ряды парт, амфитеатром расходящиеся от центра, в котором на солидного размера возвышении кафедра и расположившиеся за ней преподаватели. Не все, кому выпало сомнительное удовольствие работать с прорвавшимися на четвёртый курс оболтусами, но самые главные: деканы факультетов, заведующие кафедрами, et cetera.

Преподаватели поочерёдно толкали напыщенные речи, рисуя благостные или апокалипсические картины ближайшего будущего дорвавшейся до учёбы молодёжи, и торопясь успеть в соседнюю аудиторию с целью прочтения точно такой же лекции. А молодёжь, впитывая обещания и угрозы краем левого уха и тут же выкидывая их через широко распахнутое правое, обшаривали глазами зал, прикидывая, кто, где, зачем, с кем дружить и против кого, за какой девочкой стоит приударить в ближайшее время, а от какой можно и по роже получить, и ища ответы на прочие актуальные и животрепещущие вопросы.

Внук если и был исключением, то лишь в том, что дружить или конфликтовать ни с кем не планировал. Враги найдутся сами, а друзья обнаружатся в процессе курощения врагов. Да и какие здесь враги? Остолопы бестолковые!

В академию он отправился совсем не за знаниями (ну какие, право, знания могли дать ему убелённые сединами люди, не знающие не только рядов Фурье и операторного исчисления, но даже пределов и производных), а за компанию. Некоторый интерес вызывал предмет, спрятавшийся под корявым названием «натурфилософия»: вышла ли местная научная мысль на необозримые просторы непостижимого или до сих пор занята изучением сложных законов прямолинейного равномерного движения и свойств веществ типа «рыкающего льва» и «желтого вонючего лотоса». Внук склонялся к последнему, но пытался надеяться на лучшее.

Радовало, что общие предметы, за исключением математики, для четверокурсников были факультативными. То есть, можно учить, а можно и не учить.

Медицинское дело вызывало интерес, но не более. Примерно как у профессора медицины какой-нибудь из цивилизованных стран вызывают интерес приёмы шаманов центральной части Южной Америки: мол, надо же, оперируя дерьмом и ветками, умудряются не всех пациентов спровадить на тот свет, а только каждого второго.

Целители, заливающие больное место потоками сырой праны. Хирурги, при проведении операции заносящие в рану необходимое количество грязи, чтобы больной гарантированно умирал от сепсиса. Травники, выделяющие из местных растений лекарства от всех болезней, витаминные коктейли, яды повышенной токсичности и приворотные зелья и никогда не знающие, что именно у них получится в следующий раз. Акушерство, искусство безуспешной борьбы с родильной горячкой, спровоцированной немытыми акушерскими руками. И диагностика уровня: «Больной перед смертью потел? Это хорошо».

Верхом достижений было предварительно сложить сломанную руку как положено, а не сращивать её под прямым углом к естественному направлению. Так же относиться к внутренним органам чудотворцы догадаются ещё не скоро. Пока запросто могут срастить печень и селезёнку в один орган. Который, хоть и становился похожим на настоящий, но работать категорически не желал. Оно и понятно, после такого перфоманса-то… Бригада из целителя, сильного диагноста, хорошего хирурга и грамотного травника могла бы если не творить чудеса, то хотя бы вырезать аппендицит без летального исхода. Но нет таких бригад. Маги считают ниже своего достоинства привлечь к своей деятельности лекарей, а лекари всегда готовы развести руками: мол, мы же не маги, и так стараемся, как можем, гляньте, как покойник потел, все простыни мокрые! Все довольны, а мнение больного никого не интересует. Да и какое мнение может быть у человека, к которому уже черви принюхиваются?

Нет, Внук пришёл в академию за компанию, поддержать девчонок, коих числил ученицами и боевыми подругами, стараясь не проявлять к ним мужского интереса. А заодно разобраться, кто год с лишним назад так жаждал получить малолетнюю княжну в личное пользование. Найти и убить. Нет человека – нет проблемы. Ну и Дед обучение в академии одобрил. Сказал: «Иди, социализируйся. Полезно!». Осталось разобраться, как социализироваться, с кем и на ком. И какую пользу из этого извлечь.

Сидя на первой паре… Кстати, интересно, почему занятия в местной академии называются парами? Дед рассказывал, что так было на Земле, где пара по продолжительности равнялась сдвоенному уроку в начальной школе. Но на Пайдене никогда не было начальных школ, а слово «пара» в языке присутствовало. Звучало оно, конечно, не как в русском, но полностью совпадало по значению. С другой стороны, а какая разница?

Но сидя на первой паре и краем уха отслеживая напыщенные и малоинформативные речи преподавателей, Внук, как собственно и все, сосредоточил внимание на однокурсниках, представляющих всю палитру наций и народов империи. Палитра эта была весьма куцей, ибо, захватив очередные территории, имперцы наплевательски относились к самобытности и национальному самосознанию населяющих их народов. Наоборот, старались как можно быстрее ассимилировать покорённых, сразу и окончательно решая так задолбавший Землю национальный вопрос, причём малой кровью. Тем не менее, кое-какие самобытные культуры на территории страны присутствовали.

Вечная головная боль – южная граница, находящаяся под постоянным давлением Степи, как организованной, так и неорганизованной, породила сразу два народа, связанных крепкими узами и сложными отношениями.

Земли в самом пограничье, щедро раздавалась армейским ветеранам, прошедшим огонь, воду и брань начальства и дожившим до отставки. Приезжали на новое место вчерашние бойцы целыми подразделениями, скидывали в общий котел полученное от императора на обзаведение имущество, захватывали земли, сколько могли удержать и обработать, и жили, как говорил Дед, «канакским колхозом», в котором всё общее и всем поровну. Вплоть до молоденьких жён. Формально у каждого своя, а фактически – как сложится. Во всяком случае, боевое побратимство ценилось куда выше супружеской верности, лишь бы без насилия.

Женский вопрос стоял у канаков остро. Ветеранам определялись в жёны воспитанницы сиротских домов империи, но на всех сироток не хватало, не говоря уж о стремлении много лет ограничивающих себя ветеранов напоследок взять у жизни как можно больше и разнообразнее. Да ещё по непонятным причинам в канакских семьях на каждую девочку рождалось два мальчика. А потому дам добывали всеми возможными способами, и честное сватовство в собственно имперские земли стояло на последнем месте. На первом – лихие налёты на кочевые роды и племена, позволяющие пополнить поголовье не только женщин, но и коней с овцами. Степнякам не на что было жаловаться, сами частенько пробавлялись аналогичными набегами на соседей и друг на друга. В том числе, и на канакские станицы, но те являлись маленькими крепостями, в любую минуту готовыми дать отпор набегам лихих зеленокожих парней.

Дар у канакских детей никогда не открывался. На самом деле, открывался всегда, и не один, давая хозяевам силу, ловкость, выносливость, быстроту реакции и всё прочее, способствующее выживанию на вечно горящем фронтире. Но никто это магией не считал, да и не замечал. Канак же по определению силён, ловок, быстр и вынослив.

Севернее, надёжно прикрытые канаками от угрозы с границы, жили совсем другие люди. Внешне неотличимые от канаков, такие же сильные и широкоплечие, привыкшие год за годом потом и кровью выгрызать из растрескавшейся земли скудный урожай, коренные обитатели этих мест являли собой полную противоположность южным соседям. Жить курулы предпочитали хуторами на одну семью. Хозяин с женой да дети, пока не подрастут до времени ухода на собственный хутор. Иногда молодой хуторянин решался взять и вторую жену, дабы увеличить количество рабочих рук. Невест приходилось сватать у соседей, и лишь это удерживало селян, чтобы не вцепиться друг другу в глотки. Так что своих курулы всего лишь не любили. Всех остальных – люто ненавидели.

Неприязнь к канакам была вполне объяснима. Единоличник всегда ненавидит коллективиста, тем более, коллективиста успешного. В отличие от канаков нанять агронома или водного мага отдельный хуторянин не мог – не хватало золотого запасу. К тому же курулы платили налоги, от которых отставники-ветераны были освобождены. Налог кровью, уплачиваемый в многочисленных схватках со степняками, хуторянами не учитывался. Мол, дошли бы степняки до нас, мы бы им показали. Мы же не виноваты, что не дошли!

И на обзаведение от империи курулам ничего не полагалось. Канакам же… Выдавали не так много, и лишь раз в жизни, но ведь выдавали!

А ещё канакская молодёжь запросто могла устроить набег не на кочевые юрты южнее родной станицы, а на осёдлый хутор несколько севернее. Надо отдать должное, хутора не сжигались и не разграблялись. Даже скотина оставалась у старых хозяев. Разве что среди неказистых крестьянских лошадок обнаружится красавец конь чистых кровей, хотя откуда ему там взяться! А вот достигших нужного возраста дочек, а то и жен, если те были молодые и красивые, горячие станичные парни забирали отарами. Или табунками. Словом, сколько найдут. А самое обидное: девки в канакский полон шли без особого сопротивления и даже с большим удовольствием.

В общем, канаков курулы ненавидели за дело. Как и солдат, от которых канаки вели свой род, да к тому же сопровождавших сборщиков налогов.

Тиуны, само собой, никаких радостных чувств у населения не вызывали, тут селяне не были оригинальны, государевых людей не любят даже те, кто налогов не платит.

Ненавидели курулы также дворян за их привилегированность; купцов за богатство и жадность; горожан, живущих в городе на всём готовом; целителей, которых в южных областях просто не было; лекарей, которые были, за то, что не целители; и всех остальных, за компанию.

Но особенно не любили в хуторском краю агрономов и магов-водников. Ведь могут, паскуды такие, обеспечить небывалые урожаи, применив свою науку и регулярно орошая поля, но отказываются! Не то, чтобы совсем отказываются, а не хотят бесплатно работать! Требуют денег за дождик и за совет! Да как такое может в голове уложиться?! В курульской! Селянской! На хуторе выросшей?!

Зато у курульской молодёжи регулярно появлялись одарённые водники. В связи с этим немалое количество молодых селян ежегодно бросали отчий дом и отправлялись в имперскую магическую академию, куда простолюдинов брали на бесплатное обучение.

Каждый из них в будущем видел себя могучим водным магом, способным по мановению пальца вызвать бурю, ураган, снег, град, а главное – дождь, что оросит принадлежащие магу угодья, ни капли не пролив на соседские поля. Ради этого молодые курулы готовы были употреблять бесполезные слова «спасибо», «пожалуйста» и «будьте так любезны»; корябать в тетради буквицы, письменно излагая этими самыми словами то, что могли мгновенно выдать устно словами обычными, простыми и понятными, но почему-то считающимися в «приличном» обществе недопустимыми; считать не корзины с урожаем и вырученные за них деньги, а совершенно бессмысленные обезличенные цифры; маршировать на плацу строевым шагом с тяжеленными щитами в руках и палками, изображавшими копья; и много чему ещё, совершенно, для порядочного курула, бесполезному.

После третьего курса, так и не открыв дара, большая часть курулов отправлялась на боевой факультет. Оттуда курульский сын попадал в строевые части и, если выживал, то отслужив положенные годы и выйдя в отставку, получал землю, подъемные, жену-сиротку и пополнял ряды канаков, которых так ненавидел лет много назад. Его сестра тоже отправлялась в армию, где старалась как можно быстрее выскочить замуж за возрастного унтера, а лучше офицера, способного оценить жену, обученную выполнять приказы. А дальше – либо в давно разорившееся имение мужа, либо в те же самые канакские станицы, но не в старые, как её подруги, угнанные станичниками в далёкой юности, а в новые, которые только предстояло построить.

В результате старые канакские станицы постепенно оказывались в глубине имперской территории, в мире и покое, и через несколько поколений начинали дробиться, расползаться по хуторам. И потомки лихих канаков становились угрюмыми домоседами курулами.

Те же курульские отпрыски, у кого дар всё же открывался, рассчитывали по окончании учёбы прикупить участок земли, естественно, в самых плодородных районах, и устроить там истинный рай. Не о возвращении же на родной хутор мечтать будущему повелителю дождей и туманов!

В реальности мало кому удавалось достичь таких высот, чтобы заинтересовать армейцев, и большинству светила лишь работа помощниками садовников и агрономов. Лучшие перспективы открывались перед девушками, имевшими немалый шанс выскочить за небогатого, но имеющего землю дворянина, мечтающего даром жены-водницы поднять собственное благосостояние. Или хотя бы отсрочить неминуемое разорение.

Группу смуглых ребят и девчонок с явной примесью степной крови, собравшуюся в левом верхнем углу аудитории ждала именно такая судьба. Судя по состоянию источников бедолаг, на текущий момент будущие хозяева дождей всем скопом не смогли бы оросить и пары грядок, и чтобы в дальнейшем справиться с этой задачей, предстояло много и серьёзно работать. Впрочем, вкалывать курулы умели.

Полноценно отдельным народом были шуншики. Народ ювелиров и артефакторов. Не хороших или уникальных, а единственных. Других на Пайдене не было. Нет, никаких запретов та же Райндорская империя не издавала, наоборот была бы рада нарушить монополию инородцев, но дар работы с камнями и драгоценными металлами открывался только у этого народа. А без дара украшения выходили хуже и дороже, а артефакты и вовсе не получались.

Жили шуншики не только в Райндорской империи. Их общины присутствовали в каждом крупном городе и в Райндоре, и в Бротоне, и в Степи, и, по слухам, даже у варваров Севера. И везде они были чужими.

За пределами общин шуншики не обустраивались, от других народов и их отдельных представителей обособлялись всеми возможными способами. Общались почти исключительно друг с другом, женились только на своих. Контакты с окружающим миром сводили к минимуму. Ходили слухи, что между собой шуншики говорили на собственном языке, совершенно непохожем на общий. Правда, пока никто не мог похвастаться, что слышал хотя бы слово из этого языка. Однако имена шуншики носили до неприличия короткие.

В армии шуншики не служили, налогами, сборами и другими повинностями не облагались. Ежегодно сдавали в императорскую казну определённое количество собственных изделий, и на этом всё.

Был этот народ невысок, худощав, черноволос и черноглаз. Не слишком сильные, шуншики отличались очень ловкими руками, с узкими ладонями и длинными тонкими пальцами, о которых тщательно заботились, считая их своим рабочим инструментом. При всей своей замкнутости шуншикам время от времени приходилось общаться с другими людьми, и при этом были всегда спокойны, доброжелательны, неагрессивны и вообще малоэмоциональны. Любая попытка вынудить шуншиков заключить не желаемую ими сделку, заканчивалась плохо для вынуждающего. Нет, взятые на себя обязательства шуншики всегда выполняли от и до, но в конечном итоге выяснялось, что лучше бы этого всего не было.

Триста лет назад тогдашний император издал указ, по которому ни один человек не мог вести магическую деятельность без диплома соответствующего учебного заведения. Указ, безусловно, нужный. Шарлатаны, конечно, не перевелись, но теперь их законно пороли на площадях, привязывали к позорному столбу, а то и вешали другим в назидание.

Шуншикам никакие школы и академии нужны не были, искусство артефакторики испокон века передавалось от отца к сыну, но они всегда были народом законопослушным, а потому пришли в академию договариваться, что, как выяснилось, умели не хуже, чем делать артефакты. Теперь по достижению четырнадцатилетия шуншик отправлялся на учёбу. А академия вынужденно нанимала преподавателя артефакторики, который, само собой, был отцом студента, иначе уровень мастерства ученика падал почти до нуля. Пять лет отец учил сына артефакторике, а два последних – ещё и математике. Учёбу оплачивала империя, преподавателя – академия, она же закупала необходимые для работы ингредиенты и материалы. Шуншуков всё устраивало. Императора, по-видимому, тоже. Гобсек, правда, при упоминании шуншиков, ругался особенно грязно. Но кто будет слушать старого казначея? Да и учеников этих никогда не было много. Один, максимум два в параллели.

Баар Сик, единственный на четвёртом курсе шуншик, заинтересовал Внука сильным источником, вокруг которого плотно переплелись лепестки восьми разных даров, сливаясь в один, действительно уникальный дар, позволяющий хозяину оперировать силой с большеой точностью и даже объединять разнопрофильную прану в однородную смесь. О подобной технике они с Дедом думали, но создать её самостоятельно не сумели. Сейчас же, имея перед глазами живой образец, можно попробовать научиться тому, о чем сами шуншики, возможно, даже не подозревали. Насколько сами шуншики понимают природу магии, понять было сложно: магическое видение присутствовало, но так плотно вплеталось в общую структуру праны, что представлялось чрезмерно узкоспециализированным. А то, что учителем молодого шуншика должен быть именно отец, наводило на мысли, что в разных семьях этого народа могут быть разными и набор даров, и схема их плетения. Но всё стоило проверить. Тем более, у Внука имелось и чем заинтересовать шуншика, и что ему предложить.

Остальные однокурсники представляли жителей центральной и западной частей империи. Впрочем, обитатели восточной и северной областей мало от них отличались. Разве что самомнение жителей близких к столице регионов значительно превосходило их знания и умения. Особенно у дворян, а их на четвёртом курсе было большинство. Страстное желание поскорее открыть конкретный дар не шло на пользу их хозяевам. Колеблющиеся по размерам источники и короткие, но широкие лепестки со склонностью к развитию в стороны были равносильны приговору. Большой силы эти ребята не достигнут, а возможности развития чего-либо другого уже практически уничтожены. Обычная магическая массовка независимо от происхождения.

Направленность разная, но подавляющее большинство – огневики. Этот дар высоко ценился среди военных и дворян империи, и отпрыски благородных семей спали и видели, как из их рук вырываются струи огня и потоки пламени. Оценить количество энергии, необходимое для нагрева даже не слишком массивного объекта, дворяне были не в состоянии хотя бы потому, что термодинамика существовала на Пайдене в зачаточном состоянии, а об остальных составляющих науки о горении этот мир не имел ни малейшего представления.

Миф поддерживали особо талантливые индивидуумы, которым в результате многолетних изнуряющих тренировок, к старости удавалось достичь неплохого уровня. Нет, ни испепеляющий вулкан, ни армейский ранцевый огнемёт такой дедушка изобразить из себя не мог. Его предел – броском огненного шара ссадить с небес низко пролетающую ворону, если, конечно, сумеет в неё попасть. Но сосредоточенная в одном месте группа выдающихся огневиков могла сильно огорчить противника, одним ударом выведя из строя роту, батальон или даже полк. Они, конечно, никого бы не убили, но у собственных войск появлялся хороший шанс быстро добить обожженного и побросавшего раскалившееся оружие врага. Единственная проблема, что многочисленных престарелых магов надо было доставить к месту боя, объяснить каждому его задачу и расположить в месте скопления неприятеля. Первое требовало недюжинных логистических способностей, третье – максимального содействия противника, а второе – не шуточного владения психологией, способного преодолеть все старческие заморочки от беспредельно раздутого самомнения до деменции и болезни Паркинсона в крайней стадии. Но даже если все звёзды сходились, и удавалось добиться эффективного удара огненных магов, результатом становилось лишь выведение из строя одного подразделения. Противник немедленно бросал в бой резервную часть, а обожженные уводились в тыл, где в течение не столь долгого времени восстанавливались, вновь превращаясь в полноценные боевые единицы.

Повышенный расход энергии подчеркивал общую беду любой магии классической школы: неумение концентрировать большие количества праны в ограниченном пространстве, более того, в пространстве маленьком.

Впрочем, обучавшимся в академии мальчишкам всё это было неизвестно и, по большому счёту, неинтересно. Они уже были способны прикурить от огонька на ладони, а лучшие – и разжечь огонь в камине без помощи огнива, что наполняло мальчишеские сердца заслуженной гордостью, поддерживающей впитанную с материнским молоком дворянскую спесь и чувство собственного превосходства. Будущая боевая элита империи видела впереди лишь торный путь к успеху и процветанию.

Поголовно дворяне, пусть пока бедные и незнатные, они пренебрежительно посматривали на остальных, ещё не понимая, что через двадцать лет жена из презираемых ими сейчас водниц или целительниц будет представляться даже не мечтой всей жизни, а единственным спасением.

Впрочем, среди них присутствовало несколько баронетов и даже целый виконт, единственный сын графа Кузяка, и с этими личностями вполне могли возникнуть проблемы, которые, впрочем, Внук пока что не счёл достойными внимания.

Зато достойной внимания оказалась герцогесса Натайнлайн, Кимбертина Ревердансовна, заклятая подруга Сейлы. При первой встрече парень даже не сумел сдержать судорожный вдох. «Милая Кимочка» впечатлила. Да что там, сразила наповал! Если бы Дед в своё время целенаправленно не готовил приемыша к противодействию «медовым ловушкам», мог бы и пустить слюни, а после хвостиком телепаться за предметом воздыхания, жадно ловя случайные взгляды.

Но Дед этот момент не упустил. А потому Внук быстренько разобрался с дыханием, ещё раз оглядел девушку и разложил ситуацию по полочкам.

Хороша, безусловно. И личико, и фигурка, и смотрящие прямо в душу синие глазищи. Обхват бёдер, размер груди, длина ног и шеи, всё «в пропорцию». Однако, если подходить непредвзято, среди селянок и бордельных девочек попадаются и подобные экземпляры. Конечно, первых следует сначала хорошенько вымыть, а со вторых счистить боевую раскраску, но с дворянками заморочек побольше выйдет. А если вспомнить Танечку из столичного «Дома толерантности», то Кимбертине Ревердансовне придётся постараться, чтобы удержать первенство.

По большому счёту, Натайнлайн – самая обычная красавица – герцогесса. Среди герцогесс таких двенадцать штук на дюжину. Или около того. Правда, одиннадцать из этих двенадцати, как правило, не блещут интеллектом. Кима же пока дурой не казалась. Но это пока, дальше видно будет.